Женское монашество

Женское монашество в России XVII–XIX веков

Значительное увеличение числа женских монастырей в XIX веке нельзя объяснить одним только подъемом аскетических настроений у русских женщин; это было не только проявление религиозных исканий. Духовные искания были очень значительны, но то обстоятельство, что эти искания не вышли за рамки монастырской жизни, объясняется влиянием старчества. Определенное значение имели также чисто исторические и культурные условия развития русского общества второй половины XIX века.

“Реформы Петра Великого, проводившиеся с целью европеизировать Россию, принесли изменение в положении женщины в семье и в общественной жизни. Хотя эти изменения в разных слоях народа проявлялись медленно и по-разному, все же следствием их везде было усиление стремлений женщин к самостоятельности и к образованию. О том, что эти стремления могли заметно повлиять на общественную жизнь, свидетельствует та роль, которую сыграла русская женщина в духовной истории России уже в начале 2-й четверти XIX столетия” 1.

Стремление к образованию, так сильно охватившее во второй половине XIX века все слои русского народа, могло быть удовлетворено и в монастыре. Именно женские обители развернули в эту эпоху широкую деятельность в области народного просвещения, что до сих пор не получило достойного освещения в научной литературе. Они с успехом занимались также социально-благотворительными делами, которые всегда были близки сердцу русской женщины. “Русская крестьянская девушка в повседневном монастырском быту находила для себя такие занятия, которые были ей хорошо знакомы и в родительском доме: всякого рода домашнюю и хозяйственную работу. Можно утверждать, что поступление в монастырь давало удовлетворение ее духовным исканиям, не требуя радикальной перемены в образе жизни, при этом ее общественное положение повышалось, а вся ее жизнь обретала глубокий смысл” 2.

Русскую Церковь часто обвиняли в том, что она мало делала в сфере культуры. В ответ можно сослаться на успешную просветительскую и благотворительную деятельность женских монастырей. К сожалению все было прервано в тот момент, когда деятельность эта приобрела твердую почву под собой. После секуляризации 3 1764, 1786 и 1788 годов к концу 80-х гг. XVIIIвека во всей России насчитывалось лишь 80 женских монастырей (75 штатных и 5 заштатных), а в 1810 г. было уже 94 женских обители, что можно принять за исходную точку для оценки стремительного роста их числа в XIX веке. Через четыре десятилетия, в 1855 г., насчитывалось уже 129 монастырей (97 штатных и 32 заштатных) с 2508 монахинями и 6606 послушницами 4.

Социально-благотворительная деятельность играла главную роль в жизни женских обителей и была гораздо обширнее, чем в мужских монастырях. Объясняется это не одним только различием между мужской и женской натурой, но и тем, что многие женские монастыри выросли именно благодаря своей социально-благотворительной миссии, стали в этом отношении примером для других обителей и обрели признание и любовь народа.

В 1887 г., например, российские монастыри содержали 93 больницы и 66 приютов для престарелых, две трети которых приходились на женские монастыри; при этом мужских монастырей было тогда 469, а женских только 202 (отчет за 1887 г.). В 80–90 гг., в эпоху Александра III (1881–1894), когда правительство поощряло учреждение церковно-приходских школ, почти во всех женских монастырях открывались такие школы, обычно для девочек, и всегда на средства самих монастырей 5.

Большинство новых женских монастырей, появившихся в XIX столетии, выросло из общин. Эти общины, за очень редким исключением, придерживались общежительного устава. Возникали они всегда по почину отдельных подвижниц. Женщины и девушки собирались вместе за каким-нибудь рукоделием, которое начиналось и заканчивалось общей молитвой; за работой грамотные читали аскетические книги: жития святых и др. В конце концов, складывалась община с совместным проживанием сестер. Они жили на выручку от продажи изделий своего изготовления. Общая молитва постепенно приводила к введению правильного монастырского богослужения, Божественную литургию совершали священники из близлежащих приходов. Наконец, сестры обращались в Синод с прошением преобразовать их общину в женский монастырь 6.

В истории духовного окормления русских женщин совершенно особое место принадлежит преподобному старцу Серафиму Саровскому. Казанская Дивеевская община, возникшая в 1780 году, на протяжении многих лет в своей внутренней религиозно-аскетической жизни самым тесным образом связана была с преподобным Серафимом. Он основал еще одну, девичью общину — Мельничную. В 1842 году они слились в Серафимо-Дивеевскую общину, которая позже, в 1861 году была преобразована в Серафимо-Дивеевский женский монастырь. Еще два женских монастыря в этой местности духовно окормлялись преподобным Серафимом: Покровский (в городе Ардатове) и Спасо-Зеленогорский. Все эти обители были широко известны строгостью соблюдения монастырского устава: совершенным общежитием, аскетическим деланием и неукоснительным исполнением богослужебного устава; особенно знаменит был Серафимо-Дивеевский монастырь 7.

Сердцу еще одного великого старца XIX века — преподобного Амвросия Оптинского — близко было попечение о духовной жизни благочестивых женщин. Он был основателем сестринской общины в Шамордине (в 15 км от Оптиной пустыни). Многие годы он духовно окормлял общину и скончался во время своего приезда в Шамордино в 1891 году.

Подобно тому как Дивеевский монастырь вверил себя духовному руководству преподобного Серафима, Шамординская сестринская община, основанная старцем Амвросием, пребывала под его окормлением.

Духовным окормлением русских женщин занимались не только упомянутые старцы. Было еще много других достопочтенных и строгих подвижников, деятельность которых оказывала большое влияние на духовную жизнь их современниц; они окормляли своих современниц либо при личном общении, либо с помощью писем. Письма лучше, чем напечатанные сочинения, отражают многообразие жизни пишущего, дают корреспонденту особенно благоприятную возможность открыть свою душу — что свойственно было русским не только в 30–40-е годы XIX века, но и в более позднее время, — а в ответе на письмо можно было проявить особую доверительность, убедительность и чуткость. Многие старцы очень часто, особенно в общении с женщинами, руководили благочестивой душой имен­но через письма; значит, такая религиозно-аскетическая педаго­гика находила отклик у адресатов, которые иначе бы не отва­жились раскрыть себя перед духовником.

В этой связи совершенно необходимо упомянуть имя еще одного подвижника — святителя Феофана Затворника, воздействие которого на религиозную жизнь русских людей было очень велико. В его деятельности обнаруживаются две особые черты, не характерные для вышеназванных старцев. Мы видим здесь иной тип старческого окормления. В то время как у других русских старцев главным в духовно-аскетическом руководстве было непосредственное, личное общение, епископ Феофан окормлял своих духовных чад, и особенно духовных дочерей, переписываясь с ними. С одной стороны, это вызвано было самим его подвигом затворничества, с другой стороны, Святитель по своему характеру расположен был к литературной деятельности и свои представления об основах христианской жизни пытался развернуть в целостной религиозно-аскетической системе. Кроме того он получил философское и религиозное образование в Духовной Академии (в Киеве 1837–1844 гг.) и свои научно-богословские занятия не прекращал и в затворе в Вышенской пустыни. Поэтому воздействие епископа Феофана в основном, если не исключительно, распространялось на образованных людей, на русскую интеллигенцию, в среде которой во второй половине XIX столетия наблюдались разные течения религиозной мысли, и в особенности на женщин. Можно утверждать, что сочинения Святителя очень многих женщин подвигли на поступление в монастырь и повлияли на строй жизни тех, которые остались в миру.

Среди множества его сочинений особенно знаменита и широко распространена его книга “Путь ко спасению”. Впервые она вышла в 1868 году и впоследствии выдержала много изданий. Известны также “Письма о христианской жизни” (собра­ние писем к княгине П. С. Лукомской), которые напечатаны были в 1860 году. Сейчас эта книга вышла в немецком переводе. Переводчик и издатель “Писем” отмечает, что епископ Феофан “хотел дать направление духовной жизни человека и пример христианского устроения души. Его письма содержат советы о христианском образе жизни <…> Эти письма обладают особым очарованием, поражают свежестью чувства, сердечным участием, простотой и кристальной ясностью мысли; они дают возможность изнутри увидеть саму суть русского благочестия” 8.

В расцвете женских монастырей главную роль сыграл личный почин подвижниц. Именно эти подвижницы — их было немало — способствовали утверждению истинно монашеского устройства жизни в тех обителях, где они жили. Некоторые из них заслуживают особого внимания.

У истоков подвижничества русских женщин, их любви к ближнему и преданности Богу мы видим образ Иулиании Оссориной (или Осоргиной; †1605). Своим личным благочестием она не особенно отличалась от других женщин, но удивительны были ее социально-благотворительные труды: она ухаживала за заразными больными, раздавала милостыню вплоть до того, что сама вынуждена была голодать; от этого образа веет духом, не характерным для нравов конца XVI века, но зато сближающим его с образами многих русских подвижниц XIX столетия 9.

Одной из таких инокинь была игумения Феофания (Готов­цева; *1787–†1866). Родилась она в дворянской семье древнего рода, воспитывалась в Екатерининском институте благородных девиц в Петербурге, причем отличалась особыми успехами в изучении иностранных языков. Она вышла замуж за генерала А. С. Готовцева. Но замужество ее продолжалось только два дня: мужу было приказано отправиться на фронт (это было в 1809 году, во время русско-шведской войны), где его настигла пуля. Ее маленькая дочь умерла в четырехлетнем возрасте, и Готовцева через несколько лет после этого (в 1818 г.) поступила послушницей в Горицкий женский монастырь вместе с 12-ю своими крепостными девушками. В 1837 г. она приняла иноческий постриг и схиму. Еще послушницей Готовцева многие годы переписывалась со старцем Феофаном Соколовым из Кирилло-Новоезерского монастыря, и ее аскетические воззрения, а также ее старания о введении в монастыре общежительного устава связаны с этой перепиской, ибо старец Феофан был одним из самых ревностных приверженцев иноческого общежития. В 1845 г. монахиня Феофания (свое иноческое имя она приняла в память о старце Феофане) получила приглашение от императора Николая I представиться ему. Император попросил Феофанию основать в Петербурге женский монастырь со строгим общежительным уставом, а ее саму повелел назначить игуменией. Так в 1845 году появился Новодевичий Воскресенский монастырь, в котором игумения Феофания до самой своей кончины (1866 г.) подвизалась с неутомимой энергией и большим успехом. С самого начала Воскресенский монастырь, находясь под покровом императорской семьи (игумения пользовалась большим уважением при дворе и была восприемницей нескольких великих княжен), отличался большим размахом социально-благотво­рительной деятельности. Монахини и послушницы (в конце XIXв. число их превышало 300 человек) трудились в различных мастерских. Они вышивали золотом и жемчугом, изготовляли обувь и священнические облачения, стирали белье для сиротских приютов и домов престарелых. В конце XIX в. монастырь открыл школу для девочек, училище, выпускавшее народных учительниц, школу для мальчиков и прекрасную золотошвейную мастерскую 10.

В совсем другом крае России и в не столь благоприятных условиях не меньшими трудами отличалась схиигумения Феофания Сидорова. Она была родом из Вологды, из небогатой купеческой семьи. Родилась она в 1800 г., вышла замуж за состоятельного купца Сидорова, но вскоре овдовела (1827 г.). Более 20 лет она странствовала из обители в обитель, совершила паломничество и по святым местам Палестины. Все свое имущество благочестивая вдова пожертвовала на церковные и благотворительные нужды. Лишь в возрасте 60 лет она решилась, наконец, принять иноческий постриг на севере, в Холмогорском женском монастыре, впоследствии упраздненном, и через пять лет даже приняла великую схиму с именем Феофания. Год спустя ее назначили игуменией в ту пору небольшого женского монастыря в городе Шенкурске на берегу Белого моря. 14 лет управляла она монастырем; при ней в обители стали строго исполняться все правила общежительного устава. В 1880 г. мать Феофания заболела; часто и подолгу была прикована она к постели, но все равно оставалась главной духовной наставницей инокинь. Скончалась она в глубокой старости в 1888 г. Этот северный монастырь, расположенный в пустынной тундре, известен был строгостью устава и жития инокинь; в 1900 г. в нем спасалось 36 монахинь и 86 послушниц 11.

И еще одна фигура из этого же мира — игумения Филарета, урожденная Варвара Шлиппенбах, наполовину немка. Подобно Феофании Готовцевой, она вышла из дворянства; закончила Петербургский Патриотический институт благородных девиц, совсем молодой девушкой стала послушницей древнего, основанного еще в XII столетии знаменитого Свято-Духовского монастыря в Новгороде; позже она переселилась в Киев, во Флоровский монастырь и в 1848 г. приняла иноческий постриг. 8 лет занималась она педагогической деятельностью — руководила школой для девочек-сирот (из семей духовенства) при Михаило-Архангельском монастыре в Одессе. В 1858 г. Филарета Шлиппенбах была назначена игуменией Лебединского Николаевского монастыря около города Чигирина Киевской губернии. Там она организовала воскресные школы для крестьянских детей, школу для девочек и училище иконописания. В 1875 г. она скончалась в самом разгаре своей благотворительной деятельности 12.

“Записки” игумении Таисии Солоповой раскрывают перед нами внутреннюю жизнь женских монастырей второй половины XIX века. Из ее повествования видно, какое значение для правильного устроения монастырской жизни имела аскетическая традиция. “Записки” свидетельствуют о том, что в женских монастырях, как и в мужских, подвижничество черпало свои духовные силы либо в народном благочестии, либо в аскетической традиции. Все христианские подвижники, известные из истории церковной жизни России, духовно питались из этих двух источников 13.

Особый расцвет иноческого аскетизма наблюдался в Серафимо-Дивеевской обители Нижегородской епархии. Возможно это был отблеск духовного подвига преподобного Серафима Саровского, который явил собой вершину русского благочестия XIX века.

В кругу подвижниц, сложившемся под влиянием преподобного Серафима Саровского, самой характерной чертой была совершенная преданность Богу. В своем духовном окормлении преподобный Серафим особое значение придавал молитве и духовной любви к ближнему. Из истории Серафимо-Дивеевского монастыря мы видим, что Преподобный, может быть, больше, чем другие старцы, занимавшиеся духовным окормлением женщин, требовал от своих духовных дочерей аскетического делания. Не исключено, что в монастыре для этого была уже уготована почва, что там существовала аскетическая традиция, которую он продолжил, ибо крепкое основание для аскетического делания заложено было еще основательницей и предстоятельницей общины, монахиней Александрой Мельгуновой, которую Преподобный знал лично. Образы юродивой во Христе Пелагеи Серебряковой (†1884) и других насельниц обители говорят о том, что и после преставления святого аскетическая традиция не угасла, а была продолжена 14.

“Жизнеописания отечественных подвижников благочестия XVIIIи XIXвв.” знакомят нас со многими другими русскими подвижницами: игуменией Дорофеей из Знаменского монастыря под Тамбовом (том за январь); игуменией Антонией из Сретенского монастыря под Каширой Тульской епархии (там же); монахиней Дорофеей из Иоанновского монастыря в Москве (февраль); схимонахиней Авраамией из Сретенского монастыря под Каширой (февраль); схимонахиней Марфой из Арзамасского монастыря Нижегородской губернии; двумя затворницами, Марфой и Евдокией, из Харькова (март); схиигуменией Олимпиадой, настоятельницей Алексеевского монастыря в городе Арзамасе Нижегородской губернии (август); монахиней Елисаветой из Сретенского монастыря под Каширой (сентябрь); монахиней Иларией Кобелевой (*1810–†1892), которая в возрасте 13 лет поступила послушницей в Курский Троицкий женский монастырь, через 19 лет суровой подвижнической жизни приняла постриг, провела в этом монастыре 70 лет и все время беспрерывно занималась благотворительной деятельностью.

То обстоятельство, что некоторые подвижницы, как мы видим, вышли из одного и того же монастыря, свидетельствует о сохранявшейся там живой аскетической традиции 15. И так было во многих женских обителях России в обозначенный период.

Примечания

Просмотры: 2 522

Решила откликнуться на приглашение для «бывших» делиться опытом «новой» жизни. Хотя я свои мысли не могу ограничить сугубо личным опытом.

Я пессимистично смотрю на будущее русских монастырей, уже существующих и тех, что еще успеют открыться на тех же основаниях, а также на обозримое будущее РПЦ. И если мирским людям, разочаровавшимся в этой организации и уходящим из нее, непросто бывает, разочаровавшимся священникам в разы сложнее, то монахам, у которых больше просто вообще ничего нет, — сами понимаете. А ведь рано или поздно вопрос встанет ребром для многих. Немногие крупные монастыри полностью обеспечивают себя сами. То есть подсобное хозяйство — большинством продуктов, а какие-то еще мастерские, цеха, издательства и прочий мелкий бизнес — всем остальным. У меня нет статистики, но по впечатлению от известных более-менее близко монастырей, большинство живут на пожертвования. А когда, наконец, и спонсоры разочаруются в РПЦ и закроют свои карманы, — вот тогда придется неизбежно закрываться и этим учреждениям, особенно небольшим.

Боюсь, что раньше, чем наступят непреодолимые экономические трудности, до многих обитателей монастырей не успеет дойти, куда они все же попали, и зачем там находятся.

Аудиовариант текста:

Несомненно, и с наступлением даже лютейшего голода останется предостаточно вопящих про последние времена, гонения на церковь и веру, и готовых играть мучеников. Но я не об этом.

Я о том, что рано или поздно может появиться буквально на улице большое количество сбитых с толку, замороченных, совершенно десоциализированных, психологически неблагополучных и немолодых людей. Готовы ли адекватно воспринимать таких людей, хотя бы небольшими порциями или поштучно, хотя бы верующие (церковные и нецерковные) сейчас?

Нет. Адекватно — значит понимать, почему они такие, в чем их трудности, в чем они сами виноваты, а в чем обманутые жертвы, и какая помощь им нужна. Хотя я про это уже писала, и «Ахилла» недавно заново опубликовал мою старую статью. Но впечатление такое, что большинство светской публики все равно продолжает думать в стиле «колхоз — дело добровольное, в чем проблема?»

Я по-прежнему думаю, что одной из главных причин похода в монастырь были/бывают неосознанные психологические проблемы и неосознанное желание их решить. Также думаю, что в каком бы монастыре ни оказался человек, он получает изрядное воздействие такого рода, какое принято считать сектантским. К идее и желанию уйти из монастыря приводит серьезный внутренний кризис.

Почему сложно уйти? О некоторых причинах повторюсь.

  • Некуда уходить, нет никакого места, куда можно приехать хоть на время, социальные связи утрачены, никто нигде не ждет.
  • Нет денег, чтоб такое место организовать самому, нет денег на жизнь в первое время, может быть, даже на дорогу.
  • Иногда нет документов на руках, они где-то под замком.
  • Нет адекватного представления о жизни «за бортом» сейчас, спустя много времени (лет) после ухода. Мир очень сильно изменился и продолжает меняться все стремительнее.
  • Нет уверенности в себе, своих силах; в правильности своего решения.
  • Нередко нет образования, точно нет актуального образования, профессии, опыта работы, а также представления о современном рынке труда.
  • Нет нужных вещей, мирской одежды. Если для мужчин внешний вид при приеме на работу и т.п. не очень критичен, достаточно на первый случай снять подрясник и подстричь волосы и бороду, то для женщин тут все гораздо сложнее и дороже.
  • Есть страх неизвестности — огромный.
  • Страх, может быть, внушенный, метафизического свойства («оставишь монастырь — тебя ждут все беды»). «Страх Божий» как испуг и ужас.
  • Страх потерять смысл, картину мира, весь предшествующий опыт («не может быть, чтоб все было напрасно»).
  • Если стаж в монашестве уже большой — страх потерять свою идентичность («если я не монах — то кто я?»).
  • Если монастырь был жестким, «строгим», или было постоянное авторитарное руководство духовного отца/матери, — страх взять на себя ответственность за свою дальнейшую жизнь, за собственный выбор.
  • Страх неустроенности, бедности, бездомной старости.
  • Страх в солидном возрасте оказаться в положении начинающего, молодежи — и в заведомо конкурентно-проигрышном состоянии.
  • У женщин могут быть внутренние препятствия пользоваться косметикой, красить волосы, делать стрижку — вариант страха потерять свою идентичность.

Надо понять, что с уходом из монастыря кризис, его вызвавший, не заканчивается. Могут быть разные варианты дальнейшего развития кризиса. На одном полюсе — перейти в другой монастырь или пойти работать за деньги в такой монастырь, где их платят, с сохранением внешнего вида, стиля общения, спецлексики и всего комплекта внутренних проблем. То есть выдуманный персонаж будет продолжать будто бы общаться с выдуманным богом.

На другом полюсе — заявить, что отныне никакая религия мне больше вообще не нужна, с настойчивостью двухлетки твердить «я сам!», в крайнем выражении — на годы зависнуть в непримиримой борьбе с Богом, религией и церковью, с той же страстью обвиняя во всех личных и мировых бедах того, в существование кого якобы не верит, с какой прежде предавался служению ему.

Повторяю, надо понять, что и то, и другое еще не конец, не разрешение, и хорошо бы поискать помощь, хотя бы полезную информацию по вопросу, чтобы выйти с наименьшими потерями. Полезной информацией могут быть, например, вот эти две лекции (один, два).

Но чтобы смочь воспользоваться этим для помощи себе, надо, как это ни скучно, суметь признать а) неудовлетворительность прежней картины мира и б) свою собственную несостоятельность, происходящую, возможно, из неудовлетворительных отношений с родителями в детстве. (Общеизвестно же, например, что на образ Бога влияет образ родителей, и если родители были авторитарны, то взрослый человек может, страстно борясь против Бога, на самом деле бороться за свободу от родительской опеки). И вот что из этого человек не сможет признать — такой вариант развития кризиса у него и получится. Не знаю, какой хуже.

Не нужно думать, что буквально все монахи и монахини в российских монастырях спят и видят, как бы покинуть обитель, вернуться в мир. Для многих, я думаю, их жизнь привычна и вполне приемлема, они смогли приспособиться и внешне, и внутренне, достичь, так сказать, равновесия. Я не думаю, что какие-либо женские монастыри внутри России построены так, чтобы на самом деле в них спасались, получали духовную пользу — они, в основном, служат системе для другого. Но я думаю, что и в них есть, существуют те, кто с Божьей помощью сумел наличные условия использовать с пользой для души, кто живет с Богом не благодаря, а вопреки системе. Настоящую подвижницу за все свои годы монастырской жизни я видела только одну, в своем первом монастыре. Их точно не много. Оправдывает ли жизнь этих немногих существование большого количества колхозов, тюрем и сект? Видимо, да. Когда Господь не найдет в них больше ни одного праведника, то, наверно, поступит с ними решительно и без снисхождения, как в древности с известными городами.

***

Вкратце расскажу о своем опыте. Ради сестер, с которыми вместе я ушла из монастыря и которые сейчас вновь ведут «правильную» монашескую, то есть монастырскую, жизнь в другом месте, не пишу подробностей. Но для будущей статистики и социологии — любимой идеи главреда «Ахиллы» — это, наверно, и не важно.

После 23 лет монастырской жизни я уже 4 года живу в миру. Первые 3 года жила в качестве сторожа и уборщицы подмосковного дома нашего митрополита — ну, пока владыка в провинции в трудах праведных, за домом ведь глаз нужен. Это был трамплин, начало социализации, реабилитации, поиск психологической помощи. Поскольку нужны были деньги на жизнь, хоть и при бесплатном жилье, нашла работу на клиросе ближайшего храма (я регент). Там же продолжаю петь и до сих пор.

Искала другие, светские работы, но выбор у меня невелик. Возраст почти полтинник, образование когда-то было филологическое, но диплома нет — с середины 4 курса университета духовник послал в монастырь, заявив, что «учеба заведет меня не туда». Это не было насилием, к тому моменту я сама пришла к убеждению, что всё, чем я занималась и жила до сих пор, и чем занималось мое окружение — это ни к чему не нужно и никуда не ведет, это игра в бисер, а настоящая жизнь только в монастыре. Это не было манипуляцией — в монастырь он меня стал посылать с первой встречи, но я упиралась и не собиралась слушаться — до тех пор, пока сама не захотела жуть как. (Правда, решить, стоит ли мне сразу уходить, или закончить учебу, я предоставила ему — послушание все-таки возобладало.) В процессе он посылал меня к о. Иоанну Крестьянкину за советом. И о чем я жалею — это что о. Иоанн не посоветовал мне (как советовал другим в письмах) сначала окончить университет. Сейчас при наличии даже давнишнего диплома мне было бы легче получить второе, более актуальное, образование, пройти переподготовку и т.п. Работать продавцом, или даже администратором какой-нибудь конторы я, будучи крайним интровертом, неспособна.

В общем, подходящая для меня работа нашлась на том же клиросе, только в Москве, в выходные дни от основного храма. Ездить далеко, но платят там больше.

Но ежедневные службы на приходском клиросе это совсем не про молитву и духовную жизнь. Как оказалось, это небезопасно даже психологически. Сначала относилась к службе как к богослужению, молитве, пыталась молиться (в первое время прихожане мне часто комплименты расточали, как клирос стал молитвенно петь, благодарили наперебой). А реально храм — это вовсе не место молитвы, это просто клуб местных тетенек и бабулек, которые приходят пообщаться; пообщаться между собой в алтаре и с кем-нибудь в храме приходят и отцы; пообщаться в алтаре приходят по выходным и целый отряд алтарников, — и от всего этого общения почти всегда стоит в храме гул и происходит масса дел, не имеющих прямого отношения к службе.

Прямо рядом с клиросом происходит исповедь, вслух с обеих сторон, так что часто не слышно не только возгласов из алтаря, но и саму себя. (Микрофонов нет, это вам не Москва.) Имеют место и другие странности современной церковно-приходской жизни. Поэтому со временем не только всякая молитва выветривается, но встает реальная угроза выгорания. Чтобы не выгореть дотла, пришлось включить цинизм и относиться к клиросу сугубо как к работе ради денег, а от странностей внутренне отстраняться, то есть выключать чувства вообще.

Через три года владыка меня вместе с другими «не совсем ушедшими» сестрами послал в новый монастырь — очередные живописные руины восстанавливать. Я там прожила полтора месяца. Не увидела, зачем продолжать: если ради монашеской жизни, — монашескую жизнь я представляю иначе. Очередная дисфункциональная семья мне не нужна. Конечно, все из лучших побуждений. Но система та же, психологические проблемы на старте те же, осознанность этих проблем и собственных мотивов нулевая. Поэтому со временем вполне может получиться обычный небольшой адок, как везде. Возможно, не для всех, но для меня точно. По опыту знаю, что начальствующие лица рано или поздно начинают видеть во мне конкурента или еще какую-то угрозу для себя. Ну, и стараются держать на положении младенца на горшке.

В общем, я ушла насовсем, вернулась в Подмосковье, теперь уже не во владыкин дом, а на квартиру, где и живу уже год. Прохожу психотерапию, заканчиваю курс английского, занимаюсь еще на одном онлайн-курсе, не для профессии, а для восстановления своих мозгов, пардон, нейронных связей — деградация за время монастырской жизни и несколько лет тяжелой депрессии была такой, что и до сих пор не восстановилась. У меня пострадала скорость, это мешает не только по жизни, но и в плане профориентации. Конечно, я знаю о работе в интернете, в моем случае она просто напрашивается. Но к сожалению, я все делаю слишком медленно: думаю, говорю, сочиняю, печатаю. Скорость совсем не конкурентная.

О других ушедших в разное время сестрах знаю немного. Не могу сказать, кого больше: нашедших подходящий для себя другой монастырь, устроивших мирскую жизнь благополучно и семейно, или живущих в миру, но неблагополучно. Знаю, что из тех, кто пускался на поиски монастыря мечты, многие сменили очень много мест. Также знаю, что те, кто остался в миру и категорически не хотел больше ни в какой монастырь, с годами нередко возвращаются или в первый, где постригались, или в какой-нибудь наиболее подходящий по совокупности параметров.

***

Почему долго и упорно ищут «хороший», т.е. подходящий, терпимый монастырь? Почему после многих лет в миру возвращаются все-таки? Причина вовсе не в неврозах и психотравмах. Негде и не на что жить.

Благополучное устройство в миру зависит в первую очередь от возраста «возвращения». Если немного за 30, то перспективы совсем другие, чем если 45-50-60. Затем, зависит от монастырского стажа — на сколько лет человек оказался в замкнутом во всех смыслах пространстве, насколько он, соответственно, десоциализирован, потерял профессиональные навыки (если они были) или способность обучаться и адаптироваться, и, нередко, здоровье. И также от того, насколько всерьез для него монашество. Кроме того, я думаю, что мужчинам вообще легче, монахи в мужских монастырях не особо надрываются в трудах и здоровье, соответственно, лучше сохраняют. Если возвращаются в мир монахи начальственные, благочинные-экономы-казначеи (кроме Юрия Гурова мне известны еще несколько таких), то у них за время начальственно-хозяйственных послушаний, во-первых, выветриваются все восторги, иллюзии и надежды на духовную тему, во-вторых, могут уже появиться немалые социальные связи и деловой опыт, которые помогают впоследствии. Также и психическое здоровье в мужских монастырях (если в среднем брать) легче сохранить, чем в женских. Мне приходилось читать истории про игумена-невротика, всякое бывает, конечно. Но женский монастырь в гораздо большей степени семья, чем мужской, и почти всегда семья дисфункциональная, и увернуться возможности нет. В этой бочке, каким бы ты ни был огурцом изначально, непременно просолишься.

Если для уходящего из монастыря монашество всерьез, а только наличная монастырская жизнь невыносима, то варианты мирской жизни всегда самые скромные, даже убогие, неблагополучные, и что хуже всего — без перспектив на старость. Думаю, что мысль об этом больше всех других причин удерживает многих от ухода из монастыря. Для монахинь очень распространенный вариант — работа в крупных мужских монастырях, где платят хоть какие-то деньги. Еще, слышала, популярная профессия — сиделки с проживанием. Но вот одна сестра из моего первого монастыря, много лет таким образом ухаживавшая за «бабушками», в этом году вернулась в монастырь. Ей за 60, сама уже «бабушка», сил на такую работу и на бездомную жизнь уже нет.

Для меня самой этот вопрос открыт. Сколько я смогу еще так петь на клиросе и на это жить? Карьеру в новых областях в моем возрасте иногда начинают, но с другими условиями на старте, в первую очередь, внутренними. Потом, даже если было бы жилье, нам не светит такая пенсия, на которую можно было бы хоть как-то прожить в миру, и уже нет времени зарабатывать собственные капиталы на старость. Нет времени и брать и выплачивать кредиты на жилье.

Я думаю, что уход монаха/монахини из монастыря почти в любом случае трагедия для него самого. Это не будет трагедией только тогда, когда изначально не было или почти не было веры, когда был поход за приключениями, или выбор православнутой мамы. Даже в случае невротического страха нарушить принудительное «благословение» старца получается беда, которая может растянуться на долгие годы, — но с этим может помочь хороший психотерапевт. А в тех случаях, когда была вера и собственный выбор, получается в итоге трагедия, в античном смысле этого слова, когда сталкиваются две взаимоисключающие правды. С одной стороны — желание жить с Богом и в сообществе единомышленников ради Бога. С другой — из трех вариантов того, что у нас называют монастырями: колхоз, тюрьма и секта — все худшие. С одной стороны — на монашеском постриге обещают «претерпети всякую тесноту и скорбь иноческаго жития Царствия ради Небеснаго», «алкати и жаждати, досаду же подъяти и укоризну, поношение же и гонение, и инеми многими отяготитися скорбьми, имиже сущий по Бозе живот начертавается». С другой стороны — в какой-то момент (и хотелось бы понять, в какой) послушание в его современной русской версии превращается в разрушение личных границ, а потом в разрушение личности, и приводит не к духовной пользе, а к тяжелым психологическим проблемам. С одной стороны — в том же чине пострига всячески подчеркивается свободный личный выбор и строгая ответственность за него (постригающий долго и неоднократно убеждает хорошо подумать, спрашивает, «вольною ли своею волею, не от некия ли нужды или насилия» приходит соискатель, так как Бог будет судить не по тому, что ты обещал, а по тому, как исполнил, и прямо сейчас и здесь Господь со всеми небожителями внимает твоим словам, о которых тебя спросит в Свое Второе пришествие), то есть снятие ответственности за данные обеты ни при каких обстоятельствах не предусмотрено. С другой стороны — если личность оказалась разрушенной, то кто, какой субъект в итоге будет отвечать Богу?

Для полноты картины упомяну еще об одном мотиве похода в монастырь. Лично знаю сестер шесть, в разных местах, из таких, о которых обычно в миру говорят «мужик в юбке». По крайней мере, для некоторых из них (знаю из первых уст) главной причиной было желание обрести общественно-приемлемый статус, когда неумолимая ориентация не позволяет создать нормальную семью, а имеющиеся все же религиозные убеждения — «ненормальную». Оставаться в одиночестве кому «нестатусно», кому невыносимо. Такие сестры обычно никуда не уходят, если кто и ушел из одного монастыря, то почти сразу в другой. Как-то приспосабливаются и живут без трагедий, возможно, потому, что изначально не ударялись в посты, молитвы, смирение и послушание.

Впрочем, знаю одну такую, очень сильно «ударившуюся». Она мне лично говорила, например, что покойная старица Сепфора (из Клыково) ни много ни мало перед смертью передала ей свою молитву. Эта сестра в конце концов выбилась даже в игумении. Ничего, что после ее назначения из монастыря ушли все сестры, которые еще были способны ходить (в том числе и я), а потом она сама выгнала еще несколько старушек из оставшихся. Ничего, что анекдоты о ее новых пассиях из числа приближенных сестер и новых послушниц ходят по округе. Зато она со спонсоршей духовная сестра, стройка монастырского собора идет в нужном направлении, и дань в епархию платится исправно — а что еще начальству нужно?

Окончание следует

Фото Александра Петросяна

§ 14. Монастыри и монашество в XIX веке

В XIX веке у русского правительства складывалось иное, в сравнении с XVIII столетием, отношение к монастырям. В народном благочестии, в Православии, в монашестве власти научились видеть одну из самых твёрдых духовных опор государства. Император Александр I часто посещал православные обители и беседовал с духовно опытными подвижниками и старцами. В 1812 году монах Александро-Невской Лавры Авель предсказал ему взятие Парижа. В 1816 году в Киеве царь исповедовался у иеросхимонаха Вассиана, в 1823 году в Ростовском Спасо-Яковлевском монастыре Александр I посетил иеромонаха Амфилохия, в 1825 году в Александро-Невской Лавре он беседовал со схимником Алексием. Он посещал также Валаамский монастырь, где беседовал с известным подвижником старцем схимонахом Николаем. К монастырям благосклонно относились Николай I, и Александр III.

На протяжении всего XIX века открывались новые и восстанавливались ранее упразднённые обители. В 1828 году возобновлён был Дивногорский Успенский монастырь в Воронежской епархии, в 1844 году — Святогорская Успенская пустынь в Харьковской, в 1850 году восстановили Нило-Сорскую пустынь, а в 1886 году — Межигорский монастырь под Киевом. В 1881 году право возобновлять и открывать новые монастыри передано было правительством Синоду.

Монастырские штаты 1764 года включали 225 монастыре с 5105 монашествующими, кроме того, удалось сохранить ещё 161 заштатную обитель. Но уже к 1810 году число монастырей в России увеличилось до 452, в 1836 году их было 461, в 1855 году — 544, в 1881 году — 560, в1889 году — 631 и в 1907 году насчитывалось уже 970 монастырей (522 мужских с 24144 насельниками, и 448 женских с 65989 насельницами). Таким образом, за столетие количество монастырей выросло более чем в 2 раза, а число монашествующих с 1764 по 1907 годы увеличилось почти в 18 раз.

Из первоклассных монастырей четыре самых знаменитых именовались Лаврами — Киево-Печерская, Троице-Сергиева, Александро-Невская (с 1797 года) и Почаевская Успенская (с 1833 года). Настоятелями Лавр состояли местные архиереи, а управлялись они наместниками и духовными соборами. 7 монастырей считались ставропигиальными и находились в ведении Святейшего Синода: Новоспасский, Симонов, Донской и Заиконоспасский в Москве, Воскресенский в Новом Иерусалиме, Соловецкий на Белом море и Спасо-Яковлевский в Ростове Великом.

Гораздо благополучнее, чем в первые годы после секуляризации церковных земель, складывалось материальное положение монастырей. Уже по указу 1805 года монастыри получили право приобретать ненаселённые участки земли в дар и по завещанию, но на покупку земли по-прежнему каждый раз требовалось особое разрешение высочайшей власти, но указ 1835 года предоставлял епархиальным кафедрам и монастырям право покупать участки размером до 300 десятин. Из казны монастырям выдавались денежные пособия и строительные материалы. Особым преимуществом пользовались монастыри в западных областях России, пострадавшие от католической и униатской экспансии. Некоторым обителям предоставлялись особые льготы: Валаамский монастырь получил право беспошлинного провоза товаров через границу.

Материальное положение монастырей улучшалось и благодаря пожертвованиям от благотворителей из разных сословий, особенно от купцов. Купцы дарили и завещали монастырям на помин души не только деньги, но и иконы с золотыми и серебряными окладами и с камнями, парчовое облачение, колокола, строили за свой счет монастырские церкви, корпуса келлий. Пожертвования поступали от богатых помещиков, а еще чаще помещиц. Графиня Орлова-Чесменская в 1848 году завещала 340 обителям более 1,5 миллиона рублей: по 5 тысяч на каждый монастырь. Немалую часть монастырских доходов составляли доброхотные приношения благочестивых простолюдинов крестьян, мещан, мастеровых.

В XIX веке монастыри с большим размахом развернули строительные работы: возводились новые просторные храмы, кирпичные корпуса келлий и хозяйственных помещений, гостиницы для богомольцев. О былой нищете и разорении, которое пережили русские обители в XVIII столетии, к середине XIX века остались лишь смутные воспоминания.

Содействуя внешнему благоустройству монастырей, духовная власть и правительство издавали постановления, направленные на упорядочение их внутренней жизни. Этими постановлениями предусматривалась осмотрительность в принятии послушников и постригах, пресекалось пьянство, регламентировалось правило отпуска монашествующих, поддерживался общежительный устав, запрещалось производить сборы пожертвований в увеселительных заведениях.

Рост благосостояния монастырей позволил им проводить широкую благотворительную деятельность. Они строили школы для крестьянских детей, открывали детские и странноприимные дома, больницы, богадельни. Троице-Сергиева Лавра, кроме обычных благотворительных учреждений, содержала школы: иконописную, певческую и ремесленную. Успех монастырей в благотворительном делании оказался тем прочнее, что это слежение монашества миру было не исполнением повинности, которая возлагалась на иноческую братию указами Петра и его преемников, а добровольным делом. Особенной ревностью в благотворительном подвиге отличались женские обители, число которых в XIX веке значительно выросло. В первой половине столетия религиозное одушевление захватило немалую часть дворянского общества, что привело к умножению постригов среди девушек и вдов из дворян. После реформ 60-х годов перед одинокими крестьянками, освобожденными от крепостной зависимости, открылись почти беспрепятственные возможности для поступления в монастыри. В монастыре крестьянская девушка или вдова находила обстановку, близкую ее сердцу: монастырские послушания были похожи на ее домашние хозяйственные работы.

Женские обители, как правило, были беднее мужских. Даже штатные монастыри получали скудную помощь из государственной казны, а большинство женских монастырей числилось за штатом. Почти все новые женские обители создавались по личному почину их первоначальниц. Многие из них выросли из сестрических общин. Эти общины начинались с собраний верующих девушек за каким-нибудь рукоделием, которое начиналось и заканчивалось молитвой. Грамотные читали вслух жития святых и другие душеполезные писания. Со временем из этих благочестивых «посиделок» складывалась община с совместным проживанием сестер, а общая молитва разрасталась в уставное Богослужение, на которое приглашались священники из близлежащих приходов. Наконец сестры-чернички обращались к архиерею или в Синод с прошением о преобразовании общины в монастырь. Начинались долгие хлопоты: весьма часто у духовной власти возникали подозрения, не заражена ли община сектантскими настроениями. Когда эти подозрения рассеивались и хлопоты увенчивались успехом, то одних сестер постригали в мантию или рясофор, а другие оставались послушницами. Первоначальными средствами для новоучрежденного монастыря служили пожертвования богатых дарительниц или самих основательниц.

Так в 1823 году в деревне Аносине под Москвой возник Борисо-Глебский монастырь. Его основательницей была княгиня Евдокия Мещерская, которая, овдовев через два месяца после замужества, собрала вокруг себя благочестивых крестьянок для общих трудов и молитв. В рукодельном труде княгиня не отставала от своих крепостных. После многолетних хлопот она достигла преобразования общины в монастырь, игуменьей которой Московский архиепископ Филарет назначил саму княгиню, несмотря на ее отказ, дав ей при постриге имя Евгении. Мать Евгения скончалась в 1837 году в возрасте 63 лет. Под ее началом Аносин Борисо-Глебский монастырь прославился высокой аскетической жизнью сестер и широким размахом благотворительности.

Подобным образом возник и Спасо-Бородинский монастырь, основанный М. М. Тучковой, вдовой знаменитого генерала, прославившегося в Отечественную войну 1812 года.

В 1813 году в лесу, в окрестностях Задонска, была построена часовня, возле которой в маленьких избушках поселилось несколько крестьянок из близлежащих деревень. Здесь они проводили время в молитве и труде. В 1860 году по почину крестьянки Е. П. Богатыревой это поселение получило устройство сестрической общины, а еще через семь лет община была преобразована в общежительный монастырь.

Некоторые из общин были основаны под влиянием старцев. В сибирском городке Туринске под окормлением старца Зосимы сложилась одна такая община, но несмотря на хлопоты в Петербурге, старцу не удалось получить разрешения на открытие обители. В 1826 году сестры вместе со старцем приехали в Москву и поселились в доме приютившей их вдовы Бахметивой. Часть своего подмосковного имения вдова пожертвовала на основание монастыря — так появилась Троицкая, или Зосимова пустынь. Уже после кончины старца, наступившей в 1833 году, Зосимова община была преобразована в монастырь с общежительным уставом.

Основателем Дмитриевского женского монастыря в селе Троекурове Тамбовской епархии был пустынно-житель старец Илларион (Фокин). Под окормлением преподобного Серафима Саровского пребывала Казанская Дивеевская община, устроенная еще в 1780 году, а также основанная самим святым «Мельничная» девичья община. Оптинский старец Амвросий был основателем и духовником сестринской общины в Шамордине.

В последней четверти XIX века из женских монастырей особенно знаменит был Свято-Богородский Леснинский, расположенный около современного польского города Бяла. В 1881 году униатский храм в Леснее перешел к православным. Через 3 года после этого вокруг него сложилась сестрическая община во главе с матерью Екатериной, урожденной графиней Ефимовской (1925 в Сербии). Сестры открыли школу для крестьянских детей, в которую принимали не только православных, но и католиков. В 1889 году община была преобразована в монастырь, игуменьей которого стала мать Екатерина. К 1914 году в обители было 20 монахинь и 300 рясофорных сестер и послушниц. Инокини содержали больницу, приют для престарелых женщин, бесплатную амбулаторию, аптеку и даже медицинское училище. Они открыли среднюю школу для крестьян с обучением ремеслам, учительскую семинарию, сельскохозяйственное училище, держали обувную и переплетную мастерские, иконописную мастерскую, развели фруктовый сад и огород, устроили ферму и пасеку. Вокруг Леснинского монастыря сложилось еще четыре общины, тоже посвятивших себя главным образом служению ближним.

О размахе благотворительной деятельности всех вообще русских монастырей говорят такие статистические сведения: в 1887 году монастыри содержали 94 больницы и 66 приютов для престарелых, две трети из этих учреждений приходилось на женские обители. И все-таки благотворительность не составляла и не могла составлять главного содержания иноческого подвижничества.

В XIX веке монашество переживало подлинное духовное возрождение. После ряда катастроф, выпавших на долю монастырей при Петре I, Анне и Екатерине II, они вновь восставали из разрухи как очаги духовной жизни, как живые свидетели неотмирности и святости Церкви. Под духовным руководством учеников «чудного старца» Паисия аскетическое подвижничество возродились в древней Валаамской обители, Саровской и Оптиной, в Глинской и Санаксарской пустынях, в Новоезерском и Николо-Бабаевском монастырях. Во многих монастырях укоренилось старчество, и влияние старцев выходило далеко за монастырские стены, оказывая благодатное воздействие на жизнь всех слоев русского общества. Возрождение аскетического подвижничества в монастырях способствовали многие иерархи-иноки.

Особенной любовью к монашеству отличался Киевский митрополит Филарет (в миру Федор Георгиевич Амфитеатров). Он родился в 1779 году в семье священника Орловской епархии. Образование получил в Севской Духовной Семинарии. Приняв постриг, служил ректором сначала в Севской, потом в Уфимской, и, наконец, в Тобольской Семинариях. В 1813 году его назначили инспектором Московской Духовной Семинарии и архимандритом древнего монастыря преподобного Иосифа Волоцкого. Удостоенный степени доктора богословия, он в 1816 году стал ректором преобразованной Московской Духовной Академии, а в 1819 году — хиротонисан в епископа Калужского. После шести лет преобразования на этой кафедре Синод перевел его в Рязань. Преосвященный Филарет занимал также Казанскую и Ярославскую кафедры. В 1837 году он стал приемником почившего Киевского митрополита Евгения.

Занимая высокое иерархическое положение, он оставался смиренным и кротким монахом, для которого главным делом жизни был молитвенный подвиг. Истинное смирение, совершенное незлобие и любовное отношение ко всякому человеку ему удавалось сочетать с высоки достоинством архипастыря, с разумной требовательностью к подчиненным клирикам. Митрополит Филарет был ревнителем аскетического возрождения. Он, может быть, первым из русских архиереев понял благодатный смысл старческого служения миру и, вопреки предрассудкам многих из своих собратий, видевших в старчестве посягательство на иерархический строй Церкви, всячески поощрял старцев. Еще в бытность Калужским архиереем, он много сделал для укоренения старчества в находившейся в его ведении Оптиной пустыни. В Киеве митрополит Филарет поддерживал тесное духовное общение с известным Печерским подвижником схииеромонохом Парфением.

К синодальной системе митрополит Филарет относился критически, и порой это свое отношение проявлял открыто. После 1842 года он, подобно Филарету, митрополиту Московскому, перестал выезжать в Петербург на заседания Синода, из-за высокого авторитета обоих иерархов обер-прокурор Протасов молча терпел эту их обструкцию.

В отличие от Московского святителя Киевский митрополит не был поборником перевода Библии на русский язык. Не одобрял он и преподавания догматического богословия на русском языке и сам в свое время читал догматику по-латыни, но эта его позиция объяснялась вовсе не западничеством, скорее наоборот, он опасался, что преподавание богословия на общедоступном языке дает слишком широкую огласку еретическим учениям, что послужит соблазном для недостойных людей.

Митрополит Филарет писал не много, но оставшиеся его «Беседы» на 5, 6, 7, 8, 9, 10 и 11 главы Евангелия от Матфея и на Евангелие от Иоанна, строго православные по духу, являются весомым вкладом в отечественную экзегетику. Проповеди святителя отличались сердечностью и искренностью, теплотой веры и глубоким благочестием. Замечательны оставшиеся после него письма.

В народе обоим Филаретам, которые при Николае I были всеми признанными столпами Русской Церкви, усвоили характерные имена: Московского иерарха называли Филаретом Мудрым, а Киевского — Благочестивым. Несмотря на разногласия по ряду вопросов церковной жизни, митрополит Филарет (Амфитеатров) относился с великим почтением к уму и опытности своего собрата и соименника, к глубине его богословских познаний, к безукоризненной строгости и точности его богомыслия. Он говорил, что каждую неделю перечитывает «Пространный катехизис», чтобы проверить свою мысль, сколь строго держится она в границах православного вероучения.

Еще в 1841 году, ревнуя о иноческом подвиге и спасении души, Киевский святитель принял тайно великую схиму с именем Феодосия. Иерарх-молитвенник, иерарх-инок скончался в 1857 году оплаканный своей паствой и всеми благочестивыми русскими людьми, которые любили и чтили его за высоту христианского духа, за чистоту и святость его жизни.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

7 женских монастырей России

Россия славится не только разнообразием своих природных зон, но и культурными, национальными и этническими особенностями их жителей. И одна из главных объединяющих сил – это православная вера. Ведь от Калининграда до Владивостока люди живут по одним и тем же заповедям, а многие из них даже целиком посвящают свою жизнь служению Богу.
Сегодня мы рассмотрим несколько самых древних и интересных женских обителей России.

1. Алексеевский монастырь в Угличе

Православная женская обитель на старинной Огневой горе у Каменного ручья, основанная еще в 1371 году иноком Адрианом, с согласия самого Дмитрия Донского.

Первые каменные строения начали возводить здесь в 1534 году, а после нашествия польско-литовских войск, перебивших всех монахов в 1609 году, была возведена неведомой красоты Успенская Дивная церковь. Здесь же в 1698 году держали бунтовавших против Петра Великого опальных стрельцов.

Также на территории прихода располагается Алексеевская церковь XVI века, полностью переложенная в XIX-ом, и собор Иоанна Предтечи, известный своими потрясающими изразцами.

Собор Иоанна Предтечи

2. Благовещенский Киржачский монастырь

История его основания началась в 1358 году, в котором Сергий Радонежский подвизался со своей братией на киржачской земле. Иноки поставили здесь деревянную церквушку Благовещения Богородицы и несколько скромных келий.

Преемником Радонежского стал Роман Киржачский, приумноживший богатства храма и впоследствии причисленный к лику святых.

К середине XVI века здесь подвизалось уже около сотни монахов, а владения обители вышли далеко за пределы Переславского уезда. В 1764 году она была упразднена указом Екатерины II, однако уже в 1823 году ее восстановление было инициировано императором России Александром I.

Сегодня это действующая обитель, в которой хранится множество православных реликвий, в том числе иконы Благовещение, Спас и Никола.

3. Феодоровский женский монастырь в Переславле-Залесском

Феодоровский монастырь заложен в память и на месте битвы 1304 года между войсками московского князя Юрия Даниловича и тверского князя Михаила Ярославича. Победа москвичей случилась 8 июня в день Феодора Стратилата. В этой битве был убит боярин Акинф, родоначальник знаменитого рода бояр Челядниных.

По рождению сына Феодора в 1557 году царь Иоанн Грозный повелел построить каменную церковь в Феодоровском монастыре Переславля-Залесского. Этот храм в честь Феодора Стратилата стал главным собором монастыря и сохранился до настоящего времени.

До 1667 года монастырь был мужским. Известны имена 31 игумена и 27 игумений монастыря.

В 2004 году, в день празднования 700-летия основания Феодоровского женского монастыря впервые со дня закрытия монастыря в 1923 году было проведено Праздничное Богослужение. Божественную Литургию совершали архиепископ Ярославский и Ростовский Кирилл, архиепископ Курский и другие при стечении огромного количества православных верующих. Был совершен большой Крестный Ход по улицам города Переславля.

В 2006 году исполнять обязанности настоятельницы монастыря стала монахиня Варвара (Чекоткова). С ее назначением в обители отмечаются большие изменения. Сейчас в монастыре живет 20 сестер.

В Введенском храме совершаются ежедневные богослужения, написан новый иконостас, отреставрирован храм Казанской иконы Матери Божией, восстановлена часовня с колодцем.

Сестры несут послушания в церкви, поют на клиросе, читают неусыпаемую Псалтирь, пекут просфоры, трудятся по благоустройству территории, шьют, занимаются рукоделием. Имеется подсобное хозяйство и огороды, где все делается руками сестер.

4. Богоявленский Авраамиев монастырь

Старинная православная женская обитель, основание которой датируется еще концом далекого XI века.

На месте, где до того находилось языческое капище Велеса, Авраамий Ростовский поставил деревянную церковь и основал мужской приход, и лишь к концу XVII века все постройки были переложены в камне и окружены стеной.

Долгое время здесь хранился святой жезл Авраамия, пока его не забрал в поход Иван Грозный.

Когда-то в чуд­ном ви­де­нии пред­стал пе­ред Ав­ра­ами­ем свя­той апо­стол Иоанн Бо­го­слов и дал ему жезл, увен­чан­ный кре­стом, ко­то­рым пре­по­доб­ный со­кру­шил идо­ла. На ме­сте идоль­ско­го ка­пи­ща свя­той Ав­ра­мий ос­но­вал оби­тель в честь Бо­го­яв­ле­ния и стал ее на­сто­я­те­лем. В па­мять яв­ле­ния пре­по­доб­ный воз­двиг храм во имя апо­сто­ла Иоан­на Бо­го­сло­ва.

В период советской власти обитель передали под жилые помещения, а каменную крепостную стену попросту разобрали. С 2004 года эта обитель России возрождена как женская.

5. Николаевский Арзамасский женский монастырь

В конце XVI века на центральной площади основанного Иваном Грозным города Арзамаса поставили храм имени Николая, Мерликийского чудотворца.

Весьма скоро при нем было решено образовать женскую общину, ради чего игумен Сергий даже пожертвовал в этот храм большую резную икону Святителя, которая была знаменита своими целебными свойствами. Храм дважды выгорал, и лишь в 1738 году был перестроен в камне.

До прихода советской власти обитель была знаменита своими рукодельницами, заказы к которым на вязаную обувь приходили со всей России. С 1928 по 1994 год кельи с храмы стояли в запустении, после чего вернулись к Церкви и были восстановлены.

6. Николаевский Клобуков женский монастырь

Эта православная обитель изначально закладывалась как мужская, и свой женский статус обрела лишь после возрождения в конце XX века.

Сведения о ее существовании были найдены в источниках еще XIV века, а с 1420 года там подвизался Макарий Калязинский, над собственноручно выстроенной кельей которого в начале ХХ века была выстроена кирпичная часовня.

Сегодня в этой женской обители России хранятся такие святыни как мощи и рамка святой Анны Кашинской, копия иконы Андрея Рублева Одигитрия, мощи Макария Калязинского и более 200 других святых, а также старинные иконы разных лет.

7. Петропавловский женский монастырь

Основание этой женской обители России приписывают Олегу Брянскому в 1275 году, тем более что в храме до сих пор бережно хранятся частички мощей этого богобоязненного князя.

Как и многие другие, был упразднен указом Екатерины Великой, однако восстановлен как община по просьбам меценатов. На их же деньги в приходе были построены соборный и надвратный храмы, организована богадельня и довольно богатое хозяйство, с садом и скотным двором. Там же работали чеканная и иконописная мастерские, рукодельня, больница и церковная школа.

В советские годы здания обители пустовали, и возродился приход лишь в 2002 году.

В 2004 году был закончен храм во имя святых апостолов Петра и Павла, построенный по образцу одной из новгородских церквей XII века и имеющий высоту 28 метров.

Ныне в монастыре живут монахини. Огород и домашний скот при монастыре обеспечивает их практически всем необходимым. Дважды в день, утром и вечером, монахини совершают крестный ход вокруг монастырского храма.