Война глазами солдата

О советском солдате, спасшем немецкую девочку

Авторы Произведения Рецензии Поиск Магазин О портале Вход для авторов

Татьяна Гордон: литературный дневник

О СОВЕТСКОМ СОЛДАТЕ, СПАСШЕМ НЕМЕЦКУЮ ДЕВОЧКУ

Георгий Рублёв

ПАМЯТНИК

Это было в мае, на рассвете.
Нарастал у стен рейхстага бой.
Девочку немецкую заметил
Наш солдат на пыльной мостовой.
У столба, дрожа, она стояла,
В голубых глазах застыл испуг.
И куски свистящего металла
Смерть и муки сеяли вокруг.
Тут он вспомнил, как прощаясь летом
Он свою дочурку целовал.
Может быть отец девчонки этой
Дочь его родную расстрелял.

Но тогда, в Берлине, под обстрелом
Полз боец, и телом заслоня
Девочку в коротком платье белом
Осторожно вынес из огня.
И, погладив ласковой ладонью,
Он её на землю опустил.
Говорят, что утром маршал Конев
Сталину об этом доложил.

Скольким детям возвратили детство,
Подарили радость и весну
Рядовые Армии Советской
Люди, победившие войну!

И в Берлине, в праздничную дату,
Был воздвигнут, чтоб стоять века,
Памятник Советскому солдату
С девочкой спасенной на руках.

Он стоит, как символ нашей славы,
Как маяк, светящийся во мгле.
Это он, солдат моей державы,
Охраняет мир на всей земле.

«Это трогательное и незабываемое стихотворение было написано поэтом Георгием Рублевым под впечатлением реального подвига сержанта Николая Масалова, который был им совершен на кануне Великой Победы.
6 апреля 1945 года во время взятия Берлина за час до начала артподготовки для взятия аэродрома Темпельхоф знаменщик 220-го гвардейского стрелкового полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии сержант Николай Масалов принес знамя полка к Ландвер-каналу. …Путь к центру Тиргартена с юга преграждал глубокий с отвесными бетонированными берегами канал. Мосты и подступы к нему густо заминированы и плотно прикрыты огнем пулеметов. …До атаки гвардейцев осталось минут пятьдесят. Наступила тишина, как перед бурей, — тревожная, напряженная. И вдруг в этой тишине, нарушаемой лишь треском пожаров, послышался детский плач. Словно откуда-то из-под земли, глухо и призывно звучал голос ребенка. Плача, он повторял одно, понятное всем слово: «Муттер, муттер… » «Кажется, это на той стороне канала», — сказал товарищам Масалов. Он подошел к командиру: «Разрешите спасти ребенка, я знаю, где он». Ползти к Горбатому мосту было опасно. Площадь перед мостом простреливалась огнем пулеметов и автоматических пушек, не говоря о минах и фугасах, запрятанных под землей. Сержант Масалов полз вперед, прижимаясь к асфальту, временами прячась в неглубоких воронках от снарядов и мин. Вот он пересек набережную и укрылся за выступом бетонированной стенки канала. И тут снова услышал ребенка. Тот звал мать жалобно, настойчиво. Он будто торопил Масалова. Тогда гвардеец поднялся во весь рост — высокий, могучий. Блеснули на груди боевые ордена. Такого не остановят ни пули, ни осколки. Масалов перекинулся через барьер канала… Прошло еще несколько минут. На миг смолкли вражеские пулеметы. Затаив дыхание, гвардейцы ждали голос ребенка, но было тихо. Ждали пять, десять минут… Неужели напрасно рисковал Масалов?. . Несколько гвардейцев, не сговариваясь, приготовились к броску. И в это время все услышали голос Масалова: «Внимание! Я с ребенком. Прикройте меня огнем. Пулемет справа, на балконе дома с колоннами. Заткните ему глотку!.. » Тут началась артподготовка.
Тысячи снарядов и тысячи мин как бы прикрывали выход советского воина из зоны смерти с трехлетней немецкой девочкой на руках. Ее мать, вероятно, пыталась бежать из Тиргартена, но эсэсовцы стали стрелять ей в спину. Спасая дочку, она укрылась под мостом и там скончалась. Передав девочку санитаркам, сержант Масалов снова встал у знамени полка, готовый к броску вперед». Этот военный эпизод послужил прототипом всемирно известного монумента Вучетича в Трептов-парке в Берлине. Воина с опущенным мечом в одной руке и маленькой девочкой, которую он бережно поддерживает другой, стоит на постаменте, сам постамент — на зеленом холме, и кажется, что воин возвышается не только над площадкой, а взмывает над парком и всей страной.
А сам Н. И. Масалов так и прожил всю свою жизнь в родном поселке Тяжин Кемеровской области, хотя ему в свое время предлагали переехать на жительство в Германию, поскольку он был почетным гражданином Берлина. Последние годы Николай Иванович не поднимался с постели — давали о себе знать осколки немецких снарядов, оставшиеся в ногах и груди. Его единственная дочь Валентина почти еженедельно вызывала «скорую», но врачи не всесильны… В декабре 2001 года на 79- м году жизни он скончался и похоронен на местном кладбище. А в центре Тяжина еще при жизни солдата был установлен такой же памятник, как в Трептов-парке, только гораздо меньших размеров. И цветы возле него всегда есть. Живые.»
(материал взят из интернета)

Почему я вдруг решила написать об этом стихотворении? Дело в том, что вчера Юлия Сергеевна Собец читала его в Оболенске, и мы сказали, что копия памятника «Воину-освободителю» стоит и в нашем городе. Это копия того, что находится в Трептов парке. Копия, сделанная самим Вучетичем.
Сначала памятник стоял перед больницей имени Семашко, а теперь – на Соборной горе, рядом с могилами героев Советского Союза.

Татьяна Гордон
10 февраля 2020 года

© Copyright: Татьяна Гордон, 2020.

Другие статьи в литературном дневнике:

Авторы Произведения Рецензии Поиск Магазин Кабинет Ваша страница О портале Стихи.ру Проза.ру

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

Начало войны глазами очевидца

Когда мне, студенту-третьекурснику, пришла повестка, то отец даже не пошел меня провожать: сказал, что это какая-то ошибка, о мобилизации ведь никто не объявлял. У меня на руках была повестка с предписанием 20 июня 1941 года к 8 утра быть в военкомате, но отец утверждал, что к обеду я уже буду дома. Мы с ним не попрощались даже.

Мама провожала до платформы, говорила: «Вот, сынок, ты и улетаешь из родимого гнезда навсегда». Говорю: «Мам, ну что ты?» ‒ а у самого комок в горле…

Сел я в поезд, приехал на Первый Брянск, оттуда в военкомат. Подошел ‒ вся улица III Интернационала (так она тогда называлась, бывшая Московская, а нынешняя Калинина) запружена повозками, кони привязаны, жеребята бегают, гармошка пиликает, самогоном пахнет… Все это походило на табор кочевников: кони распряжены, оглобли кверху, все расслаблены. Пели песни, в основном ‒ «Как родная меня мать провожала…». В общем, рекрутский набор.

Я себя там чувствовал совершенно чужим, не был ни с кем знаком, а все парни были собраны по районам ‒ почепские отдельно, карачевские отдельно… Так прокантовались мы с 8 утра до 4 вечера, никто даже не подумал, что надо нас как-то подкормить. Я, например, был голодный, как собака.

В руках у меня был фибровый чемоданчик, туда мама положила, как в повестке было сказано, две пары белья, кружку, ложку, иголку, я взял кое-какие бумаги, карандаш, газеты, конверты. За все это время по улице ни одной машины не прошло ‒ да их тогда и не было почти. Было 2-3 грузовых машины, они принадлежали «Арсеналу», на них с Черного моста в реку мусор сбрасывали, я это видел своими глазами.

Потом пришел духовой оркестр, стали всех строить. Между нами сновали какие-то военные, сформировали колонну. А колонна была ‒ 1000 человек, нас распределяли по 100 голов в вагон. Меня почему-то назначили дежурным по вагону, я шел первым, сразу за оркестром. Было страшно, я впервые видел так близко все эти медные трубы…

Шли пешком до вокзала, через реку тогда был деревянный мост. Подогнали товарные вагоны, совершенно не приспособленные для перевозки людей. Списков никаких не было, стояли два военных, считали нас по головам, как скот: «98, 99, 100 ‒ стоп», ‒ вагон закрывали.

Дисциплина была фантастическая, никаких перекличек не было, но никто никуда не убегал, у меня даже паспорт не забрали. Каждый думал, что едет служить на 2 года.

Наступило 21 июня. Ехали мы всю ночь с большой скоростью. Поезд наш тянул паровоз «ФД», самый мощный в ту пору ‒ это означало «Феликс Дзержинский». А пассажирские поезда обычно тянули паровозы «ИС» («Иосиф Сталин»).

Вагон был большой и грязный ‒ видимо, перед нами там возили уголь или кирпич. В одном углу стояла ржавая железная бочка с водой для питья, привязанная к стенке, а к ней была прикована алюминиевая кружка. В другом углу ‒ три больших бумажных мешка солдатских сухарей: наш рацион на все время пути. Кто был поопытней, тот карманы себе набил про запас, а я поскромничал, о чем потом очень жалел. В третьем углу в полу вагона пробита дыра для общего пользования; когда поезд шел, оттуда такие клубы пыли залетали!

Поезд останавливался только для заправки водой. В вагоне даже днем было темно, поскольку окон нам не полагалось, а дверь была завязана снаружи толстой железной проволокой в палец толщиной. Мы ножами немного расковыряли обшивку вагона, чтобы хоть видеть, куда мы едем. Но толком ничего понять не могли: перелески, поля, луга…

На следующий день, 22 июня, поезд остановился на большой станции, и мы прочитали ее название ‒ «Псков». Стали соображать, где это, и выяснили, что на границе с Прибалтикой. Необычно пустынный перрон, ходят две девочки с противогазами и красными повязками.

Тут идет вдоль нашего вагона смазчик с длинным молотком, по колесам постукивает. Мы ему кричим:

‒ Чего это они так вырядились, с противогазами?

Он остановился:

‒ А вы что, ничего не знаете?

‒ Откуда нам знать? Мы едем служить в Красную Армию!

‒ Орясины… Война началась…

‒ С кем война?!

‒ С немцем.

Тут наше боевое настроение сразу померкло.

Очень скоро поезд загнали в тупик, время было где-то 4 часа дня. Развязали двери, вышли ‒ солнце ударило в глаза. Желания разбежаться все же ни у кого не было. Быстро, с вещами, куда-то бегом по шпалам.

И вдруг перед нами возник такой прямо игрушечный поезд ‒ я отродясь такого не видел: маленькие вагончики, маленький паровозик, на тендере которого бугрился какой-то белый уголь, оказавшийся сланцем.

Пестрый этот поезд, как мы потом догадались, был дачным. Маленькие крашеные вагончики, в которых было душно и тесно: нас набили туда, как селедку в бочку, только без рассола. Кто успел ‒ сел; я не успел и часов 6 стоял, потому что поезд нигде не останавливался.

Ехал он медленно, но километров 200, тем не менее, одолели. Приехали, поздно уже было, но не темно ‒ белые ночи! Какой-то полустаночек, цифра только стояла, но я ее не запомнил. Полагаю, километров 200 вглубь Эстонии.

Широкий луг, все туда выскочили ‒ кости затекли, по кустам все разбежались. И тут утробный гул…

Кто-то догадался взглянуть па небо. Кричат: «Воздух!», а нам эта команда не знакома. Я в небо глянул ‒ а его почти не видно: летят «Юнкерсы», на них хорошо видны свастики и кресты.

Много их было, они шли тройками. Из последней тройки завалились два самолета и с диким воем сбросили на нас бомбы. Нам бы залечь, прижаться, вдавиться в землю, а мы бросились, как овцы, врассыпную.

Громыхнуло, паровоз наш завалился набок, некоторые вагоны загорелись. «Юнкерсы» сделали три захода с бомбами, а потом на бреющем полете пошли на нас с пулеметами, расстреливая несмышленых юнцов, пытавшихся добежать до леса.

5-6 минут (а может, и меньше) длился этот кошмар. Вдруг все стихло. Тишина нависла такая, что каждый слышал не только стук своего сердца, но, казалось, и стук сердца соседа.

Братскую могилу сначала копали руками, потом разобрали аккуратный штакетник на полустанке и молча ковыряли эстонскую землю. Наконец, где-то достали совковую лопату, лом.

Рыли мы эту яму, считай, до утра, но каменистую почву копать было тяжело, поэтому выкопали неглубоко, около метра. Я рыл, кто-то убитых носил.

Сколько их было, погибших мальчишек, еще не солдат, ни дня не воевавших? Пожалуй, человек 50-70. Их сложили в два ряда, плечом к плечу, и никто даже не додумался собрать их документы. Так и лежат теперь, безымянные, в безымянной братской могиле на чужой земле: брянские, карачевские, почепские ребята. Скорее всего, прошли по спискам пропавших без вести.

Раненых перенесли и положили недалеко от полустанка, и сержант сказал, что за ними машина придет. Не знаю, пришла или нет…

Потом неведомо откуда взявшийся младший командир с двумя треугольниками в петлицах велел строиться. Собрали пожитки и пошли по проселочной дороге. Не помню, чтобы во время этого марша нас кормили. Пили только в селах, которые встречались.

Шли почти сутки с небольшими привалами, выцарапывая хлебные крошки из уголков карманов ‒ остатки казенных сухарей. Мои брезентовые туфли быстро рассыпались. Добравшись до небольшого городка, ‒ видимо, пункта назначения ‒ от усталости замертво повалились прямо на дороге.

Ночью пошли наши танки. Добудиться нас не смогли, поэтому танкисты за ноги перетаскивали спящих солдат на обочину. Поутру это даже развеселило: когда я очнулся, рубашка оказалась у меня на голове. Не лучше выглядели и мои товарищи.

Наконец-то приехала кухня. Перловая каша, хлеб, чай ‒ вот оно, солдатское счастье! Потом нас завели в какое-то здание, на котором по-эстонски было написано «Гимназия». Там сидел солдат-парикмахер, который каждого из нас должен был постричь ‒ получилось наспех, как зря, клочками.

Выдали форму. У меня воротник широкий, а рукава коротки, и брюки тоже. Говорят ‒ меняйтесь. Мы попытались меняться, но не успели. Младший командир рявкнул: «Кончай базарить, выходи строиться!»

Подвезли длинные зеленые ящики. Там оказались винтовки, сплошь залитые солидолом. Наверное, с гражданской войны к ним никто не прикасался. Ветоши не было. Смазку удаляли сперва торцом ладони, потом лопухами.

Я вспомнил, что мама положила мне пару носовых платков. Они сразу пропитались жиром, но смазки от этого меньше не стало.

Начальство торопило: «Быстрей, шевелись!» Командиры были эстонцы, политруки ‒ русские. Мы еще не справились с винтовками, а к гимназии подвезли оружие посерьезней: пулеметы системы «Максим». Я подумал, что эти пулеметы, наверное, еще по Врангелю стреляли. А может, гут и пулемет чапаевской Анки был.

Наше новенькое обмундирование быстро промаслилось, стало пятнистым, словно современный камуфляж. Мы узнали, что теперь мы ‒ третья пульрота. В расчете я оказался самым длинным, поэтому сержант-эстонец ткнул меня в грудь пальцем и сказал: «Первый номер».

Каждый расчет состоял из 5 человек: первый номер ‒ наводчик, второй вправлял ленту, остальные ‒ подносчики патронов, а их пулемету требовалась уйма.

Обучать нас времени не было. Командир отделения только показал, как заправлять ленту и на что потом нажимать ‒ вот и вся наука.

После той предрассветной атаки

захлебнулась рота в крови,

и по брустверу красные маки

поползли, как осколки зари.

Повар кухню пригнал: щи да каша,

старшина ‒ водки чуть не ведро!

Тишина навалилась, и страшно

над высоткой кружит воронье.

Нас осталась жалкая горстка,

и пощады никто не просил.

Быть живым среди мертвых непросто,

средь еще неотрытых могил.

Статистика ВК сообщества «Повёрнутые на войне»

Впервые в рунете — полная версия дневника Розы Шаниной. Это девушка-снайпер, погибшая в 1945 году в Восточной Пруссии. Выдержки из ее дневника уже публиковались, но полную версию мы выкладываем первыми. Фрагменты, которые сейчас есть, полного образа, конечно, не дают. Девушка очень яркая, сложная, со своеобразным (и довольно колючим, кстати) характером. О некоторых фрагментах очень легко понять, почему их вырезали (комсомолка и героиня не может знать, что у людей бывает секс!), но под нож пошли и общие размышления, и местами даже экшн. При этом очень хорошо видна серьезная психологическая травма, и сложности с коммуникацией с другими людьми, и при этом очень мощно прошитый в подкорку идеализм, просто грязь не липнет. И мощные бойцовские качества — девушка реально убегала на передовую по нацистам пострелять, просто kill’emанджаро. Там вот текст просто как на качелях. Вот она пишет по очереди, на соседних страницах, что ее несправедливо обвиняют в завышении счета, и критики заткнулись только когда она на глазах у пяти человек попала немцу в башку трассером — и тут же, что она встречалась с двумя мужчинами одновременно, и это нехорошо, но «в душе каждая женщина — развратница». Честно говоря, если бы я такое встретил в интернете, я бы решил, что это какой-то фанфик по мотивам. Но нет! И это как-то вот все очень концентрированно. Война, романы, профессиональная гордость (прям видно, что болеет за дело), упоение боем, и при этом какие-то очень человеческие черты, и чисто девичьи, и… ух. Правда, чувствуется, что писала часто второпях, где и как придется, но это по-моему, только добавляет атмосферы.
«…Я бы все отдала, чтоб мне сейчас идти с солдатами в наступление. О, боже, почему у меня такая загадочная натура, я не могу понять, только жажду, жажду боя, горячего боя. Все отдам и жизнь, только бы удовлетворить эту прихоть…»
«…Это не мужчина, а тряпка, я люблю воинствующих. Он воюет хорошо, а вида русского воина не имеет, как девка, ненавижу таких…»
«…Ночью в окружении мы. Остались с Соломатиным вдвоем. Он пристал: «Все равно умрем». Я его не осудила: он молод и был прав так думать. Мне не страшно было умирать, но я заплакала из-за того, что, говорят, девушка виновата сама во всем, когда вся обстановка способствует…»
«…Шли из бани, вспомнили, как наших девчат утащил фриц. Дуся Кекешева — очевидец всего, сама ушла из рук, Шамбарова притворилась убитой, а двое где-то — живы ли? В руках палачей. Вот теперь на немках мстить, но у меня уже нет сердца. Я ко всему хладнокровна. Как ни странно, но я скажу прямо, что я могу теперь убить не только немца, а любого, кого мне прикажут. Я не могу, я втянулась в такую жизнь, при спокойной обстановке у меня портится настроение…»
«…За 8 мцев четверо целовали меня и не случайно — знала их. Одно время гуляла с двумя одновременно. Это нехорошо, но так бывало и на гражданке, это я допускаю, ибо в душе каждая женщина — развратница…»
«…Иду по мосту, случайно устремила взор на заросший внизу овраг. Вижу: что же? Стоит фриц. Случайное: «Хэнде хох!». И поднимаются 6 рук: их трое. Болтает один что-то, не понимаю, только знаю слова: «быстрее», «вперед», — и кричу. Выползли из оврага. Отобрала оружие, часы, крем, зеркала и т. д. Провела км полтора, смотрю: один фриц в одном сапоге. Это он и просил в овраге дать ему одеть сапог. Я не поняла. Встречаю парня-солдата: «Есть часы?». Я говорю: «Вот». «Покажи?» — «Возьми», — и он убежал с часами. Подвожу к деревне, а фрицы совсем осмелели, и когда на их вопрос: «Гут или капут?», я ответила им: «Будет гут», — они обернулись и смотрят на меня. Иду по деревне, это в Польше. В маскхалате, с финкой, с гранатами, винтовка наизготовку — как бандит, женщины смотрят…»
ПОЛНОСТЬЮ — ПО ССЫЛКЕ:

Спасибо надо сказать , которая проявила редкую настойчивость, чтобы этот дневник добыть целиком.