Ветераны чеченской войны

ОНИ РЕЗАЛИ ЛЮДЕЙ, КАК БАРАНОВ (Рассказ ветерана Чеченской войны)
Кинешемец Евгений Горнушкин прошел две чеченские кампании, миротворческую операцию в Югославии и службу в спецназе. Специально для наших читателей он рассказал о тех далеких уже исторических событиях: о военной доблести, зверствах боевиков, о предательстве и несправедливости.

В этом году в истории России отмечается сразу несколько трагических юбилеев. Это 20-летие Первой чеченской войны и 15-летие Второй чеченской кампании. Это настоящая трагедия русского и чеченского народов, которая еще долгие годы будет отзываться болью в сердцах миллионов россиян.
Кроме того, 15 лет назад российскими войсками был предпринят дерзкий марш-бросок и захват аэродрома Слатина в Косово, который позволил на некоторое время ввести в Югославию наши миротворческие силы. Российские десантники остановили кровопролитие и бесчинство албанских бандформирований в Косово. Это событие стало славной страницей еще не окрепшей от развала СССР России.
Немало кинешемцев участвовали в тех операциях, но лишь один — во всех трех. Евгений Горнушкин, ветеран боевых действий, согласился рассказать нам о том, что это были за войны, и как ему удалось пройти через все испытания, при этом не потеряв веру в правильность выбора «военной профессии».
Впервые увидел этого ветерана боевых действий на старых фотографиях, времен Первой чеченской кампании. А когда Евгений Евгеньевич пришел в редакцию, искренне удивился: спустя годы он практически не изменился. Передо мной сидел крепкий, немного суровый мужчина. От него веяло уверенностью, а не безысходностью, как принято обычно представлять бывших военных, прошедших Чечню. Он не спился, и не надломился психически. Было ощущение, что он сошел с армейской фотографии, снял берет и начал свой рассказ.
В советское время Евгений Горнушкин служил в десантно-штурмовой бригаде, которая располагалась на Западной Украине. Чтобы прокормить свою семью в условиях 90-х годов прошлого века, он, рискуя жизнью, пошел служить по контракту в армию — в самое пекло, в Чечню, где шла война.
— В начале 90-х не было работы. Семья буквально голодала, — вспоминает Евгений Евгеньевич. – И мне пришлось ехать контрактником в Чечню, где я попал в 166-ю тверскую бригаду. Наш дивизион стоял в деревне Гехи-Чу Урус-Мартановского района, в то время как сама бригада расположилась в Шали. Здесь мы помогали Внутренним войскам.
Евгений был командиром 152-миллиметровой самоходной гаубицы 2С3 «Акация». Эта грозная машина предназначена для подавления и уничтожения живой силы, артиллерийских и минометных батарей, ракетных установок, танков, огневых средств, пунктов управлений, в общем любых сухопутных войск.
— Наши установки стреляли далеко, можно было даже попасть до пригорода Грозного – Ханкалы, — рассказывает военный. – Прежде всего, мы прикрывали подразделения Внутренних войск и подавляли огневые точки. Из нашего дивизиона мое орудие было основным, то есть я стрелял первым до попадания в цель, лишь потом подключались остальные. Но в основном использовалась лишь наша гаубица. Бывало, что ставили ее на прямую наводку, чтобы отбивать нападение, в другие дни подавляли огневые точки, а ночами подсвечивали действие наших войск. Экипаж «Акации» — 6 человек, но мы управляли ею вдвоем: я и еще один контрактник. Я выполнял обязанности командира и наводчика, а мой товарищ механика и заряжающего. Справлялись сами, чтобы при попадании в нас погибали двое, а не шестеро. Тем более большинство солдат были срочники, а от них толку мало. Их нам прислали из службы военного архива, они автомат держали в руках лишь на присяге. Снаряд весил 46 килограмм, плюс заряд. И опускаться за ним и поднимать вверх порой приходилось 400-600 раз. Ребята просто не выдерживали, падали в обморок. В подразделении за все время пострадал лишь один рядовой срочной службы, его контузило и он попал в госпиталь.
Дивизион сильно «портил жизнь» боевикам, поэтому они постоянно обстреливали артиллеристов,чаще в ночное время.
— Нельзя было спокойно даже в туалет выйти, — вспоминает ветеран. — Начинали стрелять в 23-00 до часа ночи. Мы уже к этому времени не спали и сидели в окопах, снаряжая магазины, а при появлении боевиков открывали огонь. Установки были окопаны, обтянуты сеткой рабицей в два ряда, чтобы выстрелы от гранатомета не долетели до машины. Отбиваться приходилось обычными автоматами либо минометами и АГС (гранатометами). Потом, чтобы враги не смогли выходить на наши позиции, мы стали минировать берега реки, по которым они каждый раз пробирались, установили осветительные ракеты. Также нас регулярно обстреливали снайперы, но мы им успешно отвечали.
Благодаря грамотной обороне, за все время непрерывных атак на артиллерийский дивизион, боевикам не удалось уничтожить ни одной гаубицы. Однако в подразделении, которое находилось в Шали, одна «Акация» все-таки сдетонировала, но по другим причинам.
— Там один военнослужащий запустил ракетницу, а она упала в открытый люк, где на полу был порох от разобранного снаряда, — рассказывает Евгений Евгеньевич. – Огонь охватил машину. Через некоторое время она взорвалась с такой силой, что ствол отлетел на 200 метров.
Случалось, что потери были как раз из-за неопытности и халатности.
— Многие военнослужие гибли из-за своей глупости, — рассказывает Евгений Горнушкин. — Один, к примеру, экспериментировал со взрычаткой — поливал ее бензином, в итоге поехал домой в гробу.
Также случалось, что некоторые солдаты в попытках избежать «дедовщины» сдавались чеченским боевикам, что закончилось довольно плачевно.
— Как-то раз мимо меня прошли четыре башкира за нашу территорию, больше их никто не видел, — говорит Евгений Евгеньевич. – Их боевики либо убили, либо с их родителей потребовали выкуп. Вообще если кто-то попадал в плен, то родственникам приходилось несладко, продавали все что было: жилье, имущество, скотину, лишь бы освободить сына, а иногда уже забрать тело. Был случай, когда в плен сдалась целая БМП Внутренних войск. Долго мы потом за ней охотились и в итоге уничтожили.
У «чехов» (чеченские боевики – прим.ред.) на военной технике чаще всего работали наемники. К нашим позициям регулярно подъезжала машина, на которой был установлен миномет. Сделав несколько выстрелов, уезжала в укрытие. Когда мы ее подорвали, то оказалось, что ею управлял наемник, бывший офицер советской армии в звании капитана. Он обучал и тренировал боевиков. Также много было снайперш из Белоруссии и Прибалтики. Были наемники из Западной Украины, талибы, моджахеды. «Чехи» не стеснялись использовать для разведывательных целей даже детей, который под предлогом сбежавшей скотины выходили на огневые позиции.
Вообще действия боевиков были ужасными, безоружных пленных убивали изощренными способами и пытали до смерти.
Страшный эпизод запомнился Евгению, когда они брали населенный пункт Гойское.
— Там был полный беспредел, — вспоминает ветеран боевых действий. – На щитах были прибиты гвоздями, распяты русские солдаты. Боевики тем самым хотели устрашить нас, показать, что с нами будет.
Также в руки Евгения Горнушкина попала видеокассета, найденная в схронах боевиков.
— Они снимали, как вырезали целый блокпост в Дагестане, — рассказывает военный. – В деревню приехала пара «Жигулей», якобы там отмечалась свадьба, а парням на блокпост поставили водку, которая оказалась отравленной. Они выпили и заснули, и их спящих резали, как барашков. При этом все снимали на камеру. 18 человек убили.
Участвовал Кинешемец во взятии селения Бамут, где в советское время находилась военная база. Именно здесь военнослужащий совершил подвиг, за который ему дали медаль Суворова.
— Наша пехота вышла на полянку, — вспоминает Евгений Евгеньевич. – Наших было всего 20 ребят, а боевиков более 300. Они вызвали огневую поддержку. Медлить было нельзя. И я первым выстрелом попал в кучу этих боевиков. А стрелял я «кассетником» (кассетный снаряд – прим.ред.), в нем находилось девять гранат, которые при попадании снаряда разлетаются по полю, а действие каждого из них, как у гранаты Ф-1 (радиус поражения более 50 метров).
Другим удачным попаданием Евгений уничтожил ДЗОТ – укрепленную огневую точку, которая мешала продвигаться нашим войскам. Всех боевиков, находившихся в нем, завалило обломками.
Затянувшийся штурм Бамута имел не только объективные причины – хорошо укрепленные позиции боевиков, но и субъективные – предательство.
— Был радиоперехват с Ханкалы о том, что по Бамуту будет произведен артиллеристский обстрел и нанесен удар тяжелой авиацией, — говорит Евгений. – То есть кто-то из штаба предупреждал боевиков. Такое предательство высшими чинами было неоднократным. К нам двигалась колонна в составе 12 «Уралов», оружие было лишь у двух человек в кабине, остальные контрактники были безоружны. Колонну сожгли, все военнослужащие погибли.
Окончание Первой чеченской войны старший сержант Горнушкин вспоминает с болью.
— Мы проезжали станицу Ассиновскую, которая была наполовину казачья, а на половину чеченская, — рассказывает он. – К дороге вышел дедушка-ветеран, который нас приветствовал. Он плакал и говорил: «Куда же вы уезжаете?»
Перед выводом войск Внутренние войска ездили по деревням и собирали оружие. У казаков забирали все подчистую, а чеченцы сдавали лишь ржавые непригодные винтовки, оставляя в схронах новейшее оружие. У военнослужащих автоматы были 1970-1980 годов, а у боевиков 1991 года. Откуда им шли поставки отечественного вооружения, остается лишь догадываться.
— Если бы мы оставили казакам оружие, они смогли бы себя сами защитить, — сетует ветеран боевых действий. – Их потом всех либо вырезали, либо они бежали в центральную Россию. Вообще Первая чеченская кампания – это самая поганая война, отмывание денег и предательство. Мы могли раздавить боевиков за полгода, но нам не давали, отводили артиллерию на вторые позиции. Старики в Ассиновской удивлялись, что многомиллионная армия не может справиться с бандформированиями. Могли, но не дали. Грозный взяли бы за месяц. Кстати, когда чеченцы от нас отсоединились, Грачев (бывший министр обороны России – прим.ред.) им оставил 60% оружия. У них даже была авиация, хорошо, мы умудрились ее разбомбить еще в Первую чеченскую.
Преданные военным командованием в Чечне участники войны были брошены и у себя в родных краях.
— Тех, что нам обещали 54 тысяч в сутки, мы, конечно, не видели, — говорит Евгений Горнушкин. Было время, когда мы голодали, потому что пища была невозможная. Питание и обмундирование было самое поганое. Не знаю, куда все девалось, видимо, хорошо финансисты на этом наживались. За караульную службу нам не заплатили, поменяв в документах слово «караул» на «боевое охранение», а значит выплаты нам не полагались. Год должен был идти за три. Но один полковник сказал нам: «Войны там не было, и никто вас туда не посылал». Потом три года мы судились с Минобороны, и нам пришел ответ: «Вы поздно подали документы», а они все это время лежали в Администрации Президента. Прошли и Генпрокуратуру, но в итоге ничего не добились. Плюнули и не стали дальше добиваться. Вернувшись в Кинешму, я стал искать работу. Хотел служить в пожарной части, но, там узнав, что я воевал в Чечне, сразу же отказали. Видимо, сочли, что мы, участники боевых действий, все со сдвигом.
Спецназ и Вторая чеченская
В 2003-2004 году Евгений Горнушкин устроился в подразделение спецназа, которое базировалось в Краснодарском крае. Но то, что он там увидел, его не впечатлило.
— Это было совсем не то, что мы делали в Чечне или Югославии, — говорит Евгений. – Я готовил молодых солдат. Вывел моих парней на подготовку. Пришел какой-то полковник и спросил: «А где ваш конспект, чтобы готовить солдат?», ну я и ответил: «В горах я тоже буду читать, что делать, по конспекту?» Мой ответ ему не понравился, и нас, ветеранов боевых действий, стали выдавливать со службы. В итоге я все-таки уволился, так как мне такая служба была неприятна. Как можно готовить бойцов спецназа, если не создавать им условия, приближенные к боевым? Политика этих полковников свела службу к формализму, а не к реальной подготовке.
Когда появилась возможность, ветеран боевых действий отправился в Чечню. Во Вторую чеченскую войну Евгений стал сапером.
— Мы шли впереди колонны и обезвреживали взрывные изделия, — говорит он. – Ходили в совместные операции с пехотой, милицией, местными ополченцами на стороне наших войск. Я почти всегда шел «первым номером». Взрывных устройств находили много: радиоустройства, мины, растяжки. Чаще всего обезвреживали путем подрыва, так как закладка могла быть на «неизвлекаемость». Задержали женщину, которая вела инженерную разведку, снимая на камеру наши действия. Потом в деревнях находили тротил в бутылках, схроны с патронами от снайперской винтовки (СВД). Вообще, если сравнивать с первой чеченской войной, то все сильно изменилось. Улучшился быт, местное население лучше с нами общалось, хотя раньше они боялись с нами говорить, потому что за это их могли убить боевики. Хотя был и в эту командировку неприятный случай. Парень, молодой военнослужащий, сидел общался с чеченской девушкой. В тот же вечер ее нашли с перерезанным горлом. По их законам чеченским девушкам нельзя общаться с русскими парнями. Солдата мы до конца службы прятали, чтобы с ним ничего не случилось. Все обошлось, вернулся домой живым.
В конце службы командование обещало дать Евгению Горнушкину и его товарищам две медали «За боевые заслуги» и «За разминирование», но контракт закончился, и награды затерялись.
— Те, кто воевал против нас в Первую чеченскую кампанию, в большинстве своем живут в почете, а мы никому не нужны, — делает вывод бывший военный. – Никаких льгот, а если они есть, то мы их не видим. Я давно отступился от того, чтобы добиваться того, что нам положено.
Но в настоящее время Евгений Горнушкин ни о чем не жалеет.
— Я служил, где хотел, занимался делом, которое считаю своим призванием, — говорит он. – Мои сыновья пошли по моим стопам. Старший служит миротворцем в Преднестровье, младший заканчивает училище и тоже пойдет служить в армию. Я бы и дальше служил. Когда мне было 38 лет, то мне сказали, что я нужен войскам, были оформлены документы, но затем исполнилось 39, и я больше не востребован. Ходил в МЧС спрашивал, нужны ли им люди с горной подготовкой, с прыжками с парашютом, со знанием саперного дела. «Такие нам не нужны», — прозвучал ответ. Для милиции я тоже «старый». А ведь у нас в Кинешме нет специалистов, которые могли бы разминировать взрывное устройство. Когда находят учебную закладу, так саперы едут аж из Иванова. А если там таймер или пенно-химический взрыватель? Они не успеют доехать. До недавнего времени я работал сварщиком в Москве, но нас сократили. Сейчас я снова в поисках работы.
На мой вопрос: «Не было мысли участвовать в военном конфликте на Украине?» Евгений Евгеньевич ответил:
— Донбасс уже не ляжет под бандер. Почерк в этой войне такой же, как и в Югославии, всю эту кашу заварили американцы. Я ходил в военкомат, но нашей миротворческой миссии там не планируется, а воевать за чужие интересы я не собираюсь, только за интересы России, — говорит ветеран.
Полностью статья по ссылке: http://balalaika24.ru/history/geroy-zabytykh-voyn
(В защиту Сербии)
30.06.2017.

Святая Ольга

Мы встретились с ней в Кремле. Ольге Владимировне недавно вручали Международную премию Андрея Первозванного «Вера и Верность» в номинации «За беззаветную материнскую верность». Перед церемонией меня проводили в покои директорской ложи, где собирались лауреаты.

Передо мной стояла крохотная миловидная женщина с чуть-чуть стеснительной улыбкой. Она протянула руку «лодочкой». Ни за что не скажешь, что такая прошла ад чеченской войны. И только глаза были грустны.

— Ольга Владимировна! А где же ваши награды? — удивляюсь я. — В Интернете пишут, что у вас их много. Кремль — это то самое место, где награды принято надевать вне зависимости от стеснительности.

— Дома награды, — просто ответила она. — Тут только колодки…

По моему настоянию она достала колодки из сумочки и прикрепила их к своему платью.

Старший сын Андрей Мухаев пошел служить танкистом. Совсем недалеко от родной Тюмени — в Елань Свердловской области. Письма домой писал исправно. Окончил учебку. Командир танка — такой специальностью можно гордиться.

— В декабре 1994-го мне приснился сон, — чуть волнуясь, рассказывает Ольга Владимировна. — Даже не сон. Просто проснулась от Андрюшкиного крика «Мама!». Как в сердце игла вошла. До утра не могла заснуть. А потом позвонила в часть. Телефон у меня был. А там дежурный сообщает: «Отправлен в командировку». Куда? Военная тайна…

До Нового года Ольга Владимировна не находила себе места. Сотовых у солдат тогда не было. А в части все твердили: «Военная тайна». И успокаивали дежурной фразой: «Не волнуйтесь, скоро вернется ваш сын». Война началась, когда с боем Кремлевских курантов смешались залпы атак на Грозный в первые секунды 1995-го.

Горький поток

Помните, как начался новогодний штурм Грозного? Как генерал Грачев обещал взять город за два часа одним парашютно-десантным полком? Ни за два часа, ни за два дня у него это не получилось. Пришлось вводить колонны тяжелой техники. И среди них Андрюша на своем Т-72. Танки попадали в засады. Пехоты не было. Оперативных карт тоже. Гранатометы жгли танки один за другим. Пусть историки спорят о той позорной спецоперации. Но столь бездарному штурму города трудно подыскать аналоги.

Только 2 января Ольга Владимировна услышала по радио информацию о том, что наши танки в Грозном. И не раздумывая бросилась на Кавказ. «Андрюша там, я должна его спасти!»

Вы представляете себе, как проникнуть в зону боевых действий? Нас, журналистов, задерживали на блокпостах, заворачивали машины, несмотря на аккредитации и пропуска. А солдатские матери шли упорно вперед. И никакой человек с ружьем не в силах был остановить этот горький поток. Ведь у постового тоже есть мама.

Ольга Владимировна уже через два дня была в Грозном.

— Нас там было много. Женщины из Майкопа и Краснодара, Сибири и Москвы. Мы обезумели от горя, когда увидели войну не по телевизору. На улицах обезображенные тела наших солдатиков. Командование не найти. Никто разговаривать не хочет. Никакой информации! Ходи сама, ищи… В руках фотка — но кто под обстрелом, когда все рвется кругом, запомнит лицо? А сердце говорило: он здесь!

Только 31 января Ольге Владимировне в Моздоке официально сообщили: «Ваш сын погиб смертью храбрых. Тело отправлено в Тюмень. Отправляйтесь туда, чтобы не опоздать на похороны».

Надежда

Две недели прождала Милованова тело своего сына. Две недели обливала слезами пороги военкомата. В ответ только «Ждите». Наконец она не вытерпела и бросилась опять в прифронтовой Моздок на нашу военную базу. А там как ни в чем не бывало:

— Хорошо что приехали! Тело вашего сына отправили в Ростов. Там сейчас все тела находятся. Проходят экспертизу.

— Так что ж ты, капитан… — сил ругаться уже не было.

Я не буду описывать, что представляла тогда собой 124-я ростовская лаборатория — это действительно не для слабонервных. Горы останков в специальных черных полиэтиленовых мешках с вполне штатским названием «кредо». Тех, кто не поместился в холодильниках, складировали в вагоны-рефрижераторы.

От сладковатого запаха у Ольги Владимировны закружилась голова. Но она решительно шагнула к столу. Взвизгнула молния на пакете. И словно гора с плеч:

— Это не Андрюша!

И снова в Грозный. На попутках. Во-первых, денег уже не было — Ольге Владимировне пришлось уволиться с работы. Да и какой еще транспорт идет на войну? Часть пути она проделывала на броне наших танков. Часть на белых «Нивах» боевиков. И там и там она встречала понимание. Слово «мать» на Кавказе священно. Чеченцы вроде как и враги в этой войне, а одевали и кормили наших матерей. Под Алхазурово она попала под серьезную бомбежку. Местные жители прятали ее в подвале от «зачистки». Бывало и так: по радио передавали, что солдатские матери идут, и пушки умолкали. Летом на дорогах стояла стеной пылища от наших танков. Зимой она превращалась в непролазную грязь. Целый год она скиталась по Чечне. Ее уже знали в лицо. Чеченские женщины искали ее, чтобы передать медальоны убитых солдат. Они рассказывали ей, где те похоронены. И потом убитые горем матери находили своих сыновей. А следов сына так и не было. Теплилась слабая надежда, что он все-таки жив. Но тут в расположение нашей части пришел чеченский посредник. В знак своих полномочий он привел четырех пленных российских солдат. И протянул список еще из двенадцати, которых освободят в обмен на семерых боевиков. Среди тех двенадцати значился Андрей Мухаев! Жив!!!

Шестнадцать на семь не делится. Как еще можно объяснить, что командование от обмена отказалось?

То ли велась какая-то хитрая игра, то ли посредник блефовал… Одним словом, уже на следующий день Ольга Владимировна отправилась на автобусе в горы. Туда, где, по заверению посредника, находился ее Андрюша.

Пулеметная очередь ударила из кустов. Старый «пазик» съехал в кювет и затих. По щеке потекла горячая кровь. Ольга Владимировна потеряла сознание.

N241

С тяжелым ранением головы Ольга Владимировна была доставлена в Ростовский военный госпиталь. Когда пришла в себя после операции, первым делом спросила:

— Где фотография Андрюши?

И потом, когда медленно выздоравливала, она показывала замусоленный целлофан с фото раненым солдатикам. Они бы и рады помочь, но те, кто был при первом штурме Грозного, или выписались, или были в черных «кредо». И каждую ночь молилась: «Господи, дай знак, помоги отыскать моего сыночка!»

Надо сказать, что пока Ольга Владимировна искала своего Андрюшу, она помогла найти и опознать 120 тел пропавших без вести солдат. А вместе с российскими посредниками выручить из плена еще 400. Героическая женщина!

Только к 1997 году в ростовской лаборатории отсортировали солдатские тела. С новогоднего штурма оставались неопознанными 347. Путем долгих исключений (рост, группа крови и резус-фактор) Ольге Владимировне предъявили три «кредо» за номерами 3, 86, 241. Опознать их так просто было нельзя. Три танкиста. Три обгорелых тела.

Нужен был генный анализ, который тогда могли сделать в Челябинске. Но за 5 миллионов рублей. По тем деньгам это новый персональный компьютер. У безработной Миловановой таких денег не было. Выручил тогдашний губернатор Тюменской области Леонид Рокецкий. Он выделил на экспертизу всех трех останков 16 миллионов рублей.

— Меня к третьему пакету сразу потянуло. N 241. Еду на поезде и с ним мысленно разговариваю. Мне частицы праха выдали для экспертизы. И Андрюша звать во сне перестал, — вспоминает Ольга Владимировна. — А когда экспертизу провели, я расплакалась. Он это. Он! Хоть похоронила я его по-человечески. С почестями. Военкомат почетный караул выделил…

Она не нашла еще 336 наших солдатиков. В сердце по-прежнему боль. Сына не вернуть, но пока не похоронен последний солдат, война будет долго стучаться в наши сердца. Земной поклон Вам, Ольга Владимировна!

«Иди и служи!». Военную династию генерала Шпака продолжили дети и внуки

— Когда покойный замминистра обороны Дмитрий Сухоруков предложил мне должность командующего ВДВ, я категорически отказался, — рассказывает Георгий Иванович. — На следующий день от него снова звонок по закрытой связи: «Ты видишь, люди гибнут! (В Чечне шла война. — Ред.) А у тебя колоссальный афганский опыт. Возьми себя в руки!» Переживал страшно. Перезвонил: «Я согласен». Отправился на инструктаж к министру обороны Родионову. А тот: «Что тебе рассказывать? Ты и так всё знаешь. Иди. Служи!» Взял в охапку букет роз, который стоял у него на столе в вазе, протянул мне: «Передай жене».

«Русские, сдавайтесь!»

И Шпак служил. Верой и правдой. Когда гибли на чеченской войне молодые ребята. Когда ушла на небеса 6-я рота псковских десантников.

— На узкой горной тропинке (с одной стороны — обрыв, с другой — горная река) ребята столкнулись с более чем 2000 боевиков. Эта группа двигалась к нам в тыл. Планировали провести ряд диверсий. Если бы они осуществили свой план, погибли бы тысячи людей! Встреча была абсолютно неожиданной. Боевиков это привело в бешенство. Рота встала на их пути. И никак её не обойти. Понимая, что у них десятикратное превосходство, они кричали: «Русские, или сдавайтесь, или уходите!» Никто из ребят не дрогнул. Они приняли бой. Дрались двое суток. Мы не могли задействовать ни авиацию, ни артиллерию — был риск накрыть своих же. В итоге остатки боевиков свернулись и ушли назад. Прорыв, который должен был поменять весь ход второй чеченской войны, не удался.

Я никогда не спекулировал именем сына Олега. Но когда первый раз встречался с родителями погибших ребят, сказал: «Я пришёл к вам как такой же отец, потерявший сына на войне».

С сыном Олегом после вручения ему лейтенантских погон, 1993 г. Фото: Из личного архива

Сын генерала, лейтенант Олег Шпак, погиб в Чечне 29 марта 1995 г. В январе 1995 г. он лежал в госпитале Бурденко, лечил язву желудка и разорванные связки на ноге. Но, как только узнал, что сослуживцы отправляются на войну, досрочно покинул больничную палату. В тот день, 29 марта, его уже ждали дома. Командировка подошла к концу, он должен был вылететь из Ханкалы. Но сначала задержали самолёт. Потом потребовалось сопровождать боевую машину, а людей не хватало. Олег вызвался добровольцем.

— Они ехали на БМД (боевая машина десанта). Олег сидел на броне. Была переправа по мелкой воде. Вышли на берег, который был утыкан противотанковыми минами. Взрыв усугубило то, что сдетонировал боезапас в машине. У Олега оторвало ноги. Он умер на месте от кровопотери.

Когда генерал отправился в Чечню за телом сына, вместе с ним хотела поехать и супруга Алла Григорьевна, но тот сказал: «Нет». Боялся, что и забирать-то нечего. Алла Григорьевна рассказывает: «Это ужасно звучит, но мы радовались, что у Олега и после смерти хорошее лицо. Скольких ребят не нашли…»

Вместе с родителями трагедию переживала младшая сестра Олега Елена. Она тогда училась в мединституте. После гибели брата перевелась в военный вуз. Сегодня она полковник, военный хирург, мама троих детей. Муж Елены — десантник, полковник….Похоронили Олега в Самаре, где тогда жила семья. Однажды на кладбище к Алле Григорьевне подошла женщина: «Ваш сын?» — «Да». — «Как же вы его туда отпустили?» — «А что, надо было вашего отправить?»

Олег с детства не мыслил себя никем, кроме как военным. Окончил то же Рязанское военное училище, что и отец. Когда-то именно здесь, в Рязани, в альма-матер десантников, на Георгия Шпака впервые обратил внимание легендарный командующий Василий Маргелов. Молодой офицер поразил его точностью стрельбы из пистолета и физподготовкой. Маргелов в знак восхищения подарил Шпаку свои часы.

15 минут на свидание

Он и сегодня, в 75 лет, в отменной форме. «Не припомню дня, чтобы он пропустил утреннюю зарядку на свежем воздухе», — рассказывает супруга Алла Григорьевна. В прошлом году пара отметила полувековой юбилей свадьбы. Алла, уроженка Рязани, студентка пединститута, познакомилась с молодым курсантом на танцах в десантном училище. Георгий Шпак рассказывает, что, увидев стайку девушек, подошёл пригласить на танец самую красивую. Они дружили шесть лет. Алла окончила институт, начала работать в сельской школе. А Георгия, окончившего училище с красным дипломом, из училища сперва отпускать не хотели. Он служил там ротным. После вечернего отбоя шёл 12 км пешком к Алле. Стучал в окошко. Она выходила на порожек. 15 минут общались — и молодой офицер бежал обратно 12 км, чтобы успеть к подъёму.

А после свадьбы уже Алла ездила к мужу на свидания, когда тот был на учениях. Ждала из командировок, что шли одна за другой: Афганистан, Чечня, Абхазия, Сербия, где, по словам генерала, чуть не разгорелась третья мировая. «В 1999 г. в Сербии американцы проспали наш марш-бросок на Приштину, столицу Косово, хотя мы базировались у них под боком. Их спутники засекли передвижения 10 наших БТР после того, как они уже прошли 450 км и были в районе Белграда. До Приштины оставалось 330 км. Английскому генералу, командовавшему общей группировкой западных войск в Сербии, дали приказ остановить нашу группу боевым огнём. На что тот ответил: «Я не хочу быть виновником третьей мировой войны».

Ночью, когда колонна техники въехала в столицу Косово, на улицу высыпал народ. Русских десантников встречали цветами. Женщины плакали, говорили, что Россия снова пришла им на помощь. Некоторые вставали на колени вдоль улицы. «Косовский прыжок» российского десанта прогремел на весь мир. Россию не удалось устранить от участия в решении косовского вопроса, чего так добивались американцы. К слову, рядовые американские военные, увидев русских коллег в деле, сильно их зауважали: когда наши десантники входили в кафе, американские вставали.

За всё время службы Георгий Шпак сотни раз был на волосок от смерти — по нему работали снайперы, он попадал под обстрелы, падал на дно ущелья, находясь в боевой машине. И при этом не то что не был ранен — не получил ни единой царапины. Что это? Он сам не в силах объяснить. Лишь признаётся, что каждое утро благодарит за всё Бога.

Внук Олег, курсант десантного училища, перед прыжками. Фото: Из личного архива

А в их семье подрастает новое поколение людей в погонах. Старшая внучка Анна — лейтенант. Она окончила Университет МВД. Внук Олег — курсант Рязанского десантного училища, которое окончил его дед и погибший дядя. Генерал надеется, что через несколько лет сможет лично вручить внуку погоны лейтенанта. А тот, набрав полные лёгкие воздуха, выдохнет такие важные для их семьи слова: «Служу России!»

Как в 2005 году женщин в Чечне поразила эпидемия психоза
В 2005-06 годах в Чечне внезапно возникла эпидемия женского психоза – люди бились в конвульсиях и бредили. По республике разнёсся слух, что это Кремль изобрёл специальное оружие, уничтожающее только чеченок. Вывоз их на лечение за пределы Чечни только усугубил массовую женскую истерию.
В России, переживающей «переходный период» в конце XX и в начале XXI веков, немало людей, не выдерживающих экономических и социальных «неудобств», страдают невротическими и психологическими «болезнями стресса». Им больше подвержены дети с не полностью сформировавшимися адаптационными структурами личности. ©Эпидемически распространяющиеся психогении, когда всё новые и новые психически здоровые люди «заражаются» от уже страдающих душевным расстройством, казалось, остались в далеком прошлом. Известны массовые истерии Средневековья, когда тысячи людей, преимущественно женщин в разных странах Европы, впадали в болезненные состояния с эмоциональным и двигательным возбуждением (с криками, воплями, неудержимыми «танцами» и др.), с вегетативными расстройствами (с икотой, рвотой, удушьем и др.). Эта массовость и однотипность пугающей симптоматики истолковывалась церковниками как проявление дьявольской власти над этими людьми.
Врач-психиатр Леонид Китаев-Смык в 2007 году в статье «Конверсионное заболевание женщин в Чечне: «эпидемия» индуцированных болезней или массовая истерия?», напечатанной в ведомственном журнале «Психопедагогика в правоохранительных органах», №4, описал, как возникла самая массовая в России за последние полвека психогения:
В XXI веке мы стали свидетелями подобной массовой психической эпидемии в декабре 2005 года в Чеченской Республике. Массовое девиантное поведение детей (преимущественно девочек) возникло из-за тяжелейшего «стресса жизни», поразившего большую часть населения в Чеченской Республике в 2005-2006 годы.
Утром 16 декабря 2005 года в Шелковском районе Чечни, в станице Староглазовской странная болезнь поразила четырёх девочек-чеченок и двух молодых женщин. С утра в школе, а потом уже в больнице у них время от времени возникали краткие приступы удушья, судороги, они в ужасе кричали.
По всей Чечне прокатился слух о «поражении детей в станице Староглазовская либо боевыми отравляющими веществами, либо радиацией», что подтверждали местные врачи. Накануне странного заболевания чеченских девочек по Чечне промчалось пугающее сообщение: «В столице, в Грозном обнаружен мощный источник радиоактивного излучения, превышающий допустимый уровень в 58 тысяч раз».
В Чечне жители находятся в постоянном состоянии эмоционального перевозбуждения. Одни – под воздействием страха, другие – злобы, люди одержимы жаждой мести либо мучительной обязанностью мстить. К.А.Идрисов обследовал 1935 человек (508 семей), проживающих в Чечне, 69,5% из них были психотравмированы из-за боевых действий. В 31,2% случаев психотравм развился посттравматический стресс, от которого чаще и сильнее страдают женщины.
По мнению чеченских психиатров и психологов, в разные периоды «чеченской войны» до 90,0% жителей республики были невротизированы и психопатизированы.
До сих пор не изучен и не понят феномен дети «чеченской войны». Они родились во время войны, росли, окруженные людьми, пережившими чеченский стресс. Они не знают спокойной, мирной, нормальной жизни. Невозможно представить их душевного состояния, когда среди них вдруг возникла эпидемия таинственной болезни с удушьем, судорогами, истерикой и состоянием ужаса.
Разве могут гордые горянки биться в истерике? А вот быть зверски отравленными злобными врагами – это достойно! Социальная, национальная гордость – мощный фактор, формирующий и массовые процессы в обществе, и индивидуальные поступки. Особенно ярко это проявляется в этносах, переживающих общий стресс. Эта защитная психологическая установка, видимо, стала основной причиной ошибочного диагностирования массовой болезни чеченских детей в декабре 2005 года.
За двое суток после первых сообщений об «отравлении» детей заболевание распространилось на ближайшие селения. Школы, где были заболевшие, временно закрыли и взяли под охрану милиции. Местное телевидение показывало конвульсии и крики детей. На сайте чеченских сепаратистов появилось сообщение, что якобы «причиной отравления детей в Шелковском районе являются радиация, целенаправленно распространяемая российскими властями с целью ликвидации чеченского генофонда… и преднамеренные экологические загрязнения. с помощью специальных приборов для массового поражения детей в местах их скопления, особенно в образовательных учреждениях».
Несмотря на то что никаких следов отравляющих веществ и радиации не обнаружено ни в школах, ни в сёлах, ни вокруг них, всё же 20 декабря заболевшие с симптомами все той же странной болезни были уже в разных отдаленных селах Чечни: болели 43 девочки, 6 женщин и только один мальчик.
Вот как описывает болезнь своих дочерей А. Асхабова: «Во время школьной линейки первой упала Динара. Ей стало плохо, она потеряла сознание. По словам Динары, она почувствовала запах, напоминающий «Белизну» (бытовой отбеливатель). Появилось удушье. Затем то же самое произошло с моей дочерью Заретой. После этого дочь стала реагировать буквально на все запахи. Обострение происходит от дезодорантов, духов, т. е. любых вещей, имеющих резкие запахи. Реагируют даже на цвет таблеток, как будто чувствуют состав этого лекарства. В короткие промежутки времени состояние все время меняется. Приступы начинаются неожиданно. Зарета начинает бредить, потом наступает удушье, боли в суставах, в животе, конвульсивное состояние, как у эпилептиков. Временами появляется отрыжка подобно выделению газов. С момента заболевания, пока её в больницу не доставили, Зарета не могла ничего проглотить. Всё застревало в горле, даже вода. Теперь уже есть изменения, дочь начала понемножку кушать».
О заболевании детей в Чечне регулярно сообщали СМИ. Президент В.Путин заявил: «Если чеченское правительство считает, что республике нужна дополнительная помощь со стороны Москвы по поводу массового отравления и с невыясненными обстоятельствами болезни детей, мы сделаем всё, что от нас зависит. только нужно быстрее понять причину того, что там происходит».
Первые сообщения о странной болезни девочек наталкивали на мысль о массовой истерии. 21 это было сообщено Главному санитарному врачу России Г. Онищенко, а 22 декабря он доложил президенту. Однако, будучи санитарным врачом, Г.Онищенко неточно сформулировал диагноз заболевания чеченских детей как «псевдоастматический синдром психогенной природы, или массовая социогенная болезнь». Известно, что псевдоастматический синдром не бывает массовым, а истерический невроз может быть массовым у больших групп людей, долгое время подверженных психотравмам.
В те дни по Чечне разнесся слух, что якобы создано специальное оружие, которое поражает только женский организм. Уже на следующие сутки, несмотря на прогнозы спада заболеваемости, количество больных стало расти быстрее, чем в предыдущие дни. Главный нарколог Чеченской Республики М. Дальсаев, не отвергая отравление как первопричину детских заболеваний, отметил психогенный характер массового распространения болезни. Он потребовал: «Ситуация «утрясётся», когда перестанут нагнетать обстановку средства массовой информации и демонстрировать состояние детей на телеэкранах».
В тот же день, 22 декабря, отвергая главенствующую до того версию об «отравлении» детей, главный врач детской клинической больницы С. Алимхаджиев после консультаций с психиатрами заявил, что у детей «массовое психическое расстройство»:
«У нас лежат 19 детей, и все вне приступа они совершенно здоровы. Приступы повторяются через 2-3 часа. Мы беседовали со многими психиатрами России, и все склоняются к тому, что это массовое явление, связанное с ожиданием каких-то страшных событий. У детей тяжелая психологическая травма от военных действий. Пока рядом с ними находятся родители и психологи, всё в порядке. Но если у кого-то начинается приступ, его подхватывают и остальные». В сообщении детского врача названы причины эпидемии – «военные действия, невротизировавшие детей», и описан процесс психологической индукции, конверсирующий истерические приступы. М. Дальсаев поддержал его, сформулировав диагноз: «Псевдоастматический синдром психогенной природы или массовая социогенная болезнь».
Возглавивший прибывшую в Грозный медицинскую комиссию психиатр З.Кекелидзе, конечно, видел неполноту приведенного выше диагноза. Но как опытный врач и психолог, знающий особенности северокавказской ментальности, он понимал, что не надо упоминать слова «массовая истерия» и «истерический невроз», так как это будет травмировать этническую гордость чеченцев, имеющих осуждающее мнение об «истерии», «истерике». Чтобы точно сформулировать диагноз массового заболевания детей в Чечне, он заменил термин «истерический синдром», предложенный нами, на выражение «конверсионный синдром», также используемый для обозначения истерической формы невроза.
Особенности психологического состояния больных девочек и их душевный настрой характеризует один случай. Известный по всей Чечне исполнитель патриотических песен Ваха Умархаджиев организовал концерт в детской больнице, чтобы подбодрить «отравленных». Их реакция при первых же песнях была неожиданной: девочки кричали, рыдали, возмущались певцом, у некоторых возобновились припадки удушья. Они прогнали Ваху: «Уходи! Нам не нужны твои песни». Концерт был сорван.
Почему случилось такое? Потому что шлягеры Умархаджиева очень стеничны и агрессивны, их боевой ритм и страсть исполнения призывают к борьбе, возвращают слушателей в опасность. Такое пение восстанавливает у чеченских мужчин поколебленное за 15 лет войны этническое представление о себе как о победителях. Однако агрессивный, будоражащий душу настрой песен оказался неприемлемым, нетерпимым для психики девочек. Услышав песни Умархаджиева, дети, начинающие выздоравливать, вновь оказались среди психотравмирующих звуков войны и бурно отвергли бравурную агрессию.
Итак, окончательный диагноз массового заболевания чеченских детей: «Конверсионный судорожный синдром». З.Кекелидзе отметил массовый эпидемический характер болезни: «У пострадавших зафиксирован эффект психологического заражения. Это когда одному человеку плохо, то передаются другим сначала обморочные состояния, затем судороги». Он особо подчеркнул, что нужно разработать концепцию психологической и социальной реабилитации всего населения республики.
Неизвестна причина, спровоцировавшая припадки у четырёх девочек, заболевших первыми 16 декабря 2005 года.
Надо учитывать ещё один фактор, способствующий превращению одиночных истерических приступов в массовые «заражения» этим заболеванием. За годы войны у чеченцев возник гендерный кризис, из-за которого патриархальная роль мужчин была поколеблена.
Гендерный кризис нарушал роль мужчин, как победителей любого врага, любого несчастья. Из-за этого женщины-чеченки как бы «всплывали» на роли защитниц, «отбивающих» у солдат своих мужчин во время «зачисток», а женщины, оставшиеся без мужчин, матриархально управляли хозяйством, становились неформальными лидерами в местных органах власти. Чеченские врачи и психологи не смогли противостоять такому «матриархату» – печальному следствию войны, не смели отбросить яростно отстаиваемую женщинами-матерями не подтверждаемую, но «почётную» версию «отравления» детей как причину таинственной болезни.
Врачи, лечившие «истерию» в Чечне, оказались перед дилеммой. С одной стороны, надо было избавить заболевших людей от частых психотравм, «обыденных» в этом регионе, т. е. вывезти их для лечения в спокойной обстановке. С другой стороны, лечение в благополучных условиях удовлетворяли так называемые рентные потребности, свойственные больным истерией. Хорошо известно, что это не вполне осознаваемые ими претензии на льготы, субсидии, пособия, пенсии и т. д., т. е. на «ренту», обусловленную болезнью. Если идти «на поводу» у рентных тенденций, это ведет к рецидиву истерии и к формированию невротической личности. Действительно, у детей, возвратившихся в Чечню после санаторного лечения, возникали рецидивы болезни. Не желая этого, их провоцировали матери. Объединившись в «комиссии» и «комитеты», некоторые из них настаивали на том, что их дети «отравлены» и требовали дальнейших расследований и финансовой помощи Чеченской Республике.
Потому в соответствии с важнейшей закономерностью рентных конверсионных (истерических) болезней их рецидивы были тяжелее, мучительнее, чем первичные невротические расстройства: «Некоторые дети, проходившие реабилитацию в санаториях, в Ставропольском районе, чувствуют себя гораздо хуже. Теперь, как рассказывали родители пострадавших, во время приступов у детей из носа течёт кровь, чего не было раньше. У тех, кто не проходил лечения в Ставрополе, подобные явления не наблюдаются». Врачебные наблюдения подтверждали, что рецидивы протекают тяжелее. При этом основную причину возобновления болезни врачи и психологи видели в нагнетании панических страхов средствами массовой информации.
В Чечне уже в начале 2006 года «второй волной» заболевших стали в большинстве взрослые женщины: 23 февраля с симптомами «отравления неизвестным веществом» в больницу доставлены 6 учительниц, уборщица и 4 ученицы школы станицы Старо-Щедринская. Заметим упорство, с которым причины таинственной болезни СМИ продолжали называть отравлением, и то, что оно случилось в ритуальный день борьбы за независимость Чечни. Этот же день был праздничным днем Российской армии, воевавшей с чеченскими повстанцами.
Однако конверсионное (истерическое) заболевание, формируемое глубинами сознания, у женщин, болевших «второй волной», побуждается стремлением поддержать несчастных, раньше заболевших детей. И термин «рентная болезнь» – условное выражение, не усматривающее стремления к материальной выгоде заболевших. «Пусть на нас обратят внимание, чтобы хоть чуть-чуть улучшить нашу трагическую жизнь», – вот что лежит в подсознании страдающих массовым конверсионным синдромом в Чечне.
Таким образом, распространяющаяся истерия стала лишь очевидной вершиной айсберга массовой невротизации населения после трагических лет войны, террора, разрухи и безнадёжности».
Массовый женский психоз в Чечне продолжался около двух лет, и постепенно прекратился только к концу 2007-го – началу 2008 года
Толокватель