Заметки о русском

Дмитрий Сергеевич Лихачев

Заметки о русском (сборник)

© Д. Лихачев (наследники), 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство КоЛибри®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Заметки о русском

Природа, родник, родина, просто доброта

Очень много у нас пишется о наших корнях, корнях русской культуры, но очень мало делается для того, чтобы по-настоящему рассказать широкому читателю об этих корнях, а наши корни – это не только древняя русская литература и русский фольклор, но и вся соседствующая нам культура. У России, как у большого дерева, большая корневая система и большая лиственная крона, соприкасающаяся с кронами других деревьев. Мы не знаем о себе самых простых вещей. И не думаем об этих простых вещах.

Я собрал у себя различные заметки, делавшиеся мной по разному поводу, но все на одну тему – о русском, и решил их предложить читателю.

Естественно, что раз заметки делались по разным поводам, то и характер их различный. Сперва я думал их привести к какому-то единству, придать стройность композиционную и стилистическую, но потом решил: пусть сохранится их нестройность и незаконченность. В нестройности моих заметок отразилась случайность поводов, по которым они писались: то это были ответы на письма, то заметки на полях прочитанных книг или отзывы по поводу прочитанных рукописей, то просто записи в записных книжках. Заметки должны остаться заметками: так в них будет меньше претенциозности. О русском можно писать очень много и все-таки нельзя исчерпать эту тему.

Все, что я пишу далее в своих заметках, – это не результат проведенных мною исследований, это только «негромкая» полемика. Полемика с чрезвычайно распространившимся и у нас, и на Западе представлением о русском национальном характере как о характере крайности и бескомпромиссности, «загадочном» и во всем доходящем до пределов возможного и невозможного (и, в сущности, недобром).

Вы скажете: но и в полемике следует доказывать! Ну а разве распространившееся ныне на Западе, да и частично у нас представление о русском национальном характере, о национальных особенностях русской культуры, и в частности литературы, доказано кем-либо?

Мне мое представление о русском, выросшее на основе многолетних занятий древнерусской литературой (но и не только ею), кажется более убедительным. Конечно, я здесь только коснусь этих своих представлений и лишь для того, чтобы опровергнуть другие – ходячие, ставшие своего рода «исландским мхом», мхом, который осенью отрывается от своих корней и «бродит» по лесу, подтолкнутый ногой, смытый дождями или сдвинутый ветром.

Национальное бесконечно богато. И нет ничего удивительного в том, что каждый воспринимает это национальное по-своему. В этих заметках о русском я и говорю именно о своем восприятии того, что может быть названо русским – русским в характере народа, русским в характере природы, городов, искусства и пр.

Каждое индивидуальное восприятие национального не противоречит другому его индивидуальному восприятию, а скорее дополняет, углубляет. И ни одно из этих личных восприятий национального не может быть исчерпывающим, бесспорным, даже просто претендовать на то, чтобы быть восприятием главного. Пусть и мое восприятие всего русского не исчерпывает всего главного в национальном русском характере. Я говорю в этих заметках о том, что кажется для меня лично самым драгоценным.

Читатель вправе спросить меня: почему же я считаю свои заметки о русском достойными его внимания, если я сам признаю их субъективность? Во-первых, потому, что во всяком субъективном есть доля объективного, а во-вторых, потому, что в течение всей жизни я занимаюсь русской литературой – древней в особенности – и русским фольклором. Этот мой жизненный опыт, как мне представляется, и заслуживает некоторого внимания.

Природа и доброта

Как-то приезжала ко мне в Комарово молодая переводчица из Франции. Она переводит две мои книги – «Поэтику древнерусской литературы» и «Развитие русской литературы X–XVII вв.». Естественно, что у Франсуазы много затруднений с цитатами из древнерусских текстов и русского фольклора. Есть затруднения, так сказать, обычные: как передать все оттенки, которые имеются в русском, разные ласкательные, уменьшительные – всю ту вибрацию чувств, которая так хорошо отражена в русском фольклоре в отношении окружающего – людей и природы? Но вот одно место ее уж очень серьезно затруднило. Арина Федосова говорит в одном из своих причитаний о том, что после смерти своего мужа снова вышла замуж:

Я опять, горе-бедна, кинулась,
За друга сына да за отцовского…

Франсуаза спрашивает: «Что же это значит: она вышла за брата своего мужа? За другого сына отца своего прежнего мужа?» Я говорю: «Да нет, это просто такое выражение, Федосова хочет сказать, что у ее второго мужа тоже был отец». Франсуаза еще больше удивляется: «Но разве не у каждого человека есть или был отец?» Я ей отвечаю: «Да, это так, но когда хочешь вспомнить о человеке с ласкою, то мысль невольно кружится вокруг того, что у него были родные – может быть, дети, может быть, братья и сестры, жена, родители. Зимой я увидел, как погиб под грузовиком человек. В толпе больше всего говорили не о нем, а о том, что, может быть, у него дома остались дети, жена, старики… Жалели их. Это очень русская черта. И приветливость у нас часто выражается в таких словах: родненький, родименький, сынок, бабушка…» Франсуаза вспыхивает: «А, вот что это значит! Я на улице спросила одну пожилую женщину, как найти нужную мне улицу, а она сказала мне „доченька“». – «Вот именно, Франсуаза, она хотела обратиться к вам ласково». – «Значит, она хотела сказать, что я могла бы быть ее дочерью? Но разве она не заметила, что я иностранка?» Я рассмеялся: «Конечно же, она заметила. Но она именно потому и назвала вас доченькой, что вы иностранка, чужая в этом городе – вы же ее спросили, как пройти куда-то». – «Ах!» – Франсуаза заинтересована. Я продолжаю: «Если вы иностранка, вы, значит, одна в Ленинграде. Пожилая женщина, называя вас доченькой, не хотела непременно сказать, что вы ее дочь. Она называла вас так потому, что у вас есть мать или была мать. И именно этим она вас приласкала». – «Как это по-русски!»

И дальше разговор пошел о том, где и когда в русской поэзии или в русской литературе ласковость к человеку выражается в том, что у него есть родные. Вот, например, «Повесть о Горе-Злочастии». В ней выражается необыкновенная ласка к беспутному ее герою – мо́лодцу, и начинается она с того, что у молодца этого были родители, которые берегли его и холили да жить «научали». А когда молодцу в «Повести о Горе-Злочастии» становится особенно худо, то поет он «хорошую напевочку», которая начинается так:

Безпечална мати меня поро́дила,
гребешком кудерцы розче́сывала,
драгими порты меня оде́яла
и отшед под ручку посмо́трила,
хорошо ли мое чадо в драгих портах? —
а в драгих портах чаду и цены нет!

Значит, и красивым-то молодец вспоминает о себе с матерью – как мать на него «отшед под ручку посмотрила».

Франсуаза вспомнила, что в ее родном Безансоне поставлены «Три сестры» Чехова и французы очень любят эту пьесу. Ведь и тут речь идет именно о трех сестрах, а не о трех подругах, трех разных женщинах. То, что героини – сестры, это ведь особенно и нужно русскому зрителю, чтобы им сочувствовать, возбудить к ним симпатии. Чехов замечательно угадал эту черту русского читателя, русского зрителя.

И дальше мы стали вспоминать, сколько в русском языке слов с корнем «род»: родной, родник, родинка, народ, природа, родина… И «порода» – лучшее, что дает природа в совокупных усилиях с человеком. Даже камни принадлежат к какой-нибудь породе.

Слова эти как бы сами слагаются вместе – родники родимой природы, прирожденность родникам родной природы. Исповедь земле. Земля – это главное в природе. Земля рождающая. Земля урожая. И слово «цвет» – от цветов! Цвета цветов! Рублевское сочетание – васильки среди спелой ржи. А может быть, голубое небо над полем спелой ржи? Все-таки васильки – сорняк, и сорняк слишком яркий, густо-синий, не такой, как в рублевской «Троице». Крестьянин не признает васильки своими, и рублевский цвет не синий, а скорее небесно-голубой. И у неба сияюще синий цвет, цвет неба, под которым зреют колосистые поля ржи (в этом слове тоже корень, связанный с ростом, урожаем, рождением; рожь – это то, что рожает земля).

Просторы и пространство

Для русских природа всегда была свободой, волей, привольем. Прислушайтесь к языку: погулять на воле, выйти на волю. Воля – это отсутствие забот о завтрашнем дне, это беспечность, блаженная погруженность в настоящее.

Широкое пространство всегда владело сердцами русских. Оно выливалось в понятия и представления, которых нет в других языках. Чем, например, отличается воля от свободы? Тем, что воля вольная – это свобода, соединенная с простором, с ничем не прегражденным пространством. А понятие тоски, напротив, соединено с понятием тесноты, лишением человека пространства. Притеснять человека – это прежде всего лишать его пространства, теснить. Вздох русской женщины: «Ох, тошнехонько мне!» Это не только означает, что ей плохо, но что ей тесно – некуда деваться.

П.а. вяземский – критик пушкинского круга

На правах рукописи

ПОЗДНЯКОВА Ксения Сергеевна

П.А. Вяземский – критик пушкинского круга

Специальность 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Москва-2013

Работа выполнена на кафедре

русской и зарубежной литературы и методики преподавания

филологического факультета

ФГАОУ ВПО

«Белгородский государственный национальный исследовательский университет»

Научный руководитель – доктор филологических наук, доцент

Липич Василий Васильевич

Официальные оппоненты:

Вершинина Наталья Леонидовна, доктор филологических наук, профессор ФГБОУ ВПО «Псковский государственный университет», филологический факультет, кафедра литературы, заведующая кафедрой

Жабина Елена Михайловна, кандидат филологических наук, доцент ФГБОУ ВПО «Московский педагогический государственный университет», филологический факультет, кафедра русской литературы, доцент кафедры

ВЕДУЩАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ – ФГБОУ ВПО «Оренбургский государственный педагогический университет»

Защита диссертации состоится «17» июня 2013 года в 12.00 на заседании диссертационного совета Д 212.154.02 при ФГБОУ ВПО «Московский педагогический государственный университет» по адресу: 119991, г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1, стр. 1, ауд. 304.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке ФГБОУ ВПО «Московский педагогический государственный университет» по адресу: 119991, г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1, стр. 1.

Автореферат диссертации разослан » _____» мая 2013 г.

Ученый секретарь Волкова Екатерина Валерьевна

диссертационного совета

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемая диссертационная работа посвящена комплексному исследованию творчества П.А. Вяземского (1792-1878) как литературного критика в составе пушкинского круга писателей.

Необходимость обращения к творческой деятельности П.А. Вяземского как литературного критика пушкинского окружения стала остро ощущаться в последние десятилетия, когда резко возрос научный интерес к истории литературной критики. Подлинное начало изучения критического наследия Вяземского было положено литературоведами советской эпохи. Появились работы, которые исторически достоверно определили место Вяземского-критика в литературно-общественном движении своей эпохи. В первую очередь необходимо отметить работы Л.Я. Гинзбург.

В 1958 году Ю.М. Лотман публикует статью «Два слова постороннего» – неизвестная статья П.А. Вяземского» (1809), в которой доказывает, что становление критического мышления П.А. Вяземского связано не с 1815 годом, а с более ранними сроками. До Лотмана литературоведы начинали обзор критического наследия со статьи «Письмо с Липецких вод» (1815), а в 1958 году стереотип был сломан. В 1960 году статьей «П.А. Вяземский и движение декабристов» Лотман озвучил новую тенденцию роли общественных деятелей, не принадлежавших к декабристскому движению: «Либеральный лагерь в начале 1820-х годов в определенной своей части еще не исчерпал до конца своих прогрессивных возможностей. Деятели этого лагеря, все более резко расходясь с декабристами, вместе с тем, могли еще двигаться не по пути сближения с правительственной реакцией, а в ином направлении». Обозначив значимость в обращении к личности П.А. Вяземского, Лотман рассматривал его деятельность через призму оппозиционности.

Большой вклад в изучение творчества П.А. Вяземского внес М.И. Гиллельсон.

М.И. Гиллельсон подготовил двухтомное собрание избранных сочинений Вяземского, к которому написал вступительную статью. В книгах «Молодой Пушкин и арзамасское братство» и «От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей» М.И. Гиллельсон раскрывает теоретическое обоснование понятия «пушкинский круг писателей», что представляет особенный интерес для настоящего диссертационного исследования.

Творчеству Вяземского-критика отводится обширная глава в книге Н.И. Мордовченко «Русская критика первой четверти XIX века».

Особо следует отметить диссертационное исследование И.Н. Сиротинского «П.А. Вяземский – историк русской литературы», в котором предметом изучения стала историко-литературная концепция П.А. Вяземского. Отметив один из основных принципов в эстетике П.А. Вяземского, литературовед замечает, что «тезис Вяземского о связи литературы с общественно-историческим процессом намечает новый подход к оценке эстетических достоинств литературного наследства прошлого».

Представляет интерес и работа Л.В. Дерюгиной «Эстетические взгляды П.А. Вяземского».

На современном этапе изучение творчества Вяземского-критика получило новый виток в своем развитии в работах В.В. Бондаренко, Д.П. Ивинского, И.Е. Прохоровой.

Актуальность исследования обусловлена необходимостью всестороннего изучения литературно-критической деятельности П.А. Вяземского как яркого и самобытного представителя пушкинского круга писателей. Критические работы П.А. Вяземского до сих пор остаются наименее изученной частью его творческого наследия. Это особенно показательно в сравнении с плодотворным и активным изучением его поэзии. Однако представление о месте П.А. Вяземского в литературном контексте России XIX века будет неполным без выявления роли и места критической составляющей его творчества, потому что во многом именно она оказала немаловажное влияние на формирование эстетического мировоззрения писателей пушкинского круга. Данное диссертационное исследование актуально и в историко-литературном, и в теоретическом аспектах. В историко-литературной области изучение критического наследия П.А. Вяземского расширяет знание о литературном процессе XIX века, о месте его критических работ в литературно-теоретических проектах романтиков, позволяет дополнить существующие представления о поэтике романтизма.

С точки зрения теоретического знания, изучение литературно-критической деятельности П.А. Вяземского как представителя пушкинского круга дает богатый материал для осмысления таких проблем, как переходность в развитии критики, специфика писательской критики, типология и поэтика ее жанров.

Необходимо детально рассмотреть главные принципы, положенные в основу литературно-критических статей П.А. Вяземского как представителя пушкинского круга писателей.

Базовым материалом исследования явились такие литературно-критические статьи П.А. Вяземского, как «Два слова постороннего», «Письмо с Липецких вод», «О Державине», «О собрании русских народных песней», «О жизни и сочинениях В.А. Озерова», «О новых письмах Вольтера», «О «Кавказском пленнике», повести соч. А. Пушкина», «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова», «Цыганы». Поэма Пушкина», «Известие о жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева», «Жуковский. – Пушкин. – О новой пиитике басен», «Письма из Парижа», «Журналистика», «О злоупотреблении слов», «Об альманахах 1827 года», «О Сумарокове», «Ревизор. Комедия, соч. Н. Гоголя», «Языков и Гоголь», «Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина», главы из монографии «Фон-Визин», предисловие к роману Б. Констана «Адольф», записные книжки и письма.

Целью исследования является рассмотрение главных литературно-эстетических позиций и принципов, лежавших в основе творческой деятельности Вяземского как критика пушкинского круга писателей.

Достижение поставленной цели предполагает решение следующих задач:

  1. проанализировать литературоведческие исследования, внесшие вклад в изучение личности П.А. Вяземского как литературного критика;
  2. исследовать особенности историко-литературного процесса в России начала XIX века, обусловивших возникновение предпосылок для формирования романтической критики;
  3. изучить деятельность литературных объединений, явившихся основой для формирования новых принципов литературной критики первой четверти XIX века;
  4. проследить динамику творческих контактов П.А. Вяземского с представителями пушкинского окружения, оказавших влияние на формирование его литературно-критических взглядов;
  5. выявить основные принципы литературно-критического анализа П.А. Вяземского как представителя пушкинского круга писателей.

Методология и методика исследования

В диссертации используется комплексный исследовательский подход, включающий в себя типологический, сравнительно-исторический, биографический методы.

Объект исследования – литературно-критические статьи, письма и записные книжки П.А. Вяземского.

Предметом исследования являются литературно-эстетические принципы, положенные в основу критических статей П.А. Вяземского.

Научная новизна исследования обусловлена необходимостью изучения литературно-критической деятельности П.А. Вяземского как представителя пушкинского круга писателей, оказавшего значительное влияние на становление его мировоззрения. Данный аспект рассматривается в хронологических рамках 1810-х – 1840-х годов. Ранее литературоведы ограничивались периодом конца 1810-х – начала 1820-х годов. Работ, исследующих литературно-критическую деятельность П.А. Вяземского как участника пушкинского круга писателей крайне мало. В настоящем диссертационном исследовании анализируется литературно-критическая деятельность П.А. Вяземского не обособленно, а как часть единого наследия, оставленного писателями пушкинского круга.

Структура диссертации: диссертационное исследование состоит из введения, трех глав, заключения, библиографии.

Положения, выносимые на защиту:

1. критические статьи П.А. Вяземского необходимо рассматривать не только как отдельные высказывания о литературе, дополняющие художественное творчество, но и как особую эстетическую целостность;

2. художественное мышление П.А. Вяземского формировалось под влиянием А.С. Пушкина и его окружения, а также литературной ситуации в России первой половины XIX века;

3. критическое творчество П.А. Вяземского первых десятилетий XIX века связано с романтизмом, в полной мере отразившимся в его исследованиях, посвященных творчеству Г.Р. Державина, В.А. Озерова, А.С. Пушкина и др.;

4. принцип художественного историзма как основополагающий в литературно-эстетических позициях П.А. Вяземского предполагает динамическое рассмотрение произведения литературы от прошлого к настоящему;

5. народность – основополагающая эстетическая категория в художественной системе П.А. Вяземского.

Практическая значимость работы состоит в том, что ее результаты могут быть использованы при чтении общих курсов по истории русской литературы, а также могут быть положены в основу спецкурсов по истории русской литературной критики.

Апробация исследования проводилась в виде докладов на научных конференциях (Белгородский государственный университет (2009, 2011); Московский педагогический государственный университет: «XXI Пуришевские чтения» (2009), «XXII Пуришевские чтения» (2010); Харьковский национальный педагогический университет им. Г.С. Сковороды (2011)), в научных публикациях (Тверь, Белгород, Санкт-Петербург, Кострома, Москва, Чита, Курск, 2008-2012), в обсуждении на кафедре русской и зарубежной литературы и методики преподавания Белгородского государственного университета, на кафедре русской литературы Московского педагогического государственного университета.

Основные положения диссертации были представлены автором в одиннадцати публикациях, три из которых размещены в изданиях, рекомендованных ВАК РФ.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы диссертации, определяются цель и задачи работы, раскрывается ее научная новизна и практическая ценность, формулируются основные положения, выносимые на защиту.

В первой главе «П.А. Вяземский и русская критическая мысль первых десятилетий XIX века» рассматривается литературно-критическая ситуация в России первой четверти XIX века и место в ней П.А. Вяземского. Литературно-критическим материалом для анализа послужили статьи «Два слова постороннего», «Письмо с Липецких вод», «О Державине», «О собрании русских народных песней», «О жизни и сочинениях В.А. Озерова», «О новых письмах Вольтера».

В первом параграфе «Критика пушкинского круга в литературном процессе первой четверти XIX века» отмечается, что начало XIX века – период становления литературной критики, в котором можно выделить определенные особенности. В это время появляются эпиграммы, памфлеты, журнальные объявления, которые, не являясь, по сути, критическими статьями, выполняли их функции. Вторая особенность – синкретизм литературно-критической статьи.

Таким образом, в литературной критике начала XIX века шло формирование русской эстетики, публицистики, философской мысли и анализа истории литературы.

Отличительная черта литературной критики этого периода – нерасчлененность критики, истории и теории литературы.

Отмечается, что начало нового периода в русской критике – статья одного В.А. Жуковского «О критике» (1809), в которой поднимается проблема «вкуса» (одна из основных категорий в эстетике писателей пушкинского круга). Жуковский доказывает, что предмет критики – это субъективно-вкусовая оценка художественного произведения: «Критика – есть суждение, основанное на правилах образованного вкуса, беспристрастное и свободное. Вы читаете поэму, смотрите на картину, слушаете сонату, – чувствуете удовольствие или неудовольствие – вот вкус; разбираете причину того и другого – вот критика».

О категории вкуса рассуждает и П.А. Вяземский, утверждая, что «это свойство и врожденное, родовое, и благоприобретенное. Вкус – изящное чувство, какое-то тайное чутье, своего рода литературная совесть».

Разрабатывая свой профессионально-этический кодекс, Жуковский попытался обрисовать образ идеального критика, который «способен угадывать тот путь, по которому творческий гений дошел до своей цели».

Таким образом, Жуковским был решен вопрос о праве на критическое суждение литераторов XIX века. Для них искусство – одна из сфер гражданского служения, и «…вести за собой читателя в таком именно понимании литературы для критика – не только потребность и право, но счастливый и трагический долг».

С течением времени происходит переосмысление предмета критики. Основополагающую роль здесь сыграл А.С. Пушкин. Он пересматривает значение категории вкуса, основополагающую роль которой доказывал В.А. Жуковский. Он потребовал от критиков-современников точного и научно-обоснованного определения самого предмета критики и дал свое понимание предмета литературной критики: «Критика – наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы. Она основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений».

Отмечается, что в это время на первый план выдвигаются два вида статей – обзорная и проблемная. Обзорная статья посвящается анализу какого-либо периода литературной жизни, проблемная статья рассматривает на конкретном материале теоретико-литературные вопросы. Иногда эти критические подходы сочетались в одной работе.

Изменялось и самое построение литературно-критической статьи. Исследования стали приобретать целенаправленность и конкретную векторность. Критики упрочили последовательное причинно-следственное развитие идей в литературно-критическом анализе художественных произведений. Статья начинает походить на цепочку тесно взаимосвязанных суждений: каждое следующее звено мысли закономерно вытекает из предыдущего и обусловливает последующее.

Обращается внимание на особенный композиционный принцип работ у критиков 20-30-х годов XIX века: завершение статьи публицистической призывной концовкой. В этой области признанным новатором можно считать П.А. Вяземского. Так, статья «Известие о жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева» завершается именно публицистическим призывом.

С конца 1810-х годов русская литературная критика обсуждает главный вопрос этого периода – характеристика и теоретическое обоснование нового литературного течения – романтизма. Поднимается «война» между приверженцами старой и новой школ отечественной словесности. В связи с этим появляется острая необходимость в литературных обществах, кружках и объединениях, которые являлись центрами выражения тех или иных литературных позиций. Литературные общества и кружки первой четверти XIX в. выполняли миссию особого литературного быта. Они играли значительную роль в общественно-литературном процессе той поры, в выработке эстетических платформ и консолидации идейно-художественных сил, в совершенствовании форм литературной полемики, содействовали сближению литературы с нуждами общественного развития России и пробуждению более широкого интереса к литературному творчеству.

Многие объединения этого периода взрастили в своих кругах передовых общественных и литературных деятелей. Так, например, «Арзамас» способствовал развитию литературно-эстетических взглядов П.А. Вяземского как критика, поэта, общественного деятеля. Несмотря на недолгое существование данного общества, основные идеи (гармония как принцип поэтического творчества, народность литературы, историзм) продолжали отстаиваться Жуковским, Дельвигом, Пушкиным на страницах печатных изданий. Таким образом, становится очевидной преемственность «Арзамасского братства» и пушкинского круга писателей. Сам Вяземский подчеркивал, что на протяжении всей жизни всегда оставался арзамасцем по духу.

Во втором параграфе «Становление литературно-критической деятельности П.А. Вяземского и его место в общественно-культурной жизни России начала XIX века» анализируется ранний этап литературно-критической деятельности П.А. Вяземского. В этот период молодой Вяземский находился под сильным влиянием Карамзина. Признавая заслуги классицизма, молодой писатель, однако отдавал предпочтение романтизму с его новыми композиционными формами, образами главных героев, идеей национальности и самобытности русской литературы.

Исследовательский фокус сосредоточен на анализе таких статей, как «Два слова постороннего», «Письмо с Липецких вод», «О Державине», «О собрании русских народных песней», «О жизни и сочинениях В.А. Озерова», «О новых письмах Вольтера».

Для П.А. Вяземского этот период являлся временем его стремительного взлета на поприще литературного критика. В литературно-критических статьях этого времени оформляется определенная заостренность проблематики, некоторые художественные и композиционные принципы построения статьи. Например, в пародии (см. «Письмо с Липецких вод») присутствуют все необходимые компоненты: художественное начало, сочетающееся с пафосом критицизма, обязательная узнаваемость первичного произведения, высмеивание художественных просчетов автора.

В жанре литературного портрета (см. «О Державине», «О жизни и сочинениях В.А. Озерова») также выделяются определенные особенности. Его цель – определение творческой индивидуальности писателя, создание авторского образа. С этой задачей Вяземский с легкостью справлялся. Используя биографию писателей, Вяземский анализирует нюансировку их художественного мира, не оставляя без внимания даже малейшие детали. Важной особенностью художественного мышления Вяземского является то, что даже в жанре литературного портрета критик остается верен своим принципам: анализирует не только конкретную творческую личность, но и одновременно намечает широкий круг актуальных литературных проблем.

Так, в статье «Два слова постороннего» П.А. Вяземский формулирует новые принципы литературной критики XIX века:

— критическое произведение обязательно должно быть полемичным, вызывающим дискуссию о той или иной литературной проблеме;

— критик должен иметь стойкую убежденность, которую он может полноценно обосновать в своих работах;

— красной нитью через критическое выступление в печати должна проходить идея свободы личности и свободы творчества;

— художественное произведение, подвергающееся анализу, должно нести в себе глубокую проблематику.

В это время в художественном мышлении П.А. Вяземского отмечается появление таких ведущих категорий его эстетики, как народность и историзм, которые он затем будет разрабатывать на протяжении всей жизни. Характерными в этом отношении являются статьи «О Державине» и «О жизни и сочинениях В.А. Озерова».

В статье «О Державине» «народность» проявилась во внимании к тем произведениям, в которых действуют фольклорные образы, и присутствует национальный (местный) колорит. Это в первую очередь анакреонтические стихотворения «Хариты» и «Русские девушки».

Считая Державина оригинальным поэтом в мировой литературе, Вяземский заявил: «Природа образовала его гений в особенном сосуде – и бросила сосуд» . Позднее эти слова много раз приводились другими критиками, характеризовавшими творчество Державина-поэта.

Категория «историзм» проявилась в стремлении рассматривать произведения литературы в художественном ряду, что требовало анализа всей предшествующей литературы. Исторические параллели, которые проводил П.А. Вяземский, нередко носили новаторский характер. Так, он первый в русской критике отвергает сравнение творчества Державина и Ломоносова.

Неподражаемость Державина, самобытность его творчества дали возможность Вяземскому поставить его поэзию рядом с творчеством поэтов-романтиков. Как точно подметил Н.И. Мордовченко, «по почину Вяземского Державин стал знаменем русских романтиков именно за оригинальность своего творчества. В этом духе через несколько лет будут характеризовать Державина Бестужев и Кюхельбекер»

Статья «О жизни и сочинениях В.А. Озерова» продолжает идеи, высказанные в статье «О Державине», но акцент в большей степени делается на историзм. Это подтверждается стремлением рассматривать художественные произведения в эволюционном ряду (от прошлого к настоящему) и в требовании соответствия литературных произведений той действительности, которую они описывают.

В это время Вяземский был уже захвачен романтическими веяниями. Он утверждал, что трагедии Озерова принадлежат к новейшему драматическому роду – романтическому. Это заявление положило начало спору между критиком и А.С. Пушкиным. Во-первых, Вяземский искал в творчестве Озерова черты новой поэзии. Пушкин, в свою очередь, категорически не считал Озерова романтиком.

Второе немаловажное разногласие Пушкина с Вяземским во взгляде на трагедии Озерова заключается в различности понимания народности и национального характера драмы. Вяземский провозглашал Озерова единственным трагиком, который преодолел французские влияния и заложил основы национальной трагедии: «Как трагик, Озеров неоспоримо стоит в летописи отечественной словесности победителем своих предшественников и опасным соперником для последователей»

. А Пушкин в своей заметке «О народности в литературе» доказывает ошибочность взглядов Вяземского: «Что есть народного в Ксении, рассуждающей шестистопными ямбами о власти родительской с наперсницей посреди стана Димитрия?»

. Более того, Пушкин отмечает, что «есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу». Именно те черты духовного облика народа, которые складываются под влиянием климата, образа правления, веры, и есть, по мнению Пушкина, проявление народности.

Идеи, выдвинутые критиком в статьях начального периода своей деятельности, получат дальнейшее развитие в последующих этапах творчества. Появление романтической школы в 1820-х годах дало возможность П.А. Вяземскому с большим успехом и далее разрабатывать такие эстетические категории, как «народность», «историзм», которые использовались им и при анализе важных теоретических проблем русского романтизма.

Во второй главе «Романтизм как способ художественного мышления П.А. Вяземского» рассматриваются творческие взаимодействия с А.С. Пушкиным и его окружением, анализируются статьи «О «Кавказском пленнике», повести соч. А. Пушкина», «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова», «Цыганы». Поэма Пушкина», «Известие о жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева», «Жуковский. – Пушкин. – О новой пиитике басен», «Письма из Парижа», «Журналистика», «О злоупотреблении слов», «Об альманахах 1827 года»

В первом параграфе «П.А. Вяземский – теоретик романтизма (творческий диалог с А.С. Пушкиным)» рассматривается вопросы литературного и дружеского общения с А.С. Пушкиным, который оказал существенное влияние на художественное становление и мышление П.А. Вяземского.

В 1820-х годах П.А. Вяземский начал активное выступление в качестве соратника А.С. Пушкина, так как именно в его произведениях увидел черты поэзии новой, не похожей на классицистические выступления. Для него романтизм – это интерес к историческому, социальному, национальному, это идея освобождения личности, борьба за новые темы и формы в литературе.

Именно такой взгляд на романтизм Вяземский выразил в своих программных статьях 20-х годов, посвященных «Кавказскому пленнику», «Бахчисарайскому фонтану», «Цыганам» А.С. Пушкина. Эти поэмы сыграли большую роль в развитии эстетических воззрений Вяземского. Он принял самое живое участие в спорах, возникших вокруг пушкинских поэм, и даже обосновал закономерность развития романтической поэзии в России в предисловии к «Бахчисарайскому фонтану».

Отмечается, что в статье о «Кавказском пленнике» на первый план выдвигается не литературный разбор, а социальная значимость поэмы. Пушкин, по мнению Вяземского, вывел на литературную арену героя нового времени (он всегда вне общества, противопоставлен ему). Критик в восторге и от образа Черкешенки, который целен как классический, но в то же время таинственен и не досказан как романтический. В восторженном восприятии этого образа Вяземский раскрылся как страстный пропагандист романтизма, но в то же время и как почитатель истинно классической литературы.

«Два племени» князя Вяземского

Ирландский вкус морской, солёной
пены,

Подмешанный к деяньям
старины…

Неизв. автор, X в.

Кельтский дух во многих отношениях
сходен со славянским.

Дж. Джойс

Князь Пётр Андреевич Вяземский Призванный в IX веке княжить на Русь загадочный Рюрик мог быть скандинавом, в том смысле, что под низким северным небом, на своём драккаре, холодными водами Балтики ходил от Рюгена и Готланда к Ладожскому озеру, и в истории России появился как, в сущности, странник, «призванный новгородцами», чью легендарную родословную несложно досочинить или приукрасить. Ничто не указывает на его ирландское происхождение, но ничто его и не опровергает бесповоротно. В 800-м году викинги разорили остров-монастырь Айону, в 835-м был разгромлен Линдисфарн. Кровь потомков кельтских королей Дал Риаты после жестоких набегов, основания Дублина, захватов пленных, насильственных браков – вливалась в артерии северных конунгов. На кладбище Айоны, кроме 48 шотландских королей, нашли себе упокоение 4 ирландских и 8 норвежских правителей. Так что Рюрик – скандинав, с большой долей допущения.

Князь Пётр Андреевич Вяземский (1792 – 1878) считал себя рюриковичем в 25-м колене и на протяжении своей долгой творческой жизни неоднократно вспоминал об этом, никогда, впрочем, не упуская возможности признаться и в своих ирландских корнях, и в своих кельтских симпатиях. По отцу князь был потомком Рюрика, по матери – ирландцем, что в сумме даёт совершенно северо-западного человека, ощущавшего своё славянство, свою русскость в разные годы по-разному, но всегда отчётливо и памятно свидетельствуя об этом в стихах, статьях и письмах.

Самое откровенное поэтическое признание Петра Андреевича обнаруживается в стихотворении 1869 года «Введенские горы». Там, в Москве, на этих горах, на единоверческом кладбище была похоронена его мать, княгиня Евгения Ивановна (Дженни Кин О’Рейли); её могилу навещал Вяземский, в последние годы лишь изредка оказываясь в столице; о ней вспоминает он и после тяжёлых приступов болезни в Висбадене:

Мне не чужда Зелёная Эрина

Влечёт и к ней сыновняя любовь:

В моей груди есть с кровью славянина

Ирландской дочери наследственная кровь.

От двух племён идёт моё рожденье,

И в двух церквях с молитвою одной

Одна любовь, одно благословенье

Пред Господом Одним сливались надо мной.

История бракосочетания родителей Вяземского, князя Андрея Ивановича и княгини Евгении Ивановны (Дженни), подробно изложена в работе Вячеслава Бондаренко «Вяземский» (М.: «Молодая Гвардия». – 2014. – С. 19-28). Автор усердно исследует генеалогию Дженни Кин О’Рейли (Quin O’Reilly, ирландск.: O’Raghailligh), её клановую принадлежность, связи, что достойно уважения, хотя в Ирландии О’Рейли, как Смирновых и Петровых в России, – предостаточно. Очевидно и важно, что Андрей Иванович, в 1782 году путешествуя по Европе, встретил молодую ирландку во Франции, влюбился и – или увёл её от мужа или женился на юной вдове. Главное в том, что он, из древнейшего рода Вяземских, рюрикович, поэтического и философского склада человек, послужил не метафорическому или символическому, а самому действенному и настоящему «вливанию» кельтской крови в русскую литературу. Для сугубого подтверждения северо-западного присутствия в роду князя Петра Андреевича стоит вспомнить, что и дед его, Андрей Фёдорович, был женат на пленной шведке.

Ирландия – родина рифмы, остров святых и поэтов, «Зелёная Эрина» князя Вяземского – заговорила на северо-западном наречии, добавила свою пряность в этот букет национальной культуры России, который и благоухает так в силу подобного рода «добавок». Доля турецкой крови дала нам Жуковского, кровь африканская явила Пушкина, шотландцы «подарили» Лермонтова и т. д.

На протяжении долгой творческой судьбы к Ирландии у Петра Андреевича отношение всегда было тёплым и романтичным.

На кельтские корни Вяземского обращали внимание те, кто прекрасно осознавал значение «ирландскости» в характере этого человека и его творческой оригинальности.

В 1950 году Владимир Набоков читал лекции о русской литературе студентам Корнельского университета (город Итака, штат Нью-Йорк). Позднее эти тексты стали основой его огромного комментария к «Евгению Онегину».

Для своих слушателей Владимир Владимирович, когда дело дошло до Вяземского, не удержался (не преминул) подчеркнуть его этническое происхождение. Учитывая, что американцы прекрасно осведомлены об ирландской специфичности, а сам Набоков всегда старался выглядеть убеждённым «наследным англоманом», характеристика князя Петра Андреевича вполне соответствовала набоковской желчности и предвзятости: «Пётр Вяземский (1792 – 1878), малозначительный поэт, жестоко страдал от влияния французского рифмоплёта Пьера Жана Беранже; в остальном же это был виртуоз слова, тонкий стилист-прозаик, блистательный (хотя отнюдь не всегда заслуживающий доверия) мемуарист, критик и острослов. Пушкин очень любил Вяземского и соперничал с ним в зловонности метафор (см. их переписку). Князь был воспитанником Карамзина, крестником Разума, певцом романтизма и ирландцем по матери (О’Рейли)» (Комментарии к «Евгению Онегину». – СПб.: Искусство, 1998. – С. 101.). Если среди студентов находились ирландцы, то они, конечно же, обращали внимание на уточнение лектора: к какому именно клану принадлежала Дженни, мать князя. Другие могли запомнить двусмысленные колкости про «крестника», «певца» и «рифмоплёта Беранже».

В 1817 году публикуется статья князя «О жизни и сочинениях В.А. Озерова» – своего рода литературоведческий некролог.

Литература кельтской и неотделимой от неё в те годы скандинавской традиции была известна Вяземскому с самых его начальных лет. Макферсона он читал во французских переводах, собранных отцом в огромной Остафьевской библиотеке, а подстрочник английского подлинника получал непосредственно из рук Н.М. Карамзина. Его наставник, «пренебрегавший общепринятой в XVIII веке шкалой литературных ценностей, демонстративно игнорируя всю французскую литературу, прямо переходил от древности к английской поэзии <…> высоко ставил Оссиана» (Лотман Ю.М. «Поэзия Карамзина»). В журналах, издававшихся Николаем Михайловичем, было довольно много прозаических переводов из «Северного Гомера», а с 1803 года стали появляться и стихотворные, которые принадлежали другому наставнику и другу князя – Ивану Ивановичу Дмитриеву.

Кроме того, Пётр Андреевич не мог не знать о книжке Александра Ивановича Дмитриева (брата Ивана Ивановича, †1798) «Поэмы древних бардов». Вышедшая из печати в 1788 году, она состояла из десяти «оссианических фрагментов», переводов, сделанных из популярного французского сборника «Избранные эрские сказки и стихотворения» (1772).

Ну, и, конечно же, Вяземский, погружённый в литературный мир России, был прекрасно осведомлён относительно творчества всех крупных величин конца XVIII века, в том числе Ермила Ивановича Кострова – автора первого перевода Гомеровой «Иллиады» и «Золотого осла» Апулея (1755 – 1796). В 1791 году вышел двухтомник: «Оссиан, сын Фингалов, бард третьего века: Гальские (иначе эрские или ирландские) стихотворения, переведённые с французского Е. Костровым» (перевод с фр. книги П. Летурнера). Книги были посвящены почитателю Оссиана генералиссимусу Александру Васильевичу Суворову, который знал французские оригиналы, по свидетельству современников, высоко ценил «северный эпос» и «брал во все походы» его различные издания.

Для Вяземского Оссиан не исключительно ирландский или шотландский поэт. Больше. Он певец европейского Северо-Запада. Понятие «кельтская культура» («кельтская литература») появится только во 2-й трети XIX века, но «оссиановская поэзия каледонского барда» (А. Майков), дань которой отдали Пушкин, Лермонтов, Батюшков, Языков, Веневитинов, Катенин, Полежаев и множество других уже забытых авторов, вполовину ирландцем Вяземским была прекрасно оценена как «героическая», «народная» и северно-аскетичная.

Не уточняя имён, Вяземский в этой пространной работе замечал: «Цвет поэзии Оссиана может быть удачнее обильного в оттенках цвета поэзии Гомеровой перенесён на почву нашу… Некоторые русские переводы песен северного барда подтверждают сие мнение» (ПСС. – Т. 1. – С. 40-60).

Владислав Александрович Озеров (1769 – 1816), не принадлежавший кругу Карамзина-Дмитриева, раздражавший Пушкина, был симпатичен князю, а его трагедия «Фингал» (1805) была одной из любимых русских постановок Петра Андреевича, благодаря большому количеству пантомимы, танцев и хоров. Заядлый с юности театрал, он, как и весь тогдашний Петербург, знал наизусть монолог Моины: «В пустынной тишине, в лесах, среди свободы…», – и говорил, что «Фингал» не трагедия, а «трагическое представление». Но в этой вышеупомянутой работе обнаруживаются не только дифирамбы в адрес Озерова, но и «этно-культурологические» наблюдения Вяземского, которых не встретишь ни у Павла Катенина, ни у Аполлона Майкова, исследовавшего в 1897 году литературную критику своих поэтов-предшественников. См.: А. Майков. Князь Вяземский и Пушкин об Озерове. – СПб.: Типогр. М. Стасюлевича. – 1897.

Пётр Андреевич пишет: «Воображение Оссиана (т.е. Макферсона – Авт.) грустно, однообразно, как вечные снега его родины. У него одна лишь мысль, одно чувство: любовь к отечеству, и сия любовь согревает его в холодном царстве зимы и становится обильным источником его вдохновения. Его герои – ратники; поприще их славы – бранное поле, алтари – могилы храбрых… Северный поэт переносится под небо, сходное с его небом, созерцает природу, сходную его природе, встречается в нравах сынов ея простоту, в подвигах их – мужество, которые рождают в нём тёмное, но живое чувство убеждения, что предки его горели тем же мужеством, имели ту же простоту в нравах» (Там же).

В 1827 году Вяземский, очень внимательно анализировавший политические события вокруг развалившегося Священного Союза и общеевропейских перемен, пишет статью «Отрывок из биографии Каннинга». Министр иностранных дел Англии скоропостижно, в возрасте 58 лет, скончался 8 августа того же года, и Петр Андреевич, наблюдавший яркую пятилетнюю политическую карьеру Каннинга, восклицает: «Ныне смерть великого государственного человека, исповедующего правила политики великодушной и просвещённой, есть общая потеря. <…> но благие семена, посеянные Каннингом, созреют и разовьются под сенью его преждевременного гроба» (ПСС, Т 2. – С. 1-9). Там же князь отмечает, что «Каннинг (Георг) ирландского происхождения, родившийся, по одним сведениям, в Лондоне, по другим – в Ирландии». Вяземский знал, что именно при Каннинге попытки ликвидировать «католическую ассоциацию» Даниэля О’Конннела в 1825 году были расстроены, так как министр «в отношении вопроса об эмансипации католиков проявил признак поворота к лучшему… <…> После смерти Каннинга к власти пришли чистые тори во главе с «железным герцогом» Веллингтоном и Робертом Пиллем» (См.: Афанасьев Г.Е. История Ирландии. – 1907. – С. 165. Репринт. М., Красанд, 2010 г.). Ассоциацию О’Конннела закрыли, и Вяземский, сопереживая своим дальним сородичам, отмечает: «Внутри Англии – горестная для человечества тяжба католиков ирландских с мнимым и худо понимаемым законом государственной необходимости» (ПСС, Т 2. – С. 4).

В ноябре 1828 года, во время глубокого душевного кризиса и первых серьёзных нервных приступов, связанных с опалой, казнью друзей-декабристов, смертью Николая Михайловича Карамзина, сына Петра, доносами, клеветой и проч., Вяземский пишет Александру Ивановичу Тургеневу: «Сделай одолжение, отыщи мне родственников моих в Ирландии: моя мама была из фамилии О’Рейли. Она была замужем за французом и развелась с ним, чтобы выйти замуж за моего отца, который тогда путешествовал… <…> Может быть, придётся мне искать гражданского гостеприимства в Ирландии» (П.А. Вяземский. Письмо А.И. Тургеневу 14 ноября 1828г. Остафьевский архив. – СПб. – 1908. – Т. 3. – С. 183).

Через десять лет князь будет путешествовать по Англии, напишет известные строки: «Сошёл на Брайтон мир глубокий», – и однажды, в одном светском салоне вызовет восторг и аплодисменты признанием: «… Я сам, дамы и господа, наполовину ирландец».

В 1854 году брюссельское издательство печатает на французском книгу князя «Письма русского ветерана 1812 года о Восточном вопросе, изданные князем Остафьевским» (Русский перевод сделал для ПСС в 1883 году П.И. Бартенев). Это была подборка публицистических заметок Петра Андреевича в связи с начавшейся Крымской войной. И как замечает П.А. Алькушин, «главной мишенью в работе была избрана политика английского правительства Великобритании, которую Вяземский считал своекорыстной и проникнутой «фанатизмом гинеи». Ещё князь говорил про «бедственное и унизительное положение, в котором английское правительство держит Ирландию, так как «вероятно, находит, что ирландцев слишком много и что поэтому нельзя себе позволить в отношении к ним справедливости и великодушия»(П.А. Вяземский. Власть и общество в дореформенной России. – П.В. Алькушин. – М., 2001. – С. 184.).

В 1876 году, во время порыва, охватившего русских православных патриотов, буквально рвавшихся на войну против Турции за братьев-славян – сербов, князь делает приписку к своей пятидесятилетней давности статье «Жуковский – Пушкин. О новой пиитике басен 1825»: «Национальность есть чувство свободное, врождённое: мы любим родину свою, народ, которому принадлежим, который наш и нас считает своими, по тому же закону природы, по которому мы любим себя, а в себе любим и семью свою, родителей, братьев, сестёр. Захотеть же вложить это чувство в систему, в учение, в закон – это то же, что задушить его» (ПСС. – Т. 1. – С. 185).

А в частном письме к Бартеньеву сурово рассуждает: «Главная погрешность, главное недоразумение наше, что мы считаем себя более славянами, чем русскими. Русская кровь у нас на заднем плане, а впереди – славянолюбие. Лучше иметь для нас сбоку слабую Турцию, старую, дряхлую, нежели молодую сильную, демократическую Славянию, которая будет нас опасаться, но любить не будет. И когда были нам в пользу славяне? Россия для них дойная корова и только. А мы даём доить себя и до крови».

На закате жизни Вяземский, в интеллектуальном отношении уже достигший редкого сочетания: мудрости и независимости, – остался практически один. Он, не приспособившийся к славянофилам, брезговавший демократами из разночинцев, сторонившийся «государственников» и синодалов, не создавший ни школы, ни группы, без учеников и последователей – всё больше напоминал ирландского Кухуллина у ворот Тары. По крайней мере, взгляды Вяземского, расскажи о них вдохновителям «кельтского возрождения» 1880-х Ирландии, были бы вполне понятны.

Для нас же «ирландскость» князя Петра Андреевича – хорошая подсказка к ответу на вопрос: «Почему мы любим Россию в широте её континентальных просторов – из московского скверика или тверского палисадника – в равных долях и с искренним чувством?»