Воспоминания о чернобыле

«В Припяти мы хоронили мумии детей». Воспоминания ликвидатора

Поделиться:

Взрыв на четвертом энергоблоке ЧАЭС прогремел в 01:23 26 апреля 1986 года — ровно 30 лет назад. Эта авария стала крупнейшей за всю историю атомной энергетики. В ликвидации последствий участвовали больше 600 тысяч человек — многие из них пострадали от внешнего и внутреннего облучения. Радиобиолог Наталия Манзурова рассказала «Снобу», как выглядели Чернобыль и Припять после аварии и как сегодня живется тем, кто пожертвовал здоровьем, чтобы устранить последствия катастрофы

Вы представляете, как работает нейтронная бомба? Все живое погибает, а неживое остается в целости. Когда я оказалась в Припяти, все выглядело как после такого взрыва: стоят машины, в песочницах разбросаны игрушки, в квартирах открыты окна — и никого. Полная тишина. Авария случилась весной, а это такое время, когда природа особенно уязвима, поэтому в окрестностях не осталось ни животных, ни птиц.

Когда я вернулась, восемь лет никому не рассказывала, что там видела. Я даже плакать разучилась — была как камень. Многие, кто работал ликвидатором, вернувшись, покончили с собой; они ведь ушли туда молодыми и здоровыми, а вернулись больными. Они не понимали, что происходит с их здоровьем, а государство не позаботилось о полноценных компенсациях. Я и сама была на грани — не знаешь, что тебе делать, когда каждую минуту, каждый день, из года в год у тебя страшно болит голова, и никто ничего не может сделать, и не с кем даже поделиться.

Однажды я оказалась на конференции, где говорили про бомбардировку Хиросимы и Нагасаки — я уже не помню, какой именно годовщине она была посвящена. Там высказывались люди, которые тогда в Японии пострадали от излучения, и тогда я попросила слова и рассказала о том, что происходило в России, — ведь у нас был не только Чернобыль, но еще и химкомбинат «Маяк». Информация о нем долгое время была засекречена, и за границей об этом почти ничего не знают. А я побывала и там тоже. После моего выступления ко мне подошла шведская журналистка и говорит: «Я недавно встречалась с ликвидатором последствий Чернобыльской аварии Копейкиным, он рассказал мне, как он вместе с одной женщиной нашел мумифицированных детей в больнице. Он теперь постоянно ищет ту женщину, с которой они там оказались». А я говорю: «Зачем ее искать, это я».

Действительно, определенные дозы радиации могли так подействовать на умершего человека или животное, что их тела не разлагались, а мумифицировались. Однажды мы с тем самым профессором Копейкиным пошли в женское хирургическое отделение больницы в Припяти, чтобы найти там оборудование для лаборатории. Около входа стоял 20-литровый бидон, как для молока. Я говорю: «Смотрите, он с крышкой даже, можно воду носить». Поднимаю, а там — мумии детей, всем месяцев по 7-8 — родились недоношенными. И все они коричневые, как шоколадки. Я до сих пор не знаю, что именно там произошло — то ли эти дети родились уже мертвыми, то ли на момент эвакуации они были еще живы. Мы позвали нашего шофера, вырыли могилку и всех их похоронили. И оставили опознавательный знак — вдруг матери этих младенцев когда-нибудь вернутся. Но я никому не рассказываю, где эта могила — не хочу, чтобы какие-то люди пришли туда просто из любопытства.

Сегодня есть коммерческие организации, которые делают бизнес из Чернобыля и Припяти — возят туда туристов, и мне это совсем не нравится. Людей ведь никто не предупреждает, что там нельзя курить, пить, ничего нельзя поднимать с земли. Там ведь шаг вправо, шаг влево — и непонятно, что можно схватить. Да и вообще — зачем туда ездить? В свое время по просьбе эвакуированных людей мы провели очистку местного кладбища, чтобы раз в год они могли приезжать на могилы к родным. А тут приезжают какие-то туристы и экстремалы и как будто заглядывают в замочную скважину: дай-ка я посмотрю, как люди тут жили и страдали.

Чернобыль превратили в мистический аттракцион — этакий заброшенный город-призрак. Только вот выводов никаких из той катастрофы не сделали. В 1957 году была авария на «Маяке», потом — на Чернобыльской АЭС, потом случилась Фукусима. И нет разницы, мирный атом или военный — никто не может гарантировать, что ничего подобного больше не произойдет. Но вот вы, например, знаете, что надо делать, если объявят радиационную угрозу? Какие медикаменты принимать, куда бежать? Знаете, что надо сразу же сделать йодовую сетку на коже? Мы почему-то все надеемся, что, если что случится, нам правительство поможет. Но оно просто убежит первым, вот и вся помощь.

У нас сегодня происходит ликвидация ликвидаторов. На компенсации, которые мы сейчас получаем, невозможно купить нужные лекарства, а чтобы доказать, что твое заболевание связано с радиацией, часто приходится обращаться в суд. Когда я в Озерске руководила организацией «Инвалиды Чернобыля», я всех предупреждала: скажите заранее своим женам, чтобы после вашей смерти они настаивали на вскрытии. Только так они смогут доказать, что у вас было заболевание, связанное с радиацией, из-за того, что вы приняли участие в ликвидации. А иначе ваших жен лишат всех компенсаций.

Тогда, после аварии, мы все ехали туда, потому что это наша работа. Так пожарные едут на пожар, а медики — туда, где началась эпидемия. Но сейчас мне трудно сказать, поехала ли бы я снова. Я потеряла мать — не заметила ее рак вовремя. Когда я вернулась, я буквально умирала на руках у дочери, которая тогда еще училась в школе. И при этом восстанавливать свое здоровье мне пришлось самой. Ученые давно знают, как действует радиация на человека, но почему-то до простых людей их открытия не доходят — когда мы вернулись из Чернобыля, нам никто не мог помочь.

Сейчас я часто приезжаю на разные конференции и рассказываю о нашей работе в радиоактивной зоне. Да, я очень устаю, это тяжелые воспоминания, а здоровье у меня подорвано. Но почти все, с кем я работала там, уже умерли. А я не хочу, чтобы сегодня люди знали о том, что тогда случилось, только из Википедии. Я хочу, чтобы об этой аварии слышали от тех, кто был там лично, кто пожертвовал из-за нее семьей и здоровьем. Поэтому мне нужно снова и снова вспоминать и рассказывать об этом — я ведь говорю не только за себя. Нас таких было очень много.

Подготовила Юлия Дудкина

Воспоминания о Чернобыле. дополнено

Вот и пришла очередная годовщина с момента аварии на ЧАЭС, тридцать вторая, а кажется, что прошло всего несколько лет и воспоминания еще так свежи. Помню, как сейчас, вечером 5 февраля 1987 года раздался телефонный звонок и бодрый голос сообщил, что звонят из военкомата и хотят меня предупредить, что пришло время помочь Родине в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, и меня призывают на службу т.к. требуются специалисты моего ВУС – врачи радиологи, и выезжать нужно 7 февраля. Не скажу, что я был в шоке, но и особого восторга не ощутил. Зима, за «бортом» 28 градусов с минусом, домашние проблемы, семья и заведование акушерско-гинекологической службой района. Да и как специалист, я понимал, что это не на курсы съездить – можно и инвалидом вернуться. Быстро сообразил, что доктор-то себе болячку найдет, и можно заболеть. Немного отлегло. Утром сбегал к коллеге–терапевту и сказал , что обострилась язва и нужен больничный, так как меня хотят забрать в Чернобыль.
Чего я не ожидал, но получил отказ под предлогом, что он не хочет отвечать из-за меня. Не буду называть имени нацкадра, Бог ему судья, но подставил он меня крепко. Можно, конечно, сказать что не патриотично отлынивать, но должен отметить, что сознательных патриотов и героев там было немного, кроме , пожалуй, пожарных при тушении и первых военных дозиметристов введенных туда, а БЫЛИ ЛЮДИ НЕ ИМЕВШИЕ ПОЛНОЙ ИНФОРМАЦИИ!
Думаю, если бы любому человеку сказали, что вот ты идешь на крышу блока станции и помрешь через месяц-полтора, а то и через неделю, то массы желающих бы не нашлось.
Мы герои? Наверно да, но поневоле… Дело-то все же было сделано, и здоровьем все поплатились.
Везли меня в СВ вагоне (!),потому что купейного не оказалось, в сопровождении капитана из военкомата,(чтобы я не сбежал) и сдал он меня «под подпись» уже в Новой Радче, где базировался полк. Ночью, когда я пошел в туалет в вагоне, он «тоже захотел»…, боялся что сбегу.
Определили в медроту, и в связи с неполным штатным расписанием там, на радиолога навесили еще и обязанности бактериолога. Давай, капитан медслужбы, дерзай!
Обязанности: радиационный контроль в лагере, на ПУСО (пункт спецобработки) и в Припяти, где и работал полк, плюс контроль питания и дезрежима там же. Плюс дежурства по медроте. Не слабо!
Начальник медроты и зубной врач — штатные военные, остальные «партизаны» как и я, гражданские. Всем выдали форму ВСО (военно-строительная одежда) и знаки различия. Мне формы не нашлось, только ботинки и сапоги, так как 60размер,5 рост оказался в дефиците и я ходил на построение в гражданке, пока комполка не отматюгал ответственных, и мне привезли 58-4, большего не нашли. Как уже упоминал, зима выдалась крутая, до -30 доходило. Солдаты в утепленных палатках жили, где круглосуточно печку кочегарят, но больше + 16 градусов всё равно не поднять. На втором ярусе жарко, а на первом мёрзнут. Медрота, вроде в бараке, но отопление «центральное» из передвижной котельной, типа «чих-пых» и по утрам одеяло примерзало к стенке! ВСО, вроде, на вате, но по сути, на «рыбьем меху» и одевались как «луковицы» — все, что можно было поддеть.
Комполка ( «полкан» в просторечье) , целый день орет и гоняет по любому поводу, а медроту больше всех , так как работы не видно и, в его понятии, мы -«раздолбаи».
Немного, об учете полученных доз. Нахождение в 30 километровой зоне, лагере – 0,01 рентгена в сутки , ПУСО – 0,4 рентгена, г.Припять – 0,6 рентгена . Общая доза не более 25 рентген. Все ясно? Если не хочешь здесь сидеть полгода, стремись в Припять! Но там и облучение не шутка, реактор рядом и хоть уже в саркофаге, но «дышит» и регулярно выбивает фильтры!
Дело в том, что после взрыва реактора, из 400 тонн загруженного топлива, около 9 тонн осталось в реакторной зоне, остальное «улетело». Так этот оставшийся, делящийся, материал периодически «чихает» и выбивает установленные для его «дыхания» фильтры. У ребят, работающих в зоне, защиты никакой нет, кроме маски «лепесток» из марли – ваты , которая на морозе замерзает через 3 -5 минут, и не держит.
Учет доз расчетный и кроме моего ДП-5 А, верить ничему нельзя . Радиометр — рентгенометр этот был у меня, как ныне мобильники – всегда под рукой. Остальные получили допотопные дозиметры «накопители», которые больше носили для успокоения и истинной дозы толком никто не знал — это был секрет, а начальство и особо не хотело знать, меньше проблем.
О том , что писали дозы «от фонаря», говорит хотя бы то, что поработавших на резке металла у блока в течение 3 – 4 дней, по 2 -3 часа, и получивших якобы по документам 9 – 12 рентген, через несколько дней увозили с острой лучевой болезнью в госпиталь. Вот такая жизнь была…
Теперь о другой радиационной защите – о водке! Нам ее, естественно, не давали и более того, гоняли за прием оной, а напрасно. Она-то, как раз, дает защиту от радиации, но не после облучения, а при приёме до! Объясняется все просто. Ионизирующее излучение при прохождении через клетку , состоящую на 90 процентов из воды, вызывает образование активных радикалов — перекиси водорода, которая и разрушает клетку. Спирт же при облучении не распадается и активных радикалов не образует!
Вывод: чем больше в клетке спирта, тем меньше она повреждается. Чем пьянее — тем меньше облучишься! Выпить-то, он служивый выпьет, но кто же ему даст! Да и видуха – пьяный полк на службе! Вот и принимали после…
Дезактивация, называлось. Старались регулярно и достаточно, преимущественно самогон из деревни рядом…
Теперь немного о впечатлениях от службы и поездок в зону:
На Припять, или на ПУСО ведет меня дорога,
Сегодня, может, повезет, и я схвачу немного.
Но я спешу сюда попасть, забыв других уроки,
Ноль, шесть здесь можно получать, и коротки здесь сроки.
Ведь те два месяца, не шесть, пройдут куда быстрее,
И пусть потом валится «шерсть», хочу домой скорее.
А дома ждет меня родня, печалясь и вздыхая,
И это стимул для меня, хоть пыль РВ вдыхаю.
И если мне не повезет, схвачу я лучевую
Остаток жизни проведя в госпиталях кочуя,
То вспомню крепким словом я, всех тех. кто это создал
И тех, кто выпустил «змия». Хотя и будет поздно…
Вспоминаю майора , начальника ПУСО, штатного военного, работавшего там без замены уже несколько месяцев. Мне, как врачу, было ясно что он уже болен лучевой болезнью , знал и он наверно, или догадывался. Спросил его, когда он последний раз сдавал анализ крови? Он только рукой махнул…. В палатке только одно лекарство – водка. Сказал нет замены, нет спецов, вот и сижу…. Писал я рапорт на его замену в опергруппу Союза, но кто будет «партизана» слушать, выкинули рапорт наверно.
На ПУСО обрабатывали выезжающий из зоны транспорт: дозиметрия-обработка-дозиметрия – выезд, или обратно на обработку, если доза выше нормы.
Видуха , я вам скажу, еще та! На улице 25-30 с минусом, а ребята в спецкостюмах и противогазах моют из шланга грузовики горячей водой со спецсредством из АРСа. Через 20 минут в обморок многие падали! Кругом пар, лед намерзает на площадке за минуты и его надо скалывать смене ломами, а ледок на сколе как торт: прослойка черная – слой графита из реактора, светлая — чистая вода (какая там чистая!). А «фонит» этот ледок …, лучше не упоминать! И так смена за сменой, и сколько там ребята нахватались рентген, один Бог знает и немножко, дозиметристы. Были и позитивные моменты (шутка!). У меня на пятке бородавка была, очень мешала при ходьбе, так ее уже через 2 недели как ветром сдуло, хотя и обувь из зоны менял на другую в лагере. Радиация…
Большое впечатление оказал на меня г .Припять, где собственно и находится ЧАЭС. В городе насчитывалось почти 49 тысяч населения, много детей. За год рождалось до 1500 детей . В городе была развитая инфраструктура, пристань , очень красивые высотные дома, народ жил зажиточно, было много автомобилей, причем преимущественно «Волги» и «Лады» , что было круто для того времени. Эти машины потом использовали для нужд армии в пределах 30 км. зоны после дезактивации, и с них были сняты госномера. Причём эксплуатировались варварски, никто даже не смотрел, есть ли масло, жидкость. Загремела и встала – в могильник и выгоняли из гаражей новую, пускали на дезактивацию и если уровень допускает, опять ездили до поломки или остановки.
И вот из такого цветущего сада сделали мертвый город с бегающими, одичавшими домашними животными.
Припять
Тот город, часто снится мне,
Пустой, осиротевший.
Цветок, засохший на окне,
Поникший и поблекший.
В пустынных улицах метет
Февральский, стылый ветер,
Больной, облезлый кот бредет,
Нигде в окне не светит,
Не слышно шороха шагов
И рокота моторов,
Не слышно музыки, смешков,
Житейских разговоров
Ничей не отразится взгляд
В витрине магазина,
Там крысы изредка шуршат,
Влезая на корзины.
Забор колючий, как венец
Опутал город этот,
Что здесь случилось, наконец
И кто за все ответит?
Ещё недавно, город жил
Играли в нем детишки,
И на балконах здесь и там
Висели их штанишки.
Кругом звучали голоса
И музыка звучала,
Девчонку парень целовал,
Старушка шла, ворчала.
Апрель, двадцать шестое, ночь.
Ожил «дракон» дремавший,
И в крыше распахнув окно,
Дыхнул на город спящий.
Кто был тот сторож, что проспал
Дракона оживленье,
Не знали люди городка
В то страшное мгновенье.
И спали в городе пока,
Сосали соску дети,
Хотя с драконом шла борьба
Уже в минуты эти.
Герои шли на смертный бой
И одолели змея.
Закрывши пасть его собой,
Погибнув, но успея.
Ты бой тот помни человек,
Запомни эти лица,
И не стесняйся до земли
Их праху поклониться.
Но выдох дьявольский прошел
Над лесом и рекою,
Окутав город пеленой
Смертельного покоя.
И люди бросили его,
Чтоб больше не вернуться.
Но не забудьте про него,
Вдруг дьяволы проснутся…
Вот такие впечатления от первой встречи с городом Припять были. И еще, сбившиеся в стаи собаки, очень по поведению похожие на волков, держащихся на расстоянии от людей, работающих в зоне.
Саркофаг уже стоял на разрушенном реакторе, и основной моей работой был контроль уровня радиации на месте питания личного состава, в городе, на базе и в тепличном хозяйстве города.
О тепличном хозяйстве, хочется сказать особо.
Город имел мощное тепличное хозяйство для снабжения населения зеленной продукцией. Так вот в нем провели дезактивацию и запустили, наверно по требованию, генетиков, так как таких условий: постоянного уровня радиации 0,5 милирентген в час, трудно где-то создать искусственно, вместе с тепличными.
В теплице работали вольнонаемные гражданские лица. Интересно было: за стеклом минус 25-30 градусов, а на стеллажах созревает клубника, лук, укроп, зеленные овощи, картошка (!) и прочее! И ничего нельзя есть!
Всю семенную и выращенную продукцию вывозили в контейнерах из зоны, очевидно для получения новых сортов и изучения мутаций. Недаром японцы пытались откупить 30 километровую зону и, говорят, давали очень большие деньги, хотели продолжить изучение радиационных воздействий. Ведь они монополисты на информацию по воздействию радиации на людей, животных и растительный мир, но в Хиросиме и Нагасаки был воздушный взрыв, и преобладало гамма–излучение и световое излучение с ожогами, а заражение местности РВ, меньше. В Припяти же преобладало заражение местности РВ, по типу взрыва «грязной бомбы», о чем данные у них были скудноваты. Не продали им зону… Теперь же в связи с аварией на АЭС Фукусима, у них проблем с получением информации по заражению РВ на почве уже не будет… А нам , кстати, читали лекцию, что реакторы , что стояли в Японии, безопасны. Вот вам и безопасны!
Приходилось работать и на заводе «Юпитер», который работал на «оборонку», а из мирной продукции, выпускал магнитофоны «Юпитер» — 4 дорожки, с дорогими нестирающимися головками. Дефицит был. Так вот, к нашему приезду уже все было растащено, особенно головки тащили, мешками, одна стоила около 30 рублей и это все растащили по Союзу, вместе с рентгенами, содержащимися в них.
Как-то доложили, что наши «партизаны» чистят снег на крыше «Юпитера».Зачем? Почему? При минус 28 градусов-то. Полез на крышу, померил уровень — 22 мр/час! А снег — метр толщиной и как пирог с маком, слоёный: графит, снег, графит, снег. А ребята без масок(обмёрзли) скидывают его вниз, а там погрузчик грузит в самосвалы и увозят его.
Куда везут? В ближайший лес! Пошёл в опергруппу и спросил у главного радиолога: «Зачем бессмысленная работа? Зачем людей облучают?» Ответ: «Чтобы весной в Припять не попало!» А куда же из леса потечёт, думаю? Ведь учили в школе, что в ближайший водоём попадает! Надеялись на фильтрацию? Сказал об этом. Послали на…
Удивительно еще вот что. Природа и животный мир тридцати километровой зоны сохранился, мало того, во многом стал богаче и лучше. Никто не видел павших зверей или мутантов, хотя по фильмам, они вроде бы были поначалу. Рыба непуганая, огромные сазаны и сомы гуляют по реке. И это, несмотря на то, что в лес нельзя до сих пор заходить из-за бешеного уровня радиации в некоторых местах.
Жизнь леса идет своим чередом. Лишнее подтверждение того, что жизнь на Землю занесена извне, из планеты с высоким уровнем радиации, и у всего живого есть ген защиты от радиации, только он в «спящем состоянии». У животных находящихся там, он «проснулся», а у людей не успел, вывели из зоны. Возможно, если бы пострадавших от радиации оставили в зоне с повышенным уровнем ( не высоким!) радиации и лечили там, результаты были бы лучшими? Вывод напрашивается сам, глядя на животный мир.
Полтора месяца прошло. Радости особой не было.
17,24 рентгена «собрал», и начал я подумывать об окончании службы. А как ускорить? Нужно 20 -24 рентгена набрать, или что-то «экстремальное» только может помочь.
Решил регулярно начать писать рапорта на имя «полкана» о состоянии и зараженности РВ техники полка, а копии отсылать в опергруппу Союза, она была рядом. Техника почти вся была «пропитана» РВ выше допустимого. Ребята мыли её и драили, но снижения уровня не получалось. Вызвал комполка меня, и за эти рапорта сделал «накачку», вроде того, что я «дурак или прикидываюсь»? Где он мне новую технику найдет?! Выгнал.
Рядом был «могильник» техники, которая была на отстое от превышения по радиоактивному йоду. Эта техника могла быть возвращена в строй через пару месяцев. От неё же, уже через пару недель, остались лишь рамы с номерами. Солдаты-шофера растащили её на запчасти своим машинам! Запчастей-то не дают, а в лагере можно просидеть и год без выезда в зону!
Померил я уровень излучения у этих рам, и написал рапорт с копией в опергруппу Союза о ВВЕДЕНИИ этой «техники» в строй!
«Полкан», был в ярости! Из его идиоматических оборотов, можно было только понять, что он этот металлолом принял и техники там нет, и откуда таких идиотов, как я, набирают? Да еще доктор! Приказал, чтобы я копию рапорта из опергруппы изъял(а я и не думал посылать туда), иначе он меня «порвет»! Я поломался и пошел, погулял и принес копию. Мол, за 2 бутылки у писарей еле вырвал!
Через три дня вышел приказ о моем увольнении со службы.
Несколько слов о «чернобыльцах», людях, которые своим здоровьем и многие, жизнью заплатили за ПРАВО ОСТАЛЬНЫХ жить не болея и вообще, ПРОСТО ЖИТЬ! Не загасили бы реактор, не заглушили бы его саркофагом — хватило бы всей Европе , Белоруссии, Украине и России минимум до Урала! Белоруссии, правда, и Украине и так попало. Возможно, многие территории стали бы непригодными для жизни минимум на 200-300 лет!!! Это период полураспада выпавших элементов. А что мы видим? В Латвии чернобыльцы имели 60лат «гробовых» — так называются среди чернобыльцев ежемесячные пособия, сейчас догнали до 100 евро(80 лат), на медикаменты практически скидок нет. Раньше были скидки на коммунальные услуги, сняли. Каждый имеет по 20-30 диагнозов. На инвалидные не проживешь, а работы найти было больным трудно, а теперь и невозможно.
ВТЭКИ придираются к обследованиям, требуя только «рижские» заключения, как будто все остальные врачи и больницы не сертифицированы! Хотя чему удивляться? Нас три тысячи, а тут весь народ гнобят, привычно! Но обидно, и жаль погибших ребят, инвалидов.
Мы же могли «откосить», послать всех военкоматских на… и ничего бы не было за это — всех не посадишь! Ну, испортили бы анкету, у партийных. Сознательные мы были, Родина приказала , что «надо Федя», и мы служили.
«Спасибо» нынешней родине за понимание и «любовь»! После «мудрого» снятия 70 процентов пенсии у работающих пенсионеров и я ушел на льготную пенсию и бросил работу. И то , что пенсию вернули позже, ничего не значит – «умерла, так умерла», да и место моё занято. У этого государства не было, и нет будущего с таким отношением к людям!
P.S. Прошу прощения за качество снимков, радиация…, да и снимал на Киев-Вегу, нелегально.

«Если дотянем до утра, будем жить вечно»

Ночью 26 апреля 1986 года реактор № 4 Чернобыльской атомной электростанции взорвался, положив начало одной из самых страшных ядерных катастроф в истории. Основываясь на более чем десятилетней работе, записях сотен бесед, на личной переписке, неизданных воспоминаниях и недавно рассекреченных архивных документах, журналист Адам Хиггинботам написал книгу, в которой показал чернобыльскую аварию глазами ее первых свидетелей — «Чернобыль: История катастрофы». Она выйдет в конце апреля в издательстве «Альпина нон-фикшн». С разрешения издательства «Лента.ру» публикует фрагмент текста.

Сразу после 1:25 утра, когда багровый конус пламени, переливающегося вокруг полосатой вентиляционной трубы, взлетел на 150 метров в небо над атомной станцией, в военизированной пожарной части №2 прозвучал сигнал тревоги. На главной панели в диспетчерской внезапно вспыхнули сотни красных сигнальных лампочек — по одной на каждую комнату комплекса Чернобыльской АЭС.

Большинство из 14 пожарных третьего караула спали на своих койках в дежурном помещении. Громкий удар сотряс стекла в окнах, тряхнул пол, разбудив их. Натянув сапоги, они под звуки пожарной сирены высыпали на бетонную площадку перед частью, где стояли наготове три грузовика с ключами в замках зажигания. В этот момент диспетчер крикнул, что на атомной станции пожар, они обернулись и увидели, как огромное грибообразное облако расползается в небе над 3-м и 4-м блоками, меньше чем в полукилометре, в двух минутах езды от них.

Лейтенант Правик скомандовал выезд, и один за другим три красно-белых пожарных ЗИЛа рванули к станции. 24-летний сержант Александр Петровский не нашeл свою каску и вместо нее схватил форменную фуражку Правика. Часы показывали 1:28. За рулем первого грузовика сидел Анатолий Захаров, крепкий общительный мужчина 33 лет. Он числился парторгом части и работал не только на станции, но еще и спасателем в городе: вооружившись биноклем и сев на моторную лодку, вытаскивал из Припяти пьяных купальщиков. Захаров повернул направо и на полной скорости погнал вдоль забора атомной станции. Крутой поворот налево, въездные ворота, и вот, проскочив мимо длинного, приземистого здания дизель-генераторов, они мчат по территории атомной станции. Включенная рация извергала распоряжения и вопросы: что произошло? Какие повреждения наблюдаете? Прямо за ними ехали две цистерны с водой, дежурный караул Припятской пожарной части тоже спешил на пожар. Лейтенант Правик объявил высший уровень тревоги, номер три, вызывая на помощь все свободные пожарные части Киевской области.

В ветровом стекле машины маячило здание станции. Захаров свернул на подъездную дорогу, проехал между бетонными сваями второго яруса и направил машину к северной стене третьего реактора. И там, с расстояния 30 метров, увидел то, что осталось от 4-го энергоблока.

Наверху, в зале управления 4-го блока, все говорили одновременно, а заместитель главного инженера Анатолий Дятлов пытался понять, что показывают приборы. Созвездие красных и желтых сигнальных ламп мигало над консолями пультов турбины, насосов и реактора, крякали не переставая электрические сирены. Картина вырисовывалась мрачная. Индикаторы показывали, что все восемь главных аварийных клапанов открыты, но воды в сепараторах не оставалось. Этот сценарий был за гранью максимальной проектной аварии, худший кошмар атомщика: активная зона задыхается без тысяч литров жизненно необходимого охладителя, растет угроза расплавления активной зоны.

А за пультом старшего инженера управления реактором Топтунова стрелки на циферблатах сельсинных датчиков замерли на отметке 4 метра, показывая, что стержни управления застряли намертво, не опустившись даже до половины. Топтунов освободил стержни от электромагнитных захватов, чтобы сила тяжести опустила их донизу, но почему-то они застряли, прежде чем остановился реактор. Серые жидкокристаллические цифры показаний ионизационных камер, размещенных вокруг активной зоны, бегали вверх и вниз. Там что-то еще происходило, но ни Дятлов, ни люди вокруг него уже не могли ни на что повлиять.

В отчаянии Дятлов повернулся к инженерам-практикантам Виктору Проскурякову и Александру Кудрявцеву и распорядился завершить остановку реактора вручную. Он велел им отправиться в реакторный зал и силой задвинуть стержни в ядро.

Практиканты послушались, но, как только они вышли из зала, Дятлов сообразил, что делает ошибку. Если уж стержни не падают под своим весом, их не удастся сдвинуть вручную. Он выскочил в коридор, чтобы вернуть практикантов, но они уже исчезли в облаках пара и пыли, заполнивших помещения и лестничные пролеты блока №4.

Вернувшись в зал управления, Дятлов начал отдавать приказы. Начальнику смены Александру Акимову он сказал, чтобы тот отпустил домой всех, без кого сейчас можно было обойтись, включая старшего инженера управления реактором Леонида Топтунова, нажавшего кнопку остановки реактора АЗ-5. Затем велел Акимову запустить насосы аварийного охлаждения и вытяжные вентиляторы и дал команду открыть клапаны трубы охлаждения. «Мужики, — сказал он, — мы должны подать воду в реактор».

Выше, на отметке «плюс 12.5», в комнате без окон, где сидели старшие инженеры, Александра Ювченко окружали пыль, пар и темнота. Из-за выбитой двери доносилось ужасное шипение. Ювченко нашарил на столе телефон, попробовал связаться с блочным щитом управления №4, но линия молчала. Потом кто-то позвонил с блочного щита управления №3 и сказал: «Срочно несите носилки».

Ювченко подхватил носилки и побежал вниз на отметку «плюс 10», но прежде, чем он добрался до зала управления, его остановил растерянный человек в почерневшей одежде, с окровавленным и неузнаваемым лицом. Только по голосу Ювченко понял, что это его друг, оператор насосов охлаждения Виктор Дегтяренко. Виктор сказал, что идет со своего рабочего места и что там остались люди, которым нужна помощь. Светя во влажную темноту фонариком, Ювченко увидел второго оператора по другую сторону кучи обломков. Грязный, мокрый и ошпаренный струей пара, он все же стоял на ногах. Он дрожал от шока, но отмахнулся от Ювченко. «Я в порядке, — сказал он. — Помоги Ходемчуку. Он в насосной».

Потом Ювченко увидел появившегося из темноты своего коллегу Юрия Трегуба. Его послали с блочного щита управления №4 вручную открыть вентили системы охлаждения высокого давления и залить активную зону реактора водой. Зная, что для этого потребуются как минимум двое, Ювченко направил раненого оператора туда, где ему окажут помощь, а сам пошел с Трегубом к емкостям охладителя. Ближайший вход был завален обломками, они спустились на два этажа вниз и оказались по колено в воде. Дверь в зал заклинило намертво, но через узкую щель они сумели заглянуть внутрь.

Все было разрушено. Гигантские стальные цистерны разорвало как мокрый картон, а там, где должны были быть стены и потолок зала, они увидели сияющие звезды. Внутренности затемненной станции заливал лунный свет.

Трегуб и Ювченко повернули в транспортный коридор и вышли наружу. Стоя в полусотне метров от реактора, они одними из первых осознали, что произошло с 4-м энергоблоком. Это было ужасающее, апокалиптическое зрелище: крыши над реакторным залом не было, правую стену почти полностью разрушило взрывом. Половина контура охлаждения исчезла: слева висели в воздухе емкости и трубы, которые питали главные циркуляционные насосы. Ювченко понял, что Валерий Ходемчук наверняка погиб: место, где тот стоял, было погребено под дымящейся кучей обломков, освещаемой вспышками, — оборванные кабели под напряжением 6000 вольт, толщиной с мужскую руку, раскачивались, «коротя» и осыпая искрами обломки.

И откуда-то из массы обломков железобетона и балок — из руин блока №4, в которых должен был находиться реактор,— Александр Ювченко увидел нечто еще более устрашающее: мерцающий столб эфирного бело-голубого света, поднимающийся прямо в ночное небо и исчезающий в бесконечности. Это странное, окруженное языками пламени от горящего здания и перегретых кусков металла и оборудования свечение на несколько секунд заворожило Ювченко. Но Трегуб потащил его назад, за угол, подальше от опасности: свечение, которое захватило воображение Ювченко, было вызвано радиоактивной ионизацией воздуха и почти наверняка означало, что открытый реактор смотрит сейчас прямо в атмосферу.

Когда три грузовика пожарной части №2 подъехали к 4-му блоку, им навстречу выбежал сотрудник пожарной безопасности станции. Это он вызвал пожарных. Анатолий Захаров выпрыгнул из своей кабины и огляделся. На земле беспорядочно валялись графитные блоки, многие еще светились от сильного жара. Захаров видел, как строили реактор, и точно знал, что это.

— Толик, что это? — спросил один из бойцов.
— Пацаны, это нутро реактора, — сказал Захаров. — Если дотянем до утра, будем жить вечно.

Правик приказал Захарову оставаться на связи и ждать указаний. Они с командиром взвода Леонидом Шавреем проведут разведку и найдут очаг возгорания.

— И тогда начнем тушить, — сказал Правик.

С этими словами они исчезли в здании станции.

Внутри турбинного зала 4-го блока двое пожарных увидели картину полного хаоса. Битое стекло, бетон и куски металла валялись повсюду; несколько ошеломленных операторов бегали тут и там в дыму, поднимавшемся от обломков; стены здания дрожали, и откуда-то сверху несся рев вырывающегося пара. Окна вдоль ряда А были разбиты, и лампы над турбиной №7 разлетелись; струи пара и горячей воды хлестали из изуродованного патрубка подающей трубы, вспышки пламени были видны сквозь клубы пара в районе топливных насосов. Часть крыши провалилась, и тяжелые обломки — выброшенные взрывом из здания реактора на крышу зала — продолжали падать сверху. В какой-то момент свинцовая пробка, закрывавшая канал реактора, кувыркаясь, упала с потолка и врезалась в землю в метре от оператора.

У Правика и Шаврея, обычных пожарных, не было приборов для измерения уровня радиации. Рации не работали. Они нашли телефон, попытались связаться с диспетчером Чернобыльской станции, чтобы узнать какие-то подробности происшествия, и не смогли дозвониться. Следующие 15 минут они бегали внутри станции, но ничего не установили наверняка, кроме того, что части крыши турбинного зала провалились, а то, что осталось, горело.

К тому времени, как Правик и Шаврей вернулись к своим товарищам, к 3-му энергоблоку прибыли пожарные из городской части Припяти. К двум часам ночи бойцы еще 17 пожарных частей со всей Киевской области направлялись к станции, а с ними поисковые команды, экипажи спасательных лестниц и цистерны. В Министерстве внутренних дел в Киеве уже создали кризисный центр и требовали докладывать об обстановке каждые 40 минут.

В своей квартире через улицу от Припятского отделения милиции Петр Хмель, командир первого караула военизированной пожарной части №2, готовился лечь спать после долгой вечерней попойки, когда в дверь позвонили. Это был Радченко, водитель из части.

«Пожар на четвертом блоке», — сказал он.

Хмель надел форму и спустился к присланному за ним УАЗику. Собираясь, Хмель успел прихватить полбутылки «Советского шампанского». Пока УАЗик поворачивал на улицу Леси Украинки, лейтенант припал к бутылке и осушил ее до донышка.

Тревога тревогой, но не пропадать же напитку.

В квартире на проспекте Ленина Виктора Брюханова разбудил телефонный звонок — через две минуты после взрыва. Когда он зажег свет, проснулась и жена. Звонки со станции посреди ночи не были чем-то необычным, но сейчас, пока муж слушал, что ему говорят в трубку, Валентина видела, как меняется выражение его лица. Виктор положил трубку, оделся и вышел из квартиры, не сказав ни слова.

Не было еще двух часов ночи, когда он приехал на станцию. Увидел изломанный контур четвертого блока, подсвеченный изнутри тусклым красным сиянием, и понял, что случилось худшее.

«Сяду в тюрьму», — подумал он.

Войдя в главный административный корпус, директор приказал открыть аварийный бункер в подвале. Он строился как убежище для персонала в случае ядерной войны. Укрепленный бункер вмещал кризисный центр со столами и телефонами для всех начальников отделов станции, обеззараживающие души, лазарет для раненых, воздушные фильтры, поглощающие отравляющие газы и радионуклиды из атмосферы, дизель-генератор и трехдневный запас пресной воды на 1500 человек — все это было надежно укрыто за стальной дверью воздушного шлюза. Брюханов сначала поднялся в свой кабинет на третьем этаже и попытался дозвониться до начальника смены станции. Тот не отвечал. Брюханов распорядился активизировать автоматическую систему телефонного оповещения, разработанную для информирования руководства об аварии высшей степени — Общей радиационной аварии. Это означало выброс радиации не только внутрь помещений станции, но и на поверхность земли и в атмосферу.

Приехал глава Припяти вместе с курировавшим станцию майором КГБ и секретарями парткомов города и станции. У них было много непростых вопросов. У директора ответов не было.

Длинное, узкое, с низким потолком помещение бункера, заставленное столами и стульями, быстро заняли вызванные по тревоге начальники отделов ЧАЭС. Брюханов сел у двери, за стол с несколькими телефонами и небольшим пультом, и начал докладывать об аварии своему руководству. Первым делом он позвонил в Москву в «Союзатомэнерго», затем — первому и второму секретарям Киевского обкома партии. «Случилось обрушение,— сказал он.— Непонятно, что произошло. Дятлов сейчас разбирается». Потом он позвонил в республиканское министерство энергетики и диспетчеру областных энергосетей.

После этого директор начал принимать доклады о повреждениях от начальника службы радиационной безопасности станции и начальника смены: на энергоблоке №4 произошел взрыв, к реактору пытаются организовать подачу охлаждающей воды. Брюханов узнал, что приборы на блочном щите управления все еще показывают нулевой уровень охладителя. Он боялся, что они стоят на краю самой ужасной катастрофы, какую можно представить: отсутствие воды в реакторе. Никто еще не сказал ему, что реактор уже уничтожен.

Вскоре в бункере было уже человек 30-40. Гудела вентиляция, царила полная неразбериха. Гомон голосов отражался эхом от толстых бетонных стен — начальники подразделений вызывали по телефону сотрудников, все готовились закачивать воду в активную зону реактора №4. Брюханов неподвижно сидел за своим столом у двери: его обычное немногословие превратилось в ступор, движения были замедленными, казалось, он онемел от потрясения.

Увидев весь ужас разрушения 4-го блока снаружи, Александр Ювченко и Юрий Трегуб бросились назад в здание станции — доложить обстановку. Но, прежде чем они добрались до щита управления, их остановил начальник Ювченко, Валерий Перевозченко, начальник смены реакторного цеха. С ним были двое практикантов, которых Дятлов послал опустить стержни управления вручную. Ювченко попытался объяснить им, что это бессмысленно: стержней управления — да и самого реактора — уже не существовало. Однако Перевозченко настаивал: Ювченко видел реактор снизу, нужно оценить ущерб сверху.

Трегуб отправился к щиту управления, а Ювченко согласился помочь Перевозченко и практикантам найти доступ в реакторный зал. Приказ есть приказ, кроме того, у него был фонарь, а у них нет. Вчетвером они поднялись по лестницам с отметки «плюс 12» на отметку «плюс 35». Ювченко шел последним. Наконец, пройдя через лабиринт разрушенных стен и изогнутого металла, они добрались до массивной двери воздушного шлюза зала реактора. Стальная, заполненная бетоном дверь весила несколько тонн, шатунный механизм, который удерживал ее открытой, был поврежден взрывом. Если они войдут, и дверь за ними захлопнется, они окажутся в ловушке. Ювченко согласился остаться снаружи. Он уперся плечом в дверь и изо всех сил удерживал ее открытой, пока трое его коллег переступили через порог.

Внутри места почти не было. Перевозченко стоял на узкой приступке и светил вокруг себя фонариком Ювченко. Желтый луч фонарика выхватывал контуры «Елены», гигантского диска, косо висящего на краях корпуса реактора. Сотни проходивших сквозь него узких паровых труб были разорваны и свисали спутанными клубками, как волосы растерзанной куклы. Стержней управления не было в помине. Глядя в расплавленный кратер внизу, трое мужчин с ужасом осознали, что уставились прямо в активную зону — раскаленное чрево реактора.

Перевозченко, Проскуряков и Кудрявцев оставались на карнизе, пока Ювченко держал дверь, — минуту, не более. Но и это было слишком долго. Все трое получили смертельную дозу радиации за несколько секунд.

Когда, потрясенные увиденным, они ввалились обратно в коридор, Ювченко тоже решил взглянуть на разрушения. Но Перевозченко, ветеран атомного подводного флота, который отлично понимал, что случилось, отодвинул молодого человека в сторону. Дверь захлопнулась.

«Не на что там смотреть, — сказал он. — Идем отсюда».

Переводчик Андрей Бугайский

История Припяти трагическая и короткая. Основанный в 1970-м, город прожил всего 16 лет и умер 26 апреля 1986-го в 1 час 23 минуты 58 секунд — в момент самой крупной технологической катастрофы. Катастрофы, которая изменила мир.

Город-спутник АЭС

История Припяти начинается со строительства Чернобыльской атомной электростанции. До 1970 года на карте СССР было восемь атомогородов. Припять стала девятым.

Города-спутники проектируются «с чистого листа», и имеют преимущества перед старыми, беспорядочно застроенными населенными пунктами, а именно: удачное расположение жилых зон, просторные улицы, удобные транспортные развязки.

Именно такой была Припять. Ухоженной, зеленой, с четко продуманной планировкой. Построенной для сотрудников печально известной атомной электростанции.

Припять возводилась в короткие сроки — в ее строительстве были задействованы жители разных регионов страны. Подобных городов тогда в СССР было мало: планировка основана на принципе «треугольной застройки» (чередование пятиэтажек с более высокими жилыми домами).

Припять стала эталоном советского города: хорошо снабжалась, быстро строилась и развивалась.

Город молодёжи

Здесь совсем мало проживало пенсионеров — основу населения составляли молодые специалисты. И очень много было детей. В городе, в котором проживало к 1986 году 48 тыс человек, действовало пять школ, и в некоторых обозначение классов доходило до буквы «К».

Припять несколько раз посещали делегации из дружественных социалистических государств. Город считался образцовым. Сегодня его название — синоним страшной трагедии.

Катастрофа на ЧАЭС

Итак, Припять находится в двух километрах от атомной электростанции, названной в честь районного центра — Чернобыля. Сам же районный центр располагается в 18 километрах от АЭС, и к трагедии 26 апреля 1986 году прямого отношения не имеет.

Взрыв в четвертом энергоблоке произошел в ночь с пятницы на субботу. Частично обрушил здание, уничтожил реактор и спровоцировал выброс радиоактивных веществ в окружающую среду. Во время взрыва погиб один из сотрудников станции — Валерий Ходемчук, тело которого так и не было найдено. Еще один скончался от ожогов. У более чем ста сотрудников и спасателей начала развиваться лучевая болезнь. Но это было только начало страшной истории — в Припяти случилась авария, после которой радионуклиды цезия и йода разнеслись по большей части Европы.

Советские газеты о катастрофе написали только днем 27 апреля. Тогда же в городе была объявлена эвакуация.

Из воспоминаний жителя Припяти:

Слухи о том, что нас будут эвакуировать, начали появляться рано утром 27-го. Сейчас часто пишут, что в тот день в городе царила паника. Все это вранье — никакой паники не было. Эвакуация, по моему мнению, прошла блестяще. В девять о ней объявили по радио, в три часа дня нас уже в городе не было. Первое время мы жили в селе под Киевом. 27 апреля сказали, что эвакуация временная, а потому мы верили, что скоро вернемся в Припять. Поначалу верили…

Однако эвакуация должна была начаться как минимум на сутки раньше. А в субботу, спустя несколько часов после аварии, дети как ни в чем не бывало пошли в школу. Информацию об аварии чиновники скрывали от населения.

Из воспоминаний жительницы Припяти:

Мне было тогда девять лет. О том, что что-то произошло, я поняла утром 26-го. Мама должна была поехать в другой город, но на автостанции люди в форме всем сказали разворачиваться и идти домой. При этом ничего не объяснили. В школе в тот день творилось нечто невообразимое. Технички бегали по коридорам, протирали тряпками все что видели. Возле каждого класса лежала мокрая тряпка, чего раньше не было. Ходили слухи о взрыве, но мы сильно не переживали. Не испугались, даже когда среди урока в класс зашли какие-то женщины и начали раздавать таблетки. Кто знает, может, потому я и не стала инвалидом, что выпила сразу йодные таблетки.

Все же время было потеряно. Многие жители успели получить обучение.

27 авпреля в город прибыло 1200 автобусов. Людям объявили: взять с собой можно лишь документы, минимум одежды и продукты питания на первое время. В течение трех часов из города были вывезены все жители. Позже их переселили в новый город-спутник — Славутич.

В конце 80-е сюда начали наведываться мародеры. Город советской мечты превратился в призрак, опустошенный и разграбленный.

В 2019 году тема Чернобыльской зоны отчуждения приобрела небывалую популярность среди иностранцев — вышел мини-сериал о катастрофе и событиях 1987—1988 годов. В фильме многие факты искажены, как утверждают российские эксперты, хотя среди них по сей день нет единого мнения о причинах аварии.

Припять сегодня

После аварии была проведена дезактивация. Однако минимум сто лет еще пройдет, прежде чем город станет пригодным для проживания.

Припять обнесена колючей проволокой. У въезда — КПП. Город ежегодно посещают бывшие жители и участники ликвидации аварии. Но есть и люди, которые не желают видеть Припять мёртвой — хотят помнить ее такой, какой она была в те далекие советские времена. До аварии.

Об экскурсиях и достопримечательностях Припяти читайте

Автор материала — один из моих друзей
( vaka vaka)
«Предлагаю мое, интервью одной из местных газет, об участии в ликвидации аварии на ЧАЭС (может кому и интересно,строго не судите,как было так и рассказал)(звиняйте много букв)»
Близится годовщина аварии на Чернобыльской атомной станции. Мы все вновь и вновь вспоминаем, как это было. Частный предприниматель из Кировограда,Валентин попал в ликвидаторы аварии на Чернобыльской атомной станции в начале июня 1986-го, всего через месяц с небольшим после катастрофы. Слушая его личную чернобыльскую историю, подчас ловишь себя на мысли, что как-то все это не очень серьезно было, и боролись с «мирным атомом» они тогда играючи. Возможно, только относясь с неким юмором к тому, что тогда происходило,легче было остаться со здоровой головой. Валентин открывает нам другой Чернобыль — непарадный, без ложного пафоса, без стука в грудь — «мы, герои, спасли мир от ядерного Апокалипсиса»…
— Как вы попали в Чернобыль?
Ясным июньским утром , сосед ко мне пришел за помощью — перенести мебель. Носим. К подъезду подъезжает УАЗик, из него выходит майор и спрашивает: «Где тут у вас 71-я квартира?» Говорю это ко мне. Майор говорит: «Пошли за твоим военным билетом». Поднимаемся наверх, открываю двери, майор спрашивает: «А у тебя балкон с другим подъездом не сообщается?» Боялся, что могу убежать. Отвечаю: «Идемте вместе, товарищ майор». Все стало ясно, я заканчивал курс КИСМа (институт)впереди сессия,одна мысль, прийдеться сессию потом сдавать. У студентов была бронь. Но подрабатывая Начальником караула в пожарной части №30, там и стоял на воинском учете. Поэтому Родина и позвала как спеца. В армии я служил во взводе химзащиты,командир отделения радиационно химической разведки в Южной группе войск Венгрия. Я подходил по всем критериям — служил, химик, пожарный(учебка) . Как потом понял выяснилось, что брали как можно больше людей, больше, чем требовалось. Большие потери при транспортировке, из опыта — некоторые, сбегали, прятались, процент потерь был почти как при боевых действиях,вот и брали с избытком. Переоделся, 10 рублей в карман, написал жене записку, и мы поехали. Проехали еще по двум адресам, одного нашли человека, второго нет. Прибыли в областной военкомат . Народ тусовался,втихаря по стопарику для храбрости,все ждали, что сейчас начнется тягомотина, придется ждать. Но нет. Почти сразу нас отвезли в Канатово(военный аэродром). Но перед посадкой в автобусы построили, перекличка-соттировка. И шла такая сортировка — есть ли дети. Если есть хоть один — ты наш, если нет детей — то в резерв, про запас. Таки думали о демографическом будущем страны, к тому же народу было много, выбор был. Потом отобранных — в Канатово, погрузили нас на два самолета АН-12, и вот мы уже в Белой
Церкви. А большинство из нас уже дядьки, «партизаны», опытные, знали, что едем бороться с радиацией, и затарились в дорогу, конечно. К Белой Церкви несколько наших были уже совсем готовы, начались первые потери.Человек пять слегло…
Отвезли нас в мотострелковую часть,расположили на стадионе. Ждем. «Потери» увеличиваются. Народ разведал все дырки, начал просачиваться в город за напитками.и харчем Неожиданно построение. Оказался большой недобор. Отлетало человек 150 из Кировограда и области, в строю было меньше. Кого не смогли поднять, человек десять их рядком так уложили вместо них добрали из резерва,кто сбег в город тоже ждать не стали, потом вечером, их всех, кто уже лежал и кто убежал отправили назад, в Чернобыль они в этот раз,не попали.
Подполковник тут же клятвенно пообещал, что в Кировограде их всех сдаст в вытрезвитель. Потом строем на склад, получили форму — зеленую чернобыльскую, черную техничку, сапоги, портянки и три пары белья. Вещьмещок, полотенце, мыло . Свои вещи сложили в бумажные мешки, подписали их. Понесли их в ангар специальный, длиннющий, метров 150. А там таких мешков уже под потолок! Прапорщик говорит — сложите все в определенный угол и запомните, чтоб потом легко найти.А в ангаре ребята, уже отбывшие свою смену, ищут вещи. Мы их спрашиваем: «Ну как там?» «Скоро узнаете, — говорят. — Нормально».
С утра,на следующий день нас колонной 66-х повезли в село Оране Иванковского района, в 25-ю бригаду химзащиты. За селом был разбит палаточный лагерь километра в два длиной, прямо в поле-граница зоны
Замена шла по мере выбывания, не по числам, не по сроку, по набранной дозе радиации. Предел, норма была — 25 рентген. И эту норму как раз перед нами ввели. До этого норма накопленного облучения была 50 рентген… В среднем 25 рентген набиралось за три-четыре недели, хотя ходили легенды о ребятах, набиравших за три дня. Огласили приказ — набирать не больше двух рентген в сутки. Забегая наперед, скажу, — в основном стремились побыстрее получить свои 25, и уехать. Вариантов было всего два. Первый -25 рентген (у каждого персональный накопитель). Второй — найти работу в лагере: писарем, поваром и т.д. В этом случае 40 или 45 суток отбываешь в лагере и тоже едешь домой.
Тем, кто плохо себя вел, перед отправкой в справке писали не 25 рентген, а 24,5. Больше получать уже тоже было нельзя. Что это давало? Минус пять окладов. Всем по возвращении по основному месту
работы выплачивали пять месячных окладов. «Оштрафованным» таким образом платили просто зарплату за время пребывания и командировочные. Такой вот метод дисциплинарного воздействия…
Определили нас во взвод жидкосных средств химобработки. Экипажи — водитель и химик. Выдали нам автомобили, новенькие, из консервации со складов в Харькове. АРС-14 — автомобильная разливочная станция на базе ЗиЛ-131. Это спецмашина химобработки. Цистерна, насос, два трубопровода для приготовления моющего раствора, комплекты резиновых рукавов и щетки для спецобработки,
алюминиевые такие. И дозимитр ДП-5 — дозиметр выдали мне как командиру отделения.Кто не попал на АРСы-в пехоту,на дезактивацию внутренних помещений станции.
Размещали в палатке,взамен выбывших Обычно в палатке было 10 человек. 3-4 старых и мы, новые.
Работалив две смены. По три- четыре часа. Мы все время были во второй смене. Выезжали где-то в час дня после обеда. Лагерь был как раз на границе 30-километровой зоны, ехать было где-то час времени. Первое время водили колонны, потом стали подразделениями ездить (взводом 3-4 машины). Деление было такое. Командир роты — кадровый военный. Командиры взводов — «партизаны», как и мы, только с офицерскими званиями. Я в звании сержант , был командиром отделения. Был, конечно же, и замполит, читал политиформации, и стенгазету выпускал. Артисты приезжали, они пели в респираторах, ансамбль Песни и пляски.
Первый день был отведен на акклиматизацию. Мы только смотрели — рядом трасса, и где-то с интервалом в две минуты проезжали бетоновозы, со всей Киевской области. И сразу в глаза бросилось латексное покрытие дороги. Все дороги постоянно заливали латексом — он на грунте, на сооружениях схватывает пыль, не дает ей разлетаться. Над станцией его распыляли вертолетами.
Над нами в небе постоянно, непрерывно кружили самолеты АН-26 . Как говорили, это они разгоняли тучи, чтобы, не дай Бог, не пошел дождь, не понес всю эту радиационную грязь в реки.
Как человек, по роду службы в армии немного понимающий, куда и зачем мы попали, постригся налысо. Чтобы пыль не скапливалась,плюс постоянная смена одежды,для станции и лагеря,рабочий комплект в машине
А на второй день уже поехали на станцию. Чем работали?Раствором,вода- порошок СФ-2у(Стиральный со специальными щелочными добавками,как Тайд), предназначенный для дезактивации поверхностей. Его добавляли в воду, и ею мы все обмывали.
Что представляла собой работа? Дезактивация помещений и территорий. Порог заражения был установлен в 100 микрорентген(0,1 рентгена). То есть, если объект имеет меньше 100 загрязнения, то он считался условно чистым. Но очищали мы только то, что начиналось с 1 рентгена — все прочее на общем фоне было «мелочью». На объектах с рентгеном и выше мы и работали…
— И как был первый день, первые впечатления?
Приезжаем на станцию. Первое, что нас встречает, — транспарант во все здание «Чорнобильська станція працює на комунізм» (убрали где-то через месяц,когда фон упал) . Командир идет получать задание,распределяет по отделениям, дают аборигена(кто-то из работников станции) он показывает место работы,првожу замеры,размечаю,. Первым нашим заданием была подготовка площадки для работы техники. Площадка вблизи 4-го реактора, метрах в ста. Задача — обследовать, отметить самые грязные участки и пролить, промыть площадку нашим раствором, прибить пыль. Средний фон там был 2-3 рентгена. Работали около получаса,сделали три ходки от канала да полощадки,и пролив . За это время ты набираешь полтора-два рентгена.В принципе полчаса составляла собственно работа и во все другие дни —
больше нельзя было.Как-только у половины легкая тошнота значит все, сворачиваемся, контрольный замер,подписываешь у аборигена форму(бумагу о выполнении) и в бункер, л/с внутрь в санпропускник , а сам находишь командира сдаешь и мыться переодеваться .Сразу же повыбрасывали поролоновые респираторы, которые нам изначально выдали, и перешли на одноразовые «Лепестки», их там было кругом навалом.
Отработав, по сети коридоров по самой станцией мы шли в санпропускник из двух отделений — для военных и гражданских. Но мы все ходили в гражданское, там лучше все было, а по выходе, после душа, в громадной куче отстиранной одежды ты выбирал себе любую. У нас особым шиком было ходить не в военной форме, а в «атомке». «Атомка» — это так белую одежду персонала станции называли. Она очень удобная и красивая, ткань классная. Прорезиненные ботинки с мягкой подошвой. Почему весь персонал всех АЭС в мире в белом? Это чтобы было видно любое загрязнение. По дороге в часть переодевались в свою форму, а когда ехали снова на станцию в рабочую, которую потом меняли на чистую после душа.(обязательное условия работы в зоне, но не все этого придерживались)
Еще плюс в гражданском пропускнике был в том, что на выходе можно было набрать»Лепестков»(разовые респираторы) и белых вязаных перчаток (тож разовые) . Мы и набирали для прохода ПУСО (Пункт санитарной обработки)
Можно было покушать и в столовой на станции-аборигены талоны давали. Хотя вскоре это перестало быть интересно.
— Начали чувствовать влияние радиации?
Да, возможно, после двух-трех дней аппетит пропадает у всех. Более того, постоянно присутствовали ощущение легкой тошноты и постоянная головная боль. (была такая шутка-Залетел как девка)К тому же жара.
После двух-трех дней у всех появляется также так называемый станционный загар. Все открытые части тела приобретают такой специфический рыжий оттенок, даже красноватый. Плюс почему-то также краснели ноги до колена, хотя они были закрыты. Это все ионизирующее облучение так действовало. Ну и как-то общее состояние у всех было сомнамбулическое, что ли.
— А чем кормили?
Из полевых кухонь — каша с тушенкой. В обед первое, второе, третье. Масло из бидона с подсоленной водой. Военное питание, в общем.
Дорога со станции,зачем набирали «Лепестки» и перчатки .По дороге в лагерь мы проходили еще три пункта санобработки. Первый в Копачах — это село почти впритык к ЧАЭС. (Кстати, в Копачах мы видели другой забавный транспарант — «Мирний атом в кожний дім».) Там, в Копачах, вели и перегрузку бетона из обычных бетоновозов в «местные», обшитые свинцом, на них работали просто смертники — они довозили бетон до реактора. Под его основанием шахтеры пробили штрек, и под реактор закачивали бетонную подушку, чтобы не было проседания. Саркофаг тогда еще не начинали делать, уже перед моим дембелем начали варить первые стальные конструкции саркофага. При нас же начали освинцовывать окна во всех помещениях АЭС раза два участвовал. Второй пункт за 10 километров, и еще один за На каждом пункте задерживаешься минут на сорок. Во-первых, очередь,во-вторых, машину должны помыть. Дозиметрист все проверяет. И, очень часто, найдит под колесом где-то прилипший фонящий кусок латекса, или грязи и ты его соскребаешь-соскребаешь! И это притом, что ты на этой же машине завтра поедешь к станции и там получишь в тысячу раз больше! На ней уже висит 100 микрорентген!Превышение,по норме не более 20 микрорентген (0,02 рентгена), если больше машину на ПУСО(Пункт санитарной обработки) в отстойник, дальше если фон не упал,могильник, а это потеря боевой единицы-экипаж в пехоту ,командир потом ехал договариваться и забирать (канитель еще та), наутро машины должны были представлены согласно заявки . А забор с отстойника это часа три времени, головная боль и вдрызг пьяный командир.(это называлось «вымыть» технику)
Так нашли выход. Даешь бойцу на КПП пару перчаток и «Лепестков» (у них это дефицит)и проходишь контроль,если несговорчивый то добавляешь контрольный сигареты с фильтром, клятвенно обещаешь –что сами помоемся, мы же со своей цистерной. И все, проходишь по-быстрому. А машину мы мыли, воду набирали в канале охлаждения возле станции, или в районе базирования в селе
— Так и расчищали площадки все свои 20 дней в Чернобыле? Было ли вам хоть раз по-настоящему страшно?
-Не только. Ту первую площадку мы готовили для работы ИМР — инженерных машин разгражденияна базе танка Т-72
Нет,были и другие работы,нехватало пехоты,пару раз был на работе внутри,освинцевывали окна,возе третьего блока,после четырех часов смены,попадали-тошнило крепко-до утра тока воду пили,остальное выворачивало.
Была и блатная работа-мыть крокодила,ИМР
Эти ИМР работали непосредственно под реактором. На стреле у них был зонд дозиметра, с его помощью, находили самые грязные вещи. А именно остатки расплавленного ядерного топлива и графитовых стержней охлаждения находили и собирали. ИМР были полностью освинцованы,кстати на пол кабин своих машин , тоже ложили листы свинца, хоть психологически работало.Мы мыли Крокодила минут 20, перед постановкой в ангар возле станции.Фон на площадке-автобазы 2 рентгена и на нем 10,сбивали пыль грязь скоко могли. Как-то мех вод попросил замерить гуслю и увидел как «ложится» стрелка дозиметра. То есть радиация намного выше 250 рентген, на которые он градуирован. Я подвожу штангу дозиметра к гусенице «крокодила», и стрелка улетела. Отвел — вернулась к жизни. Там, наверное, между траков гусеницы застряли остатки топлива или графита прямо из реактора. Но и тогда, не скажу, что было так страшно. Когда работаешь, об этом не думаешь.
Вот так отмывали ,снимали зараженный грунт и отправляли на могильники,делали всю необходимую работу.
Почему работа считалась блатной? Быстро моешь, за одну заправку(2.1 куба раствора,обычно проливка или обработка зданий 3-4 цистерны уходит)и очень быстро набираешь свои рентгены в зачет шло 2 ре. А потом помылся отметил бумаги и в часть. Я раз пять мыл «крокодила».
— А сразу уехать нельзя было?
Можно было.Но главное, чтобы оформили документы, что мы работали и получили. Можно было бы сразу уезжать, но тогда этого бы тебе не засчитали. А кроме площадок и «крокодилов», чистили и коридоры станции — счищали латекс. Проводили освинцовку окон
— Алкоголем радиацию не выводили из организма после смен?
Не без этого.Вообще официально в Зоне был «Сухой Закон». Где брали? Наш моющий порошок СФ-2у вполне подходит в роли стирального порошка(не хуже Тайда), а тот тогда был в дефиците. Порошка этого у нас было немерено-несчитано. У нас за кабиной ЗИЛа ящик для ЗиП и прочего. Так мы его набивали упаковками порошка, по 10 штук в упаковке,две упаковки входили. Плюс еще в ящики для рукавов.
Договорились с бабулей из Ораного(мы там иногда после работы заправлялись водой) , и мы начали «чейндж». За 10 упаковок порошка полная фляга водки, армейская фляга в 800 грамм. А она уже потом по всему селу распространяла. Хотя очень пряталось все, потому что милиция на этот счет имела другое мнение.
Но пили не хлам, так немного фляга на палатку грамм по сто на брата,на сон грядущий, и без этого всех кто на станцию ездил тошнило.
— А как же на этом фоне разговоры — «спасали мир», «предотвратили планетарную катастрофу» и т.д.?
Да просто делали свое дело, и никто об этом не думал.
— Провожали с оркестром?
Да нет. Набрал свои 25, получил справку, запись в военный билет. Пару дней еще ждал в нарядах, пока замена прибудет. Потом отвезли на ГАЗ-66 в Белую Церковь, дали командировочные, по 4 рубля за день (обычные были 2,40 кажется), отыскали свои вещи в ангаре и на электричку на Киев — прощай!
Приехали в Киев, а он просто безлюдный… В вагоне в Кировоград ехали втроем — мы, три ликвидатора…