Врач реанимации

РЕАНИМАТОЛОГИ О ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ

В своей статье Мифы о Православии (Православие — это обман?) я писал «Реаниматологи сегодня говорят о том, о чем говорят древние свитки. После смерти есть нечто. В этом нечто есть жизнь. И довольно часто там есть некий суд». Многие видят этот суд как прокручивающуюся пленку жизни. Некоторые видят это как диалог со светящимся существом. Но очень часто любой контакт с околосмертными переживаниями приводил к тому, что человек после пережитого полностью менял свою жизнь, полностью менял приоритеты. Становился более человечным.
У меня возникает, в общем-то, вполне очевидный вопрос. Если после смерти нет суда, нет стимула становиться лучше — почему люди так резко реагировали на данные переживания? Многие не хотели возвращаться назад, говоря что «после смерти очень хорошо, там так радостно». Многие полностью переставали бояться смерти, обретая уверенность в том, что смертью все не заканчивается.
Православие об этом и говорит. Смертью все не заканчивается.
Но складывается впечатление, что людям, пока они лично не столкнулся с длинным темным туннелем, это полностью не интересно. Но как быть, если окажется, что вся жизнь была подготовкой к экзамену, а ты всю жизнь учил не те билеты — жил хоть и по совести, но по своей (а не по евангельской), хоть и старался не грешить, да особо и не разбирался, что есть грех.
А значит, мимо твоего внимания могла проехать целая колонна грехов, которых ты не опознал как грех. Ведь ты помнишь лишь «не убей» и «не укради» из 10 заповедей Моисею на горе Синай. Например, знаешь ли, что «уныние» является в Православии грехом, который ведет прямиком в ад?
Конечно, в это можно попросту не верить.
А вдруг Православие окажется полностью право? И загробная жизнь есть форма внетелесного бытия, причем его качество зависит полностью от тебя и от того, насколько чистым ты стал за время земной жизни. И чистым не с твоей точки зрения, а зрения разума куда более могущественного, чем мы можем себе представить.
Ведь не обязательно нужны примитивные образы вроде ада и сковородок. Представь, что ты больше не нуждаешься в пище, одежде, не нуждаешься ни в чем. А значит, у тебя очень много времени «подумать». Теперь у тебя на думы вся вечность впереди. Ибо душа бессмертна. Вот только твои думы больше ничего не могут изменить. Ты представлен сам себе. И твое наказание — вечно быть с самим собой. Вот именно таким — с проснувшейся совестью и жгущей изнутри памятью.
И дело не в возможности покаяния. Ты висишь в холодной одинокой пустоте. И бесконечно переживаешь о том, как обидел близкого человека. И душа рвется от боли, жаждая просить и просить прощения. Вот только пространство вокруг холодно и мертво молчит, а близкого и вдруг ставшего таким родным рядом нет. И лишь безжизненное пространство равнодушно взирает на наши вдруг ставшие такими искренними сердечные вопли.
И что мы скажем тогда? В чем смысл загробного раскаяния, когда мы больше не можем ничего сделать для тех, кого обидели, кому не помогли, от кого отвернулись в тяжелый момент жизни?

Измените себя — говорит вера Православная. Измените. Чтобы память потом не жгла самым лютым мучителем. Чтобы твоя совесть не вырвалась на свободу, как оголодавший лютоволк. Вырвалась, когда уже станет поздно.
Ведь в наши дни просто даже стыдно не верить в загробное существование душ. Уж с современной то реаниматологией и огромной базой околосмертного опыта. Можно вспомнить и книгу Эбена Александра «Доказательство неба» и Моуди с его «Жизнь после жизни». Да и научные публикации во вполне престижных журналах говорят о жизни после жизни.
Чтобы не быть голословным — пожалуйста:
В тиши комфортабельных голландских клиник, похоже, назревает переворот в медицинской науке. Группа ученых под руководством Пима ван Ломмеля опубликовала в авторитетнейшем журнале Lancet результаты многолетних исследований в области изучения функций мозга.
Применив собственную методику работы с пациентами, голландцы — ни много ни мало — поставили под сомнение один из основных постулатов физиологии, а именно — что наше сознание является неотъемлемой функцией мозга. Голландцы заявляют: когда мозг уже перестал функционировать, сознание продолжает существовать, и настаивают на том, что имеют этому неопровержимые доказательства.
Не высказывая конкретных предположений относительно истинной природы сознания, ван Ломмель дает понять: вполне вероятно, что мозг — никакая не «мыслящая материя», и, возможно, такой материи вовсе не существует. Интересно, что почти одновременно с голландцами к аналогичным выводам пришла группа английских исследователей из клиники в Саутгемптоне.
Известно, что при переходе в мир иной у многих людей бывают необычные видения и ощущения. Пациенты сообщают о них в случае «возвращения» — успешной реанимации. Воспоминания тех, кто побывал «за гранью», неоднократно изучались. Для их обозначения существует специальный термин — NDE (near-death experience — «почти-смертельный опыт»).
Существует несколько теорий происхождения NDE. Все они объясняют это явление психофизиологическими причинами. Некоторые ученые считают, что оно вызвано физиологическими изменениями в мозге, умиранием клеток в результате прогрессирующей гипоксии.
Другие рассматривают «посмертные» видения как реакцию страха на приближающуюся смерть либо как сочетание такой реакции и гипоксии. Третьи склонны объяснять их следствием медикаментозного воздействия.
Ван Ломмель настаивает, что в таком случае видения должны посещать каждого пациента, пережившего реанимацию. Но статистика, полученная его командой за 10 лет исследований, гораздо скромнее. Из 344 пациентов, перенесших 509 реанимаций, только 62 человека (18 процентов) сообщили о неких воспоминаниях. Голландцы определили десять признаков NDE и вычислили частоту их проявления.
Итак, больше половины пациентов группы (56 процентов) испытали во время клинической смерти положительные эмоции. В 50 процентах случаев наступает осознание факта собственной смерти. Встреча с умершими людьми происходит в 32 процентах случаев NDE. 31 процент умиравших рассказывают о перемещении через пресловутый тоннель. 29 процентов наблюдают картины звездного ландшафта.
Видят себя со стороны 24 процента «мертвых» (так называемый OBE — out-of-body experience, «опыт вне тела»). 23 процента опрошенных наблюдают ослепительный свет, столько же человек — яркую цветовую гамму. Мелькающие картины прошедшей жизни видят 13 процентов пациентов, и, наконец, 8 процентов из них рассказывают о том, что ясно видели знаменитую границу между миром живых и мертвых. Никто из контрольной группы не сообщил об ощущениях неприятных или устрашающих. Впечатляет и то, что о визуальных впечатлениях рассказывают слепые от рождения люди, слово в слово повторяя рассказы зрячих.
Клиническая смерть, как известно, наступает в результате остановки сердца, сопровождается остановкой дыхания и гипоксией (кислородным голоданием) мозга. Через десять секунд после остановки сердца мозг отключается — электроэнцефалограмма превращается в идеально ровную линию.
Главная трудность исследования посмертных «воспоминаний» заключается в том, что никто — ни пациенты, ни врачи — не может с точностью проследить, когда именно произошел «почти-смертельный опыт».
Ван Ломмель поставил перед собой конкретную задачу — с максимальной достоверностью выяснить, действительно ли состояние NDE было испытано пациентом во время клинической смерти, при абсолютно ровной линии электроэнцефалограммы, а не в тот момент, когда мозг уже «включился». И утверждает, что ему это удалось. А это значит, что сознание (или то, что мы называем этим словом) существует независимо от работы мозга.
Одним из самых ярких примеров ван Ломмель считает случай, который наблюдала одна из его сотрудниц. В клинику доставили пациента в коме. Искусственное дыхание, массаж сердца и дефибрилляция результатов не дали.
Мозг умер, электроэнцефалограмма вытянулась в линию. Когда решили применить интубацию, оказалось, что во рту у пациента зубной протез. Сотрудница вынула его и положила на передвижной столик. Через полтора часа у пациента нормализовались сердечный ритм и давление…
Через неделю, когда та же сотрудница разносила по палатам лекарства, «воскресший», увидев ее, сказал: «Вы знаете, где мой протез! Вы вынули у меня зубы и засунули их в выдвижной ящик столика на колесах!» При дальнейших расспросах выяснилось, что человек видел себя сверху лежащим в постели. Он в деталях описал палату и поведение всех присутствующих в момент безусловной смерти. Он боялся, что врачи прекратят реанимацию, отчаянно пытался дать им понять, что все еще жив…
«Почти-смертельный опыт» встречается все чаще, — говорит ван Ломмель, — потому что с применением современных методов реанимации люди стали чаще выживать. Содержание видений и их воздействие на пациентов одинаковы во всем мире. Субъективный характер переживаний, личностные, культурные и религиозные факторы определяют лишь словарный запас, манеру описывать и интерпретировать эти переживания».
Естественно, у ван Ломмеля в научном мире много противников. Однако он не первый ученый — сторонник существования того, что иногда принято называть душой. В знаменитой работе «Дух, душа и тело» архиепископ Симферопольский Лука, в миру выдающийся хирург Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, доказывает ее наличие исключительно на основании собственной богатой хирургической практики.
Ван Ломмель с коллегами и единомышленниками основывают свою уверенность в том, что сознание способно существовать самостоятельно, на чистоте проведенного эксперимента. Чтобы исключить случаи ложных воспоминаний (ситуации, когда люди, наслушавшись чужих рассказов о «хождении на тот свет», неожиданно тоже «вспоминают» то, чего сами никогда не переживали), религиозной экзальтации и тому подобного, ученые тщательным образом изучили все факторы, могущие повлиять на сообщения пациентов.
Все наблюдаемые были абсолютно здоровы психически. Среди них были люди разных возрастов — от 26 до 92 лет, мужчины и женщины, с разной степенью образованности и религиозности, слышавшие раньше об NDE или нет, пережившие клиническую смерть один и несколько раз. Выводы ван Ломмеля безусловны:
1. NDE-видения происходят именно в момент приостановки работы мозга.
2. Их нельзя объяснить физиологическими причинами, такими, например, как кислородное голодание клеток мозга.
3. На глубину «почти-смертельного опыта» влияют пол пациента (женщины, как правило, испытывают более глубокие ощущения, чем мужчины) и его возраст.
4. Большинство пациентов, имевших наиболее глубокий опыт «смерти», все-таки умирают в течение 30 дней после реанимации.
5. Визуальные впечатления слепых пациентов практически не отличаются от впечатлений зрячих.
Несмотря на пугающую сенсационность заявлений Пима ван Ломмеля, многие, в том числе и скептически настроенные его коллеги в разных странах мира, уже признали, что голландский ученый ближе прочих подошел к доказательству «бессмертия души». Сам же Ван Ломмель призывает ученый мир к серьезному и всестороннему обсуждению проблемы, продолжению исследований в этом направлении и радикальному пересмотру традиционных взглядов на возможность жизни после смерти.

У последней черты. Один день из жизни врача реанимационной бригады скорой помощи

Почему врачам скорой помощи не нужен спортзал, как перчатки могут ускорить оказание помощи и чем экипированы реанимационные бригады столицы, читайте в материале специального корреспондента портала Москва 24 Виталия Воловатова.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Старики, тяжелобольные, жертвы ДТП, преступников и несчастного случая, а также те, кто по каким-то причинам решил совершить действия, описывать которые не позволяет действующее законодательство. Разные люди, разные судьбы, но роднит их одно: у последней черты они встречают его. Врача анестезиолога-реаниматолога. И это не громкие слова – это тяжелая повседневность бригад скорой медицинской помощи.

Нам повезло – мы с фотографом встречаем его не там. Вот он, машет нам рукой с крыльца подстанции. Ну что ж, паркуемся, берем аппаратуру и заходим в гостеприимно распахнутые двери. Конечно, охотничий азарт и бег по сугробам за оленями не прошли даром. Но слава достижениям современной фармацевтики! Сегодня мы тут исключительно по профессиональной надобности.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Еще одно везение на сегодня: мы попали в редкий период затишья. Вызовов немного, и на подстанции царит спокойствие. А потому врач анестезиолог-реаниматолог специализированной выездной бригады анестезиологии и реанимации скорой медицинской помощи Евгений Данилов приглашает нас на кухню, выпить кофе с печеньками. Там же можно поговорить в спокойной обстановке.

Ежедневный подвиг

Смена Евгения подходит к концу – то есть он на ногах без малого сутки. Бригады скорой медицинской помощи работают по графику «сутки через двое» или же «сутки через трое». В первой и второй половине дежурства есть законные полчаса на обед. Но, конечно, не всегда получается их соблюдать: ведь бригада может быть на вызове или везти больного в стационар.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Порой вызовов бывает настолько много, что нет времени даже на припасенный в машине термос супа и бутерброды. Человеческая жизнь – важнее. Многим это может показаться запредельными нагрузками, но наш герой привычен к таким марафонам. И на вопрос о том, как обычно протекают смены, лишь улыбается.

«У нас не бывает «как обычно», каждый день что-то новое. Скорая помощь – это передовая, фронт всей медицины. Я со второго курса медицинского института начал подрабатывать санитаром на скорой. Потянуло, завлекло – так и остался тут», – рассказывает он.

Евгений Данилов прошел все ступени на этом нелегком пути. Он был санитаром и врачом в линейной выездной бригаде, сейчас же входит в состав реанимационной спецбригады и ездит только на самые тяжелые случаи. Туда, где необходимо приложение особых знаний и навыков.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Большую часть структуры СМП составляют общепрофильные бригады: фельдшерские или врачебные. Они принимают на себя основной поток вызовов. В тех случаях, когда пациенту требуется помощь узкопрофильных специалистов, к нему направляют спецбригаду: анестезиологии и реанимации, педиатрическую, психиатрическую или кардиологическую.

«Тяжело везде – но это касается физических нагрузок. У спецбригад изначально степень тяжести состояния пациента гораздо выше, и приходится сталкиваться с различными нестандартными ситуациями. И объем оказания помощи порой гораздо больше, чем у линейной выездной бригады: мы часто используем искусственную вентиляцию легких, катетеризируем центральные вены и проводим другие манипуляции», – отмечает Евгений.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Конечно, все это могут делать и сотрудники обычных линейных бригад. Но у врачей узкого профиля несравнимо больше опыта и практики проведения таких процедур. Например, на счету у нашего героя 22 успешные реанимации. То есть, говоря проще, он вырвал из лап смерти 22 человека. Из них только за прошлый год – 12. Это самый высокий показатель на всей московской скорой. Но узнали об этом мы от руководства Евгения, сам он скромно умолчал о своих заслугах. И это понятно – для него это ежедневная работа и повод для гордости, но никак не тема для хвастовства.

Обмен опытом

В дверях появляется фельдшер и сообщает, что «все собрались». Евгений отставляет чашку чая и направляется к актовому залу. Увязываемся следом. А по пути фельдшер рассказывает нам, что пришли их коллеги с других подстанций, которые аккредитованы для работы на матчах чемпионата мира по футболу. Оказывается, наш герой работал на Кубке Конфедераций, причем его машина находилась у самой кромки поля, чтобы, при необходимости, оказать помощь спортсменам. И теперь ему предстоит поделиться своим опытом с другими врачами.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Вообще медики не перестают учиться никогда. Работа в любом подразделении системы здравоохранения – это постоянный процесс повышения квалификации и обмена опытом. Евгений рассказывает об особенностях организации медицинской помощи на стадионах, об устройстве самих арен, принципах ориентирования на месте. И, конечно, о наиболее ответственных и принципиальных моментах. Доктора внимательно слушают, записывают, убирают в сумки полученные памятки. Потом, на подстанциях, они будут так же наставлять свои бригады.

Затем все дружно встают и переходят в методическую комнату. Ибо какая же теория без практики? Непривычному человеку атмосфера тут может показаться жуткой: на столах лежат манекены, имитирующие человека целиком или отдельные его части. Обычно в свободное время врачи, фельдшеры и медсестры тренируются здесь делать непрямой массаж сердца, искусственную вентиляцию легких, накладывать повязки и шины и даже принимать роды.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Но сейчас все внимание уделено другому. Анестезиолог-реаниматолог Евгений Данилов показывает коллегам новейшее оборудование, которое поступило на подстанцию. Рассказывает, как правильно его использовать, как состыковать с другими средствами, имеющимися в распоряжении бригад. И, конечно, дает попробовать.

Вот этот рюкзак, например – аппарат для компрессии грудной клетки «Автопульс». В разложенном состоянии он представляет собой мягкие носилки-волокушу, в верхней части которых закреплена пластиковая плита с широким ремнем. На нее укладывают больного, фиксируют и закрепляют ремень, после чего аппарат начинает проводить непрямой массаж сердца. Он может «качать» непрерывно или с двухсекундными паузами, чтобы доктор мог закачивать в легкие пациента воздух с помощью мешка Амбу.

Видео: портал Москва 24

Все это помогает избежать остановки сердца. Причем пока работает аппарат, пациента можно переносить, а у бригады появляются свободные руки для других важных манипуляций. На одной батарее аппарат может работать до получаса. Всего в комплекте их три – то есть полтора часа жизни, за которые водитель должен успеть добраться до ближайшей больницы.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Или вот новейший переносной дефибриллятор. Он может не только запустить сердце разрядом электричества, но и поддерживать его ритм в режиме стимулятора. Или же показывать состояние пациента в режиме кардиомонитора. Также аппарат способен печатать ЭКГ, чтобы врач мог увидеть отклонения в работе сердца, если они есть.

На вызов

Лекция окончена, и коллеги Евгения отправляются на свои подстанции. А мы выходим на улицу, где в чистом голубом небе так приятно светит солнышко. На асфальтированной площадке стоит чистенький реанимобиль. Наш герой открывает боковую дверь и показывает, чем оснащена эта передвижная палата экстренной помощи. Перебирая препараты и устройства на многочисленных полках, он рассказывает, что все это нужно обязательно делать во время приемки смены.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

«У нас считается, как примешь смену – так она и пройдет. Поэтому не стоит делать это впопыхах, иначе за сутки потом ни разу не присядешь. И это не суеверие: ты должен точно знать, где и что лежит, чтобы суметь достать нужный прибор или препарат даже не глядя, в движущейся машине», – поясняет он. Кстати, есть еще и такое поверье: если надеть перчатки еще в машине, вызов почти наверняка пройдет быстро и без трудностей. Или вовсе окажется ложным.

Как правило, бригада ездит на одной и той же машине. Тем не менее, каждый раз нужно убеждаться, что все необходимое оборудование на месте и функционирует, а все препараты запасены в должном количестве. Мелочей здесь быть не может, ведь у реанимационной бригады на счету каждая секунда. Буквально. И на вызове не будет времени искать закатившуюся ампулу.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Поэтому ампулы здесь никуда и не закатываются: каждая занимает строго отведенное ей гнездо в укладке. Укладка – это такой огромный пластиковый рыжий ящик, в котором лежит весь основной набор медикаментов и расходных материалов, который может понадобиться врачу скорой помощи на вызове. Весить она может до семи килограммов. А ведь это далеко не все, что берет с собой бригада, покидая автомобиль.

«Мы берем общепрофильную укладку, реанимационный набор, дефибриллятор, электрокардиограф, аппарат искусственной вентиляции легких, а также бескаркасные носилки, так называемые «волокуши», и иногда спинальный щит. Это такой усредненный набор. В зависимости от вводной, которую передает диспетчер, мы можем взять еще что-то. Например, тот же «Автопульс», – рассказывает Евгений.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Сколько все это в сумме весит, доктор сказать затрудняется. Но ведь помимо веса, у такого набора есть другой немаловажный параметр – габариты. Та же общепрофильная укладка довольно объемная. А ведь со всем этим нужно еще подниматься на этаж, порой без лифта. Протискиваться по узким лестничным клеткам. Часто больного нужно нести назад в машину, а ведь пациенты бывают тяжелыми не только в переносном – но и в самом прямом смысле.

Поэтому, волей-неволей, все члены бригады скорой медицинской помощи постоянно находятся в отличной физической форме. С такой работой даже спортзал не нужен! Но наш герой, скромно улыбнувшись, поясняет, что в свободное время занимается плаванием и бегом.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Пока мы говорим, фотограф ходит вокруг, как лиса возле курятника. И бормочет себе под нос нечто вроде «не натурально, не верю!» Тоже мне, Станиславский! Конечно, нам нужно показать работу бригады. Но по понятным причинам, на вызов с ними мы напрашиваться не будем. Поэтому приходится довольствоваться демонстрацией во дворе подстанции, но Антону все мало. Вдруг в голову ему приходит какая-то мысль… Он подходит ко мне и сообщает на ухо, какую премию получил за прошлый квартал. А дальше – все как в тумане…

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Помню, как меня трясут и укладывают на носилки. Затем грохот колес по асфальту, металлический скрежет рампы. На лодыжках, запястьях и груди появляется что-то холодное, а чей-то противный электронный голос сообщает: «Проверьте электроды!» Затем вдруг мои легкие наполняются воздухом. Раз, второй, третий… И вот я уже вижу над собой лицо анестезиолога-реаниматолога Евгения Данилова, а чуть поодаль довольную улыбку моего фотографа и поднятый вверх большой палец. Надеюсь, теперь тебе достаточно натурально?!

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Фельдшер протыкает мне палец и подносит глюкометр, доктор в это время всматривается в показания того самого портативного дефибриллятора, который может быть еще и сканером. И выносит вердикт – жить буду, все со мной в порядке. Только давление повышенное. Ну еще бы – от таких-то новостей! А еще экспресс-тест крови показал, что я хочу есть. Оно и понятно, ведь завтрак был давно.

У нашего героя, впрочем, тоже – хотя эта смена выдалась на редкость спокойной. Но, как мы уже знаем, сотрудники скорой помощи – люди выносливые и сильные. А в ежедневной работе куда сложнее другое.

«Проведение реанимации вызывало напряжение, может быть, в первый год работы. Сейчас уже этого нет – ты просто выполняешь отработанные действия, «качаешь» человека и спасаешь его. Куда тяжелее, когда спасти не удается. Особенно, когда умирают дети – это самое тяжелое», – помрачнев, вздыхает Евгений.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Несмотря на обилие новейших технических средств и сильнейшие препараты, несмотря на навыки и опыт, бригады скорой помощи остаются всего лишь людьми – и иногда даже они бывают бессильны. В такие моменты особенно тяжело еще и потому, что нужно сообщить трагическую новость родственникам. И много хуже, когда приходится говорить это родителям, потерявшим ребенка.

«Тяжелые вызовы запоминаются все. Иногда по ночам вспоминаешь этих пациентов: их лица, фамилии, адреса, диагнозы», – признается доктор.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Поэтому на каждой подстанции есть комнаты психологической разгрузки. В них, если есть свободная минутка, можно посидеть в тишине, освободить свои мысли и вернуть эмоциональный тонус. Но помогает не только это. Все-таки медицина не стоит на месте, и сегодня процент спасенных жизней гораздо выше, чем даже десять лет назад. Врачи скорой помощи всегда отслеживают судьбу пациентов, доставленных в стационары.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

А бывает и так, что после выздоровления люди сами приходят на подстанцию, чтобы сказать «спасибо» бригаде, которая спасла их жизнь. Ради таких моментов и стоит работать, улыбается Евгений. Ведь нет ничего более ценного, чем жизнь. А потому он и многие его коллеги не только в Москве, но и по всей стране, регулярно заступают на дежурства, проводят сутки без сна, а порой и без отдыха. Тяжелый, изнурительный труд для них становится призванием.

Хриплым вороном в машине оживает рация. Евгению пора на вызов. Мы прощаемся с доктором и его бригадой. А дальше – как в песне: «скорая мигнет огнем, дернет с места». И мы вслед за реанимобилем выезжаем на относительно пустые в послеобеденное время московские улицы.

Фото: портал Москва 24/Антон Великжанин

Почему-то именно после этой встречи мы с фотографом чувствуем себя особенно живыми. В приоткрытые окна льется свежий весенний воздух, в уши – музыка любимой радиостанции. Хочется надавить педаль до пола и под рокот мощного оппозита умчаться вдаль по МКАДу. Позволяю себе эту вольность – тем более, что следующий герой ждет нас на другом конце Москвы, а межпиковый час скоро закончится. Нужно поторапливаться.

— Может, успею смениться?
Домывая пол в машине, смотришь в полумраке на блестящую аппаратуру, которая сегодня ночью, слава богу, не пригодилось. Значит, ничего не нужно ставить на заряд, менять и пополнять. Напарник подобьет рецепт за сутки и останется только пополнить препараты и расходники, которые потратили на вызовах только в чемодане, а дело не хитрое, одна сумка, все подписано.
Утренняя пересменка. Самое приятное время для медиков и самое суетливое — для диспетчеров. Выдай бригадам, не забудь расписаться в кипе журналов, выдать карты вызовов для проверки, а ведь телефоны и компьютеры никто не отменял — все трезвонит и пищит. В общем, суета.
Голос диспетчера сквозь шум прорывается в громкоговоритель.
— N-ская бригада!
Смотришь на часы. Без пяти. Напарник, он же «первый номер» выходит с подстанции, держа служебный планшет и листок карты в руках.
— Давай, там «давление».
Топаешь ботинками по свежепомытому. Почему — то в голову в утешение приходит фраза из популярного мультфильма «Давай, вошли и вышли, приключение на двадцать минут!»
Водитель, объезжая пеньки люков, костерит дорожных рабочих, которые положили асфальт везде. Ну кроме переулка у подстанции, конечно. Вот и приходится крутиться на пятачке, чтобы не убить казенную машину о локальное благоустройство города.
Сталинский дом, пятиэтажный. Центр города, набережные, таких домиков у нас полно. Смотришь в карту, через плечо.
— Пятый. Без лифта. Ну конечно, куда уж.
Недоволен такой физкультурой — на двадцать пятом часу работы организм без энтузиазма воспринимает такой подъем. Одного часа сна на диванчике, накрывшись курткой — как не бывало. Концентрируешься на кардиографе, болтающемся на плече у напарника. Спотыкаешься, чудом не ухнув ящик с лестницы. Ругаешься беззлобно.
Сухонький старичок открывает высокую деревянную дверь.
— Куда проходить?
Комната, похожая и не похожая на те, в которых бывал сотни раз.
— Что беспокоит?
Поднимаешь глаза, смотришь, через секунду включаешься. Приключение на двадцать минут. Ага, размечтался.
Пожилая женщина сосредоточено смотрит перед собой, сидя на стареньком диване.
— Ребят, дышать как-то тяжеловато, да и в груди — как камень.
И белая, как лист.
Напарник помогает разматывать электроды кардиографа, даже электроды смачивать не надо — и так мокрая, словно под дождём стояла. Накидываешь манжету, смотришь на стрелку — ну как с давленьецем?
Низко, очень низко!
Напарник щёлкает кнопкой печати. Кардиограф натужно выдаёт ленту с размашистыми кривыми.
— Катетер?
Для проформы спрашиваешь, уже жгут наложил, напарник уже с катетером подскакивает, вену для доступа ищет.
Проснулся, трясешь головой. Быстрее надо. Голова как чугунок. В канюле кровь, значит попали. Хорошо. Хлопаешь напарника по плечу.
— Я за носилками.
Первый номер, не оборочиваясь, кивнул. Бежишь по лестнице, ботинки гулко стучат по ступеням. Выскакиваешь из подъезда, щёлкает замок двери. Хватаешь носилки, секунду смотришь на сумку с дефибриллятором, дергаешь с собой. Водитель хлопает дверью.
— Втроём унесем?
— Ну а что делать…
Дверь в подъезд выдвила второпях подсунутый кирпич. Хватаешь за ручку, благо большая, металлическая и рывок. Жалобно звенит домофон.
Взлетаешь по ступеням. Нехорошее чувство. Залетаешь в комнату. Женщина на полу, напарник уже ритмично давит на грудь.
Полезла нецерзущина, вслух, срываешь с плеча дефибриллятор, кидаешь в коридор носилки, чуть не зашибив деда, который с любопытством смотрит и пока не понимает.
— Электроды, б!
Почему всегда детские в руки лезут первыми, а? Раздираешь упаковку, клеешь на грудь. Молодцы заграничные товарищи, подписи делают, наклеил не глядя, потом смотришь — правильно, не зря натаскивался.
— Руки!
Инопланетно-спокойный голос автомата:
«Идёт анализ ритма… Рекомендуется дефибрилляция!“
Кнопка на приборе наливается жёлтым огнем. Жмёшь от души.
Бам! Тело женщины будто подбрасывает.
«Заряд отправлен. Продолжайте кардио-пульмональную реанимацию!»
Да без тебя видим, дурная машинка! Телефон на пол, на громкую, и так руки заняты! Запыхаешься.
— Это N-ская! У нас тут реанимация, пришлите подмогу!
Диспетчер что-то квакает и отключается, надеешься, что понял.
Всё мокрые, ящик — наизнанку, набираешь нужное, вот и водитель с сумкой со всякой полезной лабудой прискакал, тянет из коридора.
— Держите, ребят!
Как успел? Потрошишь сумку, раскладываешься, как на занятиях, на глазок рост прикидываешь. Напарник все жмёт и жмёт на грудину, считая вполголоса. Пульс появился, ух ты, не надеялись! Лишь бы систему успеть зарядить. Улыбнулся.
Облом. Опять срыв, бросаешь капельник. Дефибриллятор опять рекомендует себя использовать. Врываются реаниматологи, увешанные, как новогодняя елка. Кавалерия! Реаниматолог, бесцеременно по скинутой куртке и упавшему стестоскопу на полу, как по бульвару, но сейчас — можно, слова не скажу! Сейчас рад видеть его больше, чем подарки на дне рождения.
— В темпе, что у вас тут?
И слушает сбивчивый рассказ между «и раз, и два», вполуха, на плёнку смотрит, садится в голову к женщине. Только говорит — уже в руки катетеры, трубки, фонарики лезут, словно на минуту в богиню Шиву превратилась. Реанимационный фельдшер виновато разводит руками — не унесли все, рук не хватает! Несешься вниз. Их то не успели предупредить, они ритм ехали восстанавливать, а не с того света дёргать за руки-ноги.
Опять вниз-вверх, а пролеты широкие, будто не на пятый, а на десятый бежишь. Вваливаешься, хватаешь, бежишь опять. Все бегом, надо. Время.
Ритмично стучит «Автопульс» — гулко сжимает — разжимает грудину. Фурх-фурх. Солидный прибор, да ещё носилки пределаны. Запрягаем водителей, они уже каталку выставили, несут вместе с нами. С пятого. Который как десятый. А в носилках, кроме больной ещё килограммов двадцать всякого, ещё на себе навешано все, что в квартиру натащили — ноги подгибаются, а нести надо!
Вываливаемся из подъезда, мокрые насквозь, увешанные, пищит, шипит что-то, стучит и скрипит. Собачники утренние в рассыпную. Сквозь зубы шипим, на носилки втягиваем. Вкатываем, разбираем чье-где, похватали же не глядя. Водитель реанимобиля прыгает за руль. Хлопают двери. Сирена распугивает ранних случайных прохожих.
Садишься прям на бордюр. В глазах от пота щипет, хоть лоб утереть, а на улице не месяц май. Напарник такой же, форменная рубашка насквозь.
— Поехали меняться. На сегодня хватит.
Всё события являются художественным вымыслом, любые совпадения случайны.

Профессия реаниматолог

Реаниматолог — это врач, в совершенстве владеющий приемами интенсивной терапии, помогающий в критических состояниях, сопряженных с потерей жизни, контролирующий восстановление и поддержание всех жизненно необходимых функций организма, занимающийся профилактикой терминальных состояний.

Реаниматолог не лечит болезни, он возвращает организм пациента к жизни. Клиническая смерть — терминальное, но обратимое состояние — дает врачу на это всего 5 минут, пока работает обмен веществ и можно восстановить кровообращение, дыхание и мозговую деятельность. Поэтому задачей реаниматолога является нормализация угасающих функций в самые короткие сроки.

Кроме того, реаниматолог занимается выведением пациентов из шока, проводит ИВЛ, кардиостимуляцию, внутривенные вливания, осуществляет диализ. Делает все возможное для возвращения к жизни утонувшего, попавшего в ДТП, получившего электротравму, тяжелые ожоги, ранение, инфаркт миокарда, инсульт.

Профессия реаниматолога взаимозаменяема с врачом-анестезиологом. Деление на узкие специальности в реаниматологии достаточно условно. Врачи, работающие с детьми и взрослыми, имеют одну специализацию вне возрастных рамок.

Места работы

Реаниматолог работает в специализированных реанимационных бригадах скорой медицинской помощи, санавиации, ПИТ и ОРИТ стационаров разного уровня (ведет пациентов вместе с врачами, которые лечат основное заболевание), наркологических диспансерах, крупных лечебно-диагностических центрах и исследовательских институтах.

История профессии

Основоположником реаниматологии считают А. Везалия — современника Парацельса (жил в средние века). Он первым применил дыхание через стебель камыша для оживления человека и подробно описал фибрилляцию сердца — причину летального исхода.

В XVIII столетии в практику внедрили прием оживления человека техникой «рот в рот», воздуховод, а затем и первое приспособление для искусственного дыхания. Следующее столетие ознаменовалось первым прямым массажем сердца (Нейман). Но только в 1960 году удалось научно обосновать эту методику, что стало основой схемы современных реанимационных манипуляций.

В ХХ веке успешно использовали ларингоскоп для интубации трахеи (1910 год), ввели в практику миореалаксанты (1942 год), успешно вернули к жизни человека в состоянии клинической смерти (1960 год), что позволило реаниматологии стать самостоятельной дисциплиной. В 1966 году появилась четкая схема реанимационных приемов — «азбука Сафара», основными из них пользуются и сегодня. С этого времени ведет отсчет сердечно-легочная реанимация (СЛР), развиваются и совершенствуются теоретические методы и практические навыки современной реаниматологии.

Обязанности реаниматолога

Основные должностные обязанности реаниматолога таковы:

  • Планирование и проведение реанимационных мероприятий.
  • Оценка состояния пациента (шок, кома, клиническая смерть) и проведение экстренных мероприятий для вывода пациента из критических состояний.
  • Ведение тяжелых пациентов.
  • Анализ данных обследований.
  • Оценка допустимости изъятия органов для их пересадки. Реанимационное сопровождение трансплантатов.
  • Оформление историй болезни (на бумаге и электронно).

Требования к реаниматологу

Основные требования к реаниматологу выглядят так:

  • Высшее медицинское образование.
  • Действующий сертификат по реаниматологии.
  • Хороший уровень теоретических знаний по анатомии и физиологии человека.
  • Умение работать с реанимационной аппаратурой (ИВЛ, кардиостимулятор, гемодиализ, экстракорпоральная гемокоррекция).
  • Умение проводить веносекцию — катетеризацию крупных сосудов для долгосрочного ухода за пациентом, люмбальную пункцию.
  • Знание ПК.

Кафедра анестезиологии и реаниматологии Первого Санкт-Петербургского государственного медицинского университета им. академика И. П. Павлова

Как стать реаниматологом

Чтобы стать реаниматологом, нужно:

  • Закончить ВУЗ по специальности «Лечебное дело» или «Педиатрия».
  • Получить вместе с дипломом аккредитационный лист, сдав тестовые задания, экзамен и пройдя собеседование со специальной комиссии, состоящей из докторов наук и профессоров. Это даст право работать самостоятельно на амбулаторном или поликлиническом приеме.
  • Год в обязательном порядке отработать в поликлинике или амбулатории, а затем, поступить в ординатуру (2 года) по специальности «Реаниматология».

В процессе работы врачам начисляются квалификационные баллы, подтверждающие аккредитацию: за проведение сложных манипуляций, участие в научно-практических конференциях и семинарах, за публикацию научных статей, книг, защиту диссертации. Каждые 5 лет эти баллы суммируются и оцениваются аккредитационной комиссией. Если набрано достаточное количество баллов, то следующие пять лет можно работать по специальности дальше. При отсутствии достаточного количества баллов врач лишается права лечить. .

Рост профессионализма, уровня знаний и опытности врача обычно отражается квалификационной категорией. Все категории присваиваются квалификационной комиссией в присутствии самого врача, на основании его письменной исследовательской работы, содержащей описание навыков и знаний. Сроки присвоения:

  • более 3 лет стажа — вторая категория;
  • более 7 лет — первая;
  • более 10 лет — высшая.

Врач имеет право не квалифицироваться, но для карьерного роста это будет минус.

Также карьерному и профессиональному росту способствует научная деятельность — написание кандидатских и докторских диссертаций, публикации в медицинских журналах, выступления на конференциях и конгрессах.

Зарплата реаниматолога

Разброс доходов велик: реаниматологи зарабатывают от 25 000 до 95 000 рублей в месяц. Обычно зарплата специалистов складывается из количества дежурств в месяц: от 5 000 до 12 000 рублей за дежурство (24 часа). В этом случае график работы составляет 1/3 (сутки через трое).

Наиболее востребованы реаниматологи в Московской, Ленинградской и Новосибирской области. Самые высокие оклады мы обнаружили у реаниматологов в ГБУЗ «Городская клиническая больница № 52 ДЗМ» в Москве.

Средняя зарплата реаниматолога в России составляет порядка 60 000 рублей ежемесячно.

Где пройти обучение

Помимо высшего образования на рынке есть ряд краткосрочного обучения длительностью, как правило, от недели до года.

Межрегиональная академия дополнительного профессионального образования (МАДПО) обучает по специализации «Анестезиология и реаниматология» и выдаёт диплом и сертификат.

Медицинский университет инноваций и развития приглашает вас пройти дистанционные курсы переподготовки или повышения квалификации по направлению «Реаниматология» с получением диплома или сертификата государственного образца. Обучение длится от 16 до 2700 часов, в зависимости от программы и вашего уровня подготовки.

Реанимированный рак — рассказы бывшего врача

В реанимации, проще говоря, в оживлении внезапно умершего больного главное – время. Несколько секунд в ту или в иную сторону могут предопределить успех или неудачу. Разумеется, первая удачная реанимация для каждого врача-кардиолога – событие памятное, незабываемое.
Я тоже помню мою первую успешную реанимацию, которой вначале я безмерно гордился. Но потом мои воспоминания об этом событии окрасились более сложными, менее однозначными чувствами.
Его фамилия была Раков. Более того, родился он первого июля, то есть и по гороскопу он был Раком. В то время я сделал для себя небольшое открытие, заметив, что многие из больных острым инфарктом миокарда встречают в больнице свой день рождения, то есть инфаркты у них (а у некоторых – и смерть) приходились на месяц, предшествующий дню рождения. Так что, я внимательно отслеживал даты рождений больных на титульных страницах историй болезни. И Раков, кстати, не выпадал из этого правила. Конечно, на всё это я обратил внимание позднее. А моя первая встреча с ним, тогда ещё безымянным для меня пациентом, произошла благодаря его смерти и потребовавшейся реанимации.
Если быть совсем точным, я видел его и раньше, когда заходил в палату во время вечернего обхода отделения.
— Добрый вечер. Как самочувствие? Жалоб нет?
Никто из пациентов четырёхместной палаты, лежащих и сидящих на своих койках, ни на что не пожаловался, и я, пожелав им спокойной ночи, отправился дальше, не обратив особого внимания ни на одного из них, в том числе и на Виктора Ракова. Из этой палаты никто по дежурству не передавался, так что никаких оснований разбираться с ними детальнее у меня не было.
Вскоре после того, как я закончил обход и расположился в ординаторской с пачкой историй, раздался сигнал тревоги – меня вызывали на реанимацию. Я бросился в палату интенсивной терапии, в которой лежали самые тяжёлые больные, но реанимация предстояла не там. Ещё не добежав до этой палаты, я увидел, как медсестра Галя вывозит из неё на специальной каталке дефибриллятор – угловатый металлический ящик со шкалой вольтметра и тремя топорными пластмассовыми кнопками.
— В двадцатую, – крикнула она мне на ходу.
В двадцатой палате на полу лежал лысоватый мужчина лет сорока-пятидесяти. Выяснилось, что он внезапно потерял сознание – прямо во время разговора.
— Выйдите все, – приказал я двум больным, замершим на своих койках.
Один из них отвернулся в сторону и не смотрел на лежащее тело. Другой, напротив, уставился на него и на нас. Третий больной, очевидно, и вызвавший сестру из блока, заглядывал из коридора через раскрытую дверь.
— Мне доктор запретила ходить, – сказал любопытный больной.
— Тогда отвернитесь к стене.
Пульса на шее не было. Распахнув полосатую больничную пижаму на груди больного, я приставил трубку и убедился, что ударов сердца не слышно. Снимать электрокардиограмму было некогда. Алгоритм действий в отделении был такой: проводить дефибрилляцию сразу, не тратя время на съёмку ЭКГ. Потому что, если у больного фибрилляция, то электрический разряд может ему помочь, а если асистолия – хуже от разряда дефибриллятора не будет.
Опытная медсестра уже включила в сеть дефибриллятор и стояла наготове с двумя электродами, обтянутыми многослойной марлей, уже облитыми водой. Совместными усилиями мы подсунули плоский широкий кругляш под спину лежащего без сознания человека. Второй электрод, меньшего диаметра, на длинной изолированной ручке я приставил к его груди над областью сердца и скомандовал сестре и себе:
— Все отошли! Заряд… – и убедившись, что стрелка на шкале дефибриллятора переместилась в выделенную красным зону, продолжил: – Разряд!
Тело больного дёрнулось от электрического удара.
И почти сразу у него появилось сердцебиение. Он пришёл в себя. На электрокардиограмме не было отрицательной динамики, сохранялись признаки крупноочагового инфаркта миокарда, который развился неделю назад.
Я был тогда горд своим успехом – после нескольких реанимаций, которые завершались встречей с патологоанатомами, я смог оживить умершего человека.
До этого неудачные реанимации следовали у меня одна за другой. У меня даже временами стала появляться крамольная мысль – можно ли, вообще, кого-нибудь оживить дефибрилляцией? Или это я такой неумелый?
И вот, наконец, мне это удалось. Я испытывал к этому больному особые чувства: не то материнские, не то хозяйские. Наверно, они были сродни чувствам акушера, впервые принявшего в свои руки новую жизнь.
Пациент – простой человек рабочей профессии, похоже, так и не понял, что с ним произошло, не догадывался, что он вернулся с того света. И что у него теперь мог бы быть ещё один знак зодиака – по дате реанимации, если бы эти знаки не совпадали.
Как положено, больного после реанимации перевели в палату интенсивного наблюдения, где он провёл несколько дней, а затем вернулся на свою койку в 220-ю палату.
Ещё через несколько дней эту палату и ещё пару палат передали мне. Я уже не помню, почему. Врач, которая их вела, не то заболела, не то ушла в отпуск, и её палаты пришлось поделить между оставшимися врачами.
Я стал разбираться в историях доставшихся мне больных, знакомиться с ними самими. Вместе с другими больными я получил и Ракова. Вот так я стал его лечащим врачом.
Течение инфаркта у Ракова было обычным, если не считать фибрилляции, причина которой так и осталась неясной.
Но что-то ещё было не так. Какой-то неестественный цвет лица. По анализам крови – небольшая анемия. Жалобы на одышку, временами – кашель. Какие-то боли в груди, не очень похожие на сердечные.
Я стал копать. Повторил все анализы крови. Назначил повторный рентген грудной клетки – не только в прямой, но и в боковых проекциях.
Рентген и выявил у больного опухоль левого лёгкого, скрывавшуюся на первом снимке за тенью сердца. Вызванный на консультацию онколог диагностировал неоперабельный рак последней – четвёртой – стадии.
Больному ничего говорить не стали. Сообщили о неожиданной находке его жене, и через некоторое время выписали его домой.
Сколько он ещё прожил, я не знаю. Не знаю, какая именно из его болезней свела его в могилу.
Но радости по поводу его успешной реанимации я уже не испытывал.
Надо ли было спасать человека от лёгкой смерти, чтобы обречь его на медленное и мучительное умирание? Ответа я не знаю до сих пор.
Общее медицинское правило гласит, что необходимо пытаться спасти любую человеческую жизнь. Хотя есть исключение из этого правила – терминальные раковые больные реанимации не подлежат (по крайней мере, в отечественной практике). Но как я мог знать заранее, что реанимирую запущенный рак?
Воспоминания о первой успешной реанимации смешаны в моей памяти с обидным ощущением, что кто-то или что-то над нами (звёзды, например) жестоко посмеялись надо мной, и с горьким чувством тщетности и временности любых человечьих успехов.
20.02.2004
Из цикла «Рассказы бывшего врача», опубликован в 2007 г. в книге «Истории моей глупости».