Вера миллионщикова

Что такое хоспис: работа нянечки.

В моей биографии есть красивая вещь: я начинала с акушерства, а закончила хосписом. И мне это нравится. Я сама, когда этот факт осознала, подумала: «Ни хрена себе!»

Беременная женщина — это Венера Милосская. И этот остренький животик, и пятна на лице, и глаза телячьи — мне так они нравятся. У наших больных тоже красивые лица — одухотворенные.

Жизнь — это путь к смерти.

Смерть — это всегда страшно. Я до смерти боюсь смерти. Смерть — это таинство, которое осознают все — с самого рождения. Даже ребенок, заходя туда, где лежит покойник, сначала может закричать: «Мама! Мама!», но как увидит мертвого — замолкает. И дело не в том, что он вдруг увидел лица взрослых. Дело в том, что он понимает: таинство должно происходить в тишине.

Не надо активно вмешиваться в процесс умирания — ты уже ничего не исправишь. Но надо быть рядом, взять за руку, соприкоснуться, посочувствовать. Думать о том, что тебе нужно приготовить щи, ты точно не будешь. Вокруг разлита важность момента — кто-то уходит, а ты сопровождаешь его. Говорить необязательно, можно просто тихо сопеть. Главное, чтобы человек чувствовал, что он не один. Потому что одному, говорят, очень страшно. Но наверняка я не могу сказать — не умирала.

Жить надо сегодня. Не у всех есть завтра.

Как человек жил, так он и умирает. Когда я только начинала, нас вызвали на Комсомольский проспект, в роскошный генеральский дом. Сказали, что в одной из квартир умирает женщина. «Вот только дочь у нее алкоголичка». Приходим. Роскошная квартира, большая прихожая, ванная. А прямо напротив двери — комната, и в ней сидит женщина тридцати двух лет. Дверь соседней комнаты закрыта и приперта сумкой. А в сумке — килограммов десять картошки. Мы слышим: «Пришли? Там она!» Отодвигаем картошку, открываем дверь, а там, поперек кровати, лежит абсолютно голая окоченевшая старуха со спущенными на пол ногами — на клеенке, без простыни. Окоченение — минимум сутки. Первое желание было — задушить эту девку, дочь ее. Мы хлопнули дверью, шли и пинали по дороге все урны, хотели даже разбить окно. А потом я сказала: «Ребята, а что мы знаем о ее жизни? Почему она пьет? Может, мать у нее чудовищем была?» Ведь как ты живешь, так ты и умираешь.

Трудно, когда умирают дети. Но привыкаешь и к этому, потому что профессия постоянно напоминает тебе: умирают все.

Живи каждый день, как последний: со всей красотой, полнотой и горем. Даже если хочется поспать, а у тебя много дел, не откладывай на завтра ничего — пусть даже это покупка сумочки или звонок соседке. Надо делать то, от чего покой выльется на твою душу.

Отслеживаю судьбы детей НКВДшников, с которыми училась. Боже, какие страшные судьбы! Кто-то спился, кто-то умер, а кто-то — родил лилипута. Грех родителей просто так не отмолить, без платы — нельзя, и если старшим платить не пришлось, по счетам заплатят потомки.

Я очень рационально трачу свои силы и время. Моя дочь Машка, когда была маленькая, говорила моей подруге: «Марина, не расстраивайся, что мама тебе не звонит. Вот когда будешь умирать, она обязательно к тебе придет».

У меня пожилые друзья, и мы часто говорим о болезнях: как пописал, как покакал. С этого начинается разговор. С возрастом говорить о смерти и болезнях становится нормой. Но с молодыми я не говорю на эту тему и ненавижу, когда во время застолья говорят о хосписе. У людей и так много негатива, хватит с них.

Классический джаз — это очень много для меня. Я даже сказала своим: «Когда умру, пусть на похоронах звучат Дюк Эллингтон и Элла Фицджеральд». А никаких других музык и речей мне не надо.

У меня нет завещания — зачем? Если я умру первая, мой муж все получит. Если он умрет первым, я все получу — и вот тогда уже напишу завещание. Кто первый умрет, того и тапки.

Пять лет назад я заболела саркоидозом и только тогда поняла, что болезнь близкого делает с его родственниками.

Рак — интересная болезнь. Без изъянов. Во время этой болезни вы можете сделать многое. Раньше я думала: хорошо бы уйти быстро, без боли. Но посудите сами: допустим, я поссорилась с дочкой, вышла на улицу и — авария. Как будто я должна быть счастлива. Но что будет с моей дочкой? Как она будет жить? Когда есть такая болезнь, как онкология — многолетняя, многомесячная, и все родственники больного об этом знают, — жизнь человека сразу меняется. Появляются возможности: повиниться, попрощаться, доцеловать. В такой болезни есть свое достоинство — время. А в мгновенной смерти времени нет, а значит, и нет возможности что-то исправить.

Я считаю, что нашему поколению повезло: мы, наконец, можем покаяться за грехи своих родителей. Я — родственница генерала Краснова по маминой линии. Мама и ее родные жили очень трудно. Деда забрали в 1922-м, но не расстреляли. Он умер в Луганской тюрьме, потому что от него отказалась его старшая дочь — Лиза. Когда дед узнал об этом, он объявил голодовку и умер. Мама рассказала мне об этом только в 1976-м году. Всю жизнь она прожила с ужасом в душе. Да, от отца отреклась не она, но разве это не наш семейный грех? А тетя Лиза, кстати, была чудесная женщина, и в то время она просто не могла поступить иначе.

День победы застал нас в Вильнюсе, где мы жили с 1944 года. Но я его совершенно не помню. Зато помню, как мама кормила пленных немцев. Папа мой, Василий Семенович, был начальником на железной дороге и имел право брать пленных немцев в качестве рабочей силы. Я помню, как в 1947 году они ремонтировали у нас на станции потолок. Мама варила им домашнюю лапшу, а они целовали ей руки. Для меня это был явный знак того, что мама — хорошая. А еще немцы сажали на нашей станции деревья — преимущественно ясени. Какие-то из них выросли с кривыми стволами, и до 1966 года, пока я не переехала в Москву, я ходила мимо этих деревьев и думала: «Вот немцы! Не могли ровно деревья посадить!»

Боже, какая я была дура в школе — активная, противная и омерзительная. Со стыдом вспоминаю, как хотела выгнать из комсомола двух девок — самых красивых. Рая Должникова и Людка Гражданская были рано созревшие девочки, подкрашивались, ходили на танцы, носили челки. А мне челку носить не разрешали. Помню, я устроила собрание, требуя исключить Раю и Люду из комсомола. Меня тогда никто не понял. Со мной случилась истерика, и я потеряла сознание. Но я не завидовала им. Просто я была — эталон, а они, как мне казалось, нет. Райка Должникова вообще форму с вырезом носила: чуть-чуть наклонится вперед — и сиськи видны.

По каким заповедям жить — коммунистическим, евангелическим или каким хотите еще — не важно. Главное — жить любя.

Однажды врач из женской колонии приехал к нам за вещами и лекарствами. А потом звонит мне с благодарностью: «Вера Васильевна, приезжайте к нам! У нас тут так хорошо!» — «Нет, — отвечаю, — лучше вы к нам, у нас тоже неплохо». Потрясающий, если вдуматься, разговор — главного врача хосписа и главного врача женской колонии.

Я не люблю обходы. Мне не нравится, когда больные благодарят нас за нашу работу — за то, что у них чистая постель, есть еда и лекарства. До какого унижения должен дойти человек, чтобы благодарить за то, что его помыли и перестелили кровать!

Никогда не ищите благодарности от того, кому что-то дали. Благодарность придет с другой стороны. Мое глубокое убеждение состоит в том, что добро должно идти куда-то, а приходить — отовсюду.

Я не святая. Просто делаю то, что мне нравится. А так, я очень плохой человек: злая и достаточно циничная. И я не кокетничаю. А святые тоже делали то, что им нравилось. Иначе невозможно.

У меня было три собаки, и все — дворняги. Мы — плохие хозяева: наши собаки были очень умными, но, старея, попадали под машины. Все три собаки так и погибли. Они были очень свободолюбивыми: с поводком ходить не хотели, а мы никогда не настаивали.

Я люблю собирать грибы и знаю, где гриб растет. У меня на них нюх, как у свиньи. Когда я иду за грибами, то точно знаю, что соберу 15−16 белых и пару подосиновиков. Другие грибы меня не интересуют. Я мужу своему говорю: «Видишь березку? Иди, и без шести белых не приходи». Он приходит с пятью, и тогда я возвращаюсь туда и нахожу еще один.

Я все время руковожу. Я очень люблю властвовать и очень авторитарна. Девчонки говорят: «Маме помогать — хуже нет». Я сижу в комнате и командую: «Так, это — в шкаф, это — в мойку». Иногда мне, конечно, хочется прикусить язык, но дочки говорят, что

Если я замолчу, то буду драться.

С чужими всегда проще быть доброй.

Меня на всех не хватает.

Информация для желающих помочь Первому московскому хоспису:

Вера Васильевна Миллионщикова

Вера Васильевна Миллионщикова (6 октября 1943, Ртищево — 21 декабря 2010, Москва) — врач, основатель Первого московского хосписа.

Вера Васильевна Миллионщикова родилась 6 октября 1943 г. в городе Ртищево Саратовской области в семье железнодорожного служащего. В 1944 г. семья переехала в только что освобожденный Вильнюс. Мать Миллионщиковой была родственницей белого генерала Краснова, ее дед, арестованный за контрреволюционную деятельность в начале 1920-х, умер в советской тюрьме.

В 1966 г. Вера Миллионщикова окончила медицинский факультет Вильнюсского государственного университета им. Капсукаса, устроилась на работу в Москве. С 1966 по 1982 г. работала в Московском институте акушерства и гинекологии, сначала акушером-гинекологом, потом анестезиологом. С 1993 г. В.В. Миллионщикова работала врачом-онкорадиологом в Московском рентгенорадиологическом институте. «Столкнувшись с безнадежными онкологическими больными, я поняла, что не могу их оставить. Ведь государство их бросало на произвол судьбы. При безнадежном диагнозе пациента выписывали с формулировкой “лечиться по месту жительства”, то есть не лечиться никак», – вспоминала она. Вряд ли стоит уточнять, что значит смерть от рака без медицинского ухода и обезболивания. Врач В.В. Миллионщикова стала навещать выписанных домой пациентов, приносила лекарства, рассказывала близким, как облегчить последние дни и минуты умирающего.

Так она продолжала работать несколько лет, до знакомства с инициатором хосписного движения в России британским журналистом Виктором Зорзой. Выполняя волю умершей от рака дочери, Зорза посвятил жизнь созданию хосписов по всему миру. На момент встречи с Миллионщиковой ему удалось открыть в 1990 г. первый в постсоветской России хоспис в Лахте (район Санкт-Петербурга).

Переговоры с чиновниками об открытии хосписа в Москве заняли еще несколько лет. Хоспис был создан на деньги московского правительства. В 1994 г. в Москве заработала выездная хосписная служба, в 1997 г. хоспис получил стационар на 30 коек в бывшем здании дома ребенка на улице Доватора, 10. Первый московский хоспис всегда работал бесплатно. Вера Миллионщикова запрещала врачам и медсестрам брать с больных и их родственников деньги и даже подарки, просто увольняла с работы на следующий день, если это становилось известным. Вера Миллионщикова называла хоспис «Домом любви».

В 2006 году в честь Веры Миллионщиковой был назван Фонд помощи хосписам «Вера», созданный дочерью Миллионщиковой Нютой Федермессер.

В последние годы Вере Васильевне Миллионщиковой пришлось бороться с тяжелым хроническим заболеванием – саркоидозом. Несмотря на болезнь, она до последнего дня продолжала руководить хосписом, принимала активное участие в развитии хосписного движения в России. Вера Миллионщикова умерла у себя дома 21 декабря 2010.

За день до смерти она написала обращение к персоналу Первого московского хосписа, которое стало её духовным завещанием.

Отрывки из статей и интервью Веры Васильевны Миллионщиковой в журналах и газетах, на телеканалах и радио можно прочитать в сборнике «Главное – жить любя«, созданным волонтером Первого московского хосписа Мариной Желновой.

Умерла главврач Первого московского хосписа Вера Миллионщикова

На 69-м году жизни скоропостижно скончалась главный врач Первого московского хосписа Вера Миллионщикова. Смерть наступила в результате обширной тромбоэмболии.

Среди нас мало великих людей. Зачастую они кажутся совсем обыкновенными, неприметными. Да и сами они, по большей части, себя великими не считают. Говорят, что просто выполняют свою «обычную работу», занимаясь повседневными делами. Будто и не подозревая, что ежедневный подвиг гораздо сложнее единовременного, одноразового. Такой была Главный врач Первого московского хосписа Вера Миллионщикова. Я так и не взяла у нее интервью, мне казалось, что она будет жить всегда. Настолько, что когда в ленте друзей моего блога появились первые сообщения с ее именем, я даже не обратила на них внимания: видимо опять где-то выступила, где-нибудь рассказали о ней. Споткнулась о RIP перед фотографией Веры Васильевны. И только тогда стало понятно: мы больше никогда не встретимся в стенах ее хосписа.

Вера Миллионщикова была когда-то медсестрой, акушеркой: первой встречала новых людей, только появившихся на свет. А последние годы провела, провожая каждого нуждающегося в лечении, в ее помощи и поддержке в последний путь.

В начале 1990-х, уже став врачом-онкологом, Миллионщикова работала в Институте рентгенорадиологии. Она и знать не знала, что на свете бывают хосписы, только продолжала навещать «своих» больных, которых больница выписывала домой умирать. А потом приходила к ним на похороны. С тем, что существуют лечебные заведения такого рода Вера узнала после знакомства с английским журналистом Виктором Зорза, которому принадлежала идея организации хосписов в России. Первый хоспис был открыт в 1990-ом году при личном участии Зорзы и врача-психиатра Андрея Владимировича Гнездилова в Лахте (Санкт-Петербург). Открыть подобное учреждение в Москве оказалось не только невероятно трудно, практически невозможно: понадобились тонны терпения и поручительство английской королевы Елизаветы II.

Но, наконец, ей было выделено место: здание бывшего Дома ребенка возле метро «Спортивная». На его реконструкцию ушло почти пять лет, но, впервые попав в 1-й хоспис, я не поверила, что таким светлым, комфортным, чистым и радостным может быть место, куда большинство пациентов попадает с мыслью, что они никогда не вернутся домой. Еще почему-то запомнились цветы, может оттого, что для зимы их было невероятно много. И еще правила хосписа, которые мог прочесть каждый: «Главное, что ты должен знать: ты знаешь очень мало» и «Мы работаем с живыми людьми, только они, скорее всего, умрут раньше нас».

Вторым, надо сказать, Вера Васильевна не только напутствовала подчиненных, но и руководствовалась сама: «На работе она была монстром, очень властная и сильная, но и очень разумная. Ей было важно, чтобы мы все работали на совесть», — рассказала Вестям.Ru одна из медсестер хосписа. Она не уставала повторять, «если вы не хотите чрезмерных моральных и душевных затрат, не стоит идти работать в хоспис». При этом Миллионзикова всегда стояла горой за своих сотрудников, внимательно следя за их душевным состоянием, чтобы не было «синдрома выгорания» и обеспечивая достойное материальное вознаграждение. Но брать деньги от пациентов или их родственников было строго запрещено.

Что же говорить о пациентах, забота о которых стала для Веры Миллионщиковой самым главным в жизни, точкой отсчета, мерилом. Она знала по именам не только тех, кто лежал сейчас, но помнила всех, с кем ей пришлось встретиться за те 16 лет, что она была главным врачом. Помнила и их родственников – ко многим она приходила потом, чтобы оказать терапевтическую и духовную помощь, помочь справиться с горем.

Сейчас в Москве работает 8 хосписов, но лучшим и самым известным навсегда останется Первый. В 2006 году был создан благотворительный фонд помощи хосписам «Вера». Его приоритетной задачей стало обеспечение непрерывной финансовой поддержки Первого московского хосписа и всех остальных. А в попечительский совет вошли Андрис и Илзе Лиепа, актриса Татьяна Друбич и писательница Людмила Улицкая. И врач Елизавета Глинка, написавшая сегодня в своем блоге: «Зная о своей болезни, Вера позаботилась о тех, кто останется без нее. Фонд поддерживает хосписы. Все. Вера, я знаю, что ты меня слышишь. ХОСПИСЫ — БУДУТ».

Пять лет назад Вере Миллионщиковой был поставлен страшный диагноз саркоидоз (системное заболевание, при котором могут поражаться многие органы и системы, характеризующееся образованием в пораженных тканях очагов воспаления, имеющих форму плотного узелка). Понимая, с чем ей придется столкнуться, Вера Васильевна приходила на работу до самых последних дней…

«Сегодня Вера Миллионщикова скончалась в присутствии родных от обширной тромбоэмболии». Эту печальную новость пришлось сообщить дочери Веры Васильевны, Анне Федермессер, являющейся президентом Фонда «Вера». О дате прощания и похорон Верой Миллионщиковой будет сообщено позже. Тем, кто ее знал, останется бесконечная любовь тысяч людей, которым она помогала. И память о великой женщине, прекрасном человеке и удивительном докторе Вере Миллионщиковой.

Вера Миллионщикова: «Хоспис – это достойная жизнь до конца»

Рассказывает главный врач Первого московского хосписа Вера Миллионщикова.

Пациенты

«AиФ»: – Вера Васильевна, хосписы были созданы для неизлечимых онкологических больных?

Вера Миллионщикова: – В том виде, в каком они существуют сейчас, хосписы появились в середине ХХ века для онкологических больных, которые были брошены медиками. Врачи были бессильны сделать для этих пациентов что-либо еще, кроме обезболивания. Первый современный хоспис был создан в Лондоне в 1967 году баронессой Сесилией Сандрес. Ее друг умирал от неоперабельного рака, она навещала его до последних дней, и они много беседовали о том, что могло бы помочь ему прожить остаток жизни достойно. Эти беседы и положили начало философии хосписного движения.

В России первый хоспис появился в 1991 году в Санкт-Петербурге по инициативе английского журналиста Виктора Зорзы. Потом возникли хосписы в Москве, в Ярославле, в Твери, в Тульской области… Нашему – 16 лет.

«AиФ»: – Как к вам попадают больные?

В. М.: – Их направляют районные онкологи, когда больные переходят в 4-ю, неизлечимую стадию болезни. Наш хоспис принадлежит департаменту здравоохранения Москвы, обслуживает Центральный округ. Документы больного передаются к нам в диспетчерскую службу. На следующий день наш врач приходит к больному домой, знакомится с ним, определяет необходимость своих визитов, визитов медсестер, социального работника, добровольцев… И начинается активный патронаж. У нас есть стационар на 30 коек, этого достаточно для ЦАО.

«AиФ»: – А сколько человек у вас под патронажем?

В. М.: – Обычно 200–250.

«AиФ»: – А все онкодиспансеры уже знают, что к вам можно направить неизлечимых больных?

В. М.: – Работать с диспансерами и поликлиниками трудно, потому что есть предубеждение, что хоспис – это дом смерти. Еще бытует мнение: «Ляжешь в хоспис – квартиру отберут, пенсию отберут». В нашем округе такого отношения уже нет, нас знают. Остальным хосписам бывает трудно налаживать отношения с онкологами, с участковыми терапевтами. У нас на это ушло лет пять.

Стационар

«AиФ»: – Если больной попадает в стационар, как долго он здесь находится?

В. М.: – В тяжелом состоянии мы больного не выписываем. Если за месяц улучшаем его состояние или оно остается стабильным, отпускаем домой. Бывает, госпитализируем больных по социальным условиям: например, надо дать передышку родственникам, которые за ними ухаживают. У нас была больная, которая ложилась к нам в стационар 24 раза.

У нее заболевание протекало благоприятно, насколько это возможно, мы ее наблюдали 12 лет. А сейчас у нас есть больная, которую мы наблюдаем 9 лет. Она периодически ложится к нам в основном по социальным причинам.

Философия

«AиФ»: – Вы взяли английскую модель хосписа. Но что-то вам, наверное, пришлось поменять?

В. М.: – Хоспис – это прежде всего дом, уютный дом. Хотя в Англии, конечно, другие материальные возможности. Там могут и в живописном месте, у озера, построить хоспис и сделать его на 6 человек. Там считается престижным дать деньги на хоспис. Но у нас тоже удобно.

Что нас отличает? Англичане более рациональны, они себя берегут. У нас сестры и врачи, если надо, перерабатывают, ничего не требуя взамен, привязываются к пациентам и к их родственникам. А англичане – как часы – в 5 вечера оделись, повесили сто бумажек разного цвета для ночных дежурных: здесь – тяжелый больной, а здесь – средней тяжести больной, вышли из хосписа и забыли про эту жизнь. Но это более профессиональный подход. Я сначала судьбу каждого больного пропускала через себя. Страдала. Но Виктор Зорза объяснял: «Вы должны сберечь себя для тысяч больных, чтобы иметь возможность помогать им всем».

«AиФ»: – А какова философия хосписа, если изложить ее кратко?

В. М.: – Прежде всего – это достойная жизнь до конца. Как мы хотим умереть? Если дома, то окруженные любовью, заботой, без боли, без грязи. Здесь то же самое: достойно уйти из жизни. Этого нет в больницах. Хотя не надо бросать камень в лечебные заведения – у них другие задачи. Все обиды, которые будут нанесены больницей, легко забываются, ведь человек излечивается и выписывается. А здесь ничего не забывается. Больной уходит, а родственники остаются, помнят, и если были обиды, чувство вины у них только усугубляется. Это огромная проблема – работать с родственниками так, чтобы у них не осталось кровоточащей раны. Вот именно этим хоспис отличается от любого другого лечебного учреждения.

Обеспечение

«AиФ»: – Где-то прочитала, что у нас в стране около ста хосписов. Так?

В. М.: – Нет централизованного подсчета. Мы знаем тех, с кем связаны по Интернету, кто к нам приезжает…

«AиФ»: – А разве Минздрав учета хосписов не ведет?

В. М.: – Минздраву не до хосписов. Мы только в декабре прошлого года получили более или менее внятный 994-й приказ, который определяет, что такое хоспис, какой штат ему положен.

«AиФ»: – И это через 16 лет существования?

В. М.: – Если учесть первый Санкт-Петербургский хоспис, то через 20 лет.

«AиФ»: – Известно, сколько хосписов нужно на страну?

В. М.: – На 500 000 населения – один хоспис. Это мировые стандарты. Если у нас 140 миллионов… Ну вот и считайте.

«AиФ»: – Вас субсидирует государство?

В. М.: – Да, мы государственное учреждение. Но у нас есть и благотворители. Государство обеспечивает нас на 80–85%, а 15% мы получаем из благотворительного фонда. Самым первым нашим спонсором был РАО ЕЭС. Московский завод электроприборов нам долго помогал, другие организации и частные лица. Три года назад мы организовали благотворительный фонд.

«AиФ»: – Я посмотрела ваш сайт, вы там благодарите артистов за концерты. Концерты у вас часто бывают?

В. М.: – Да, и Растропович у нас был, и Башмет. Очень много концертов, которые дают и знаменитости, и самые неожиданные исполнители. Например, пришла однажды женщина и сказала, что у нее есть четыре дрессированные собачки. Она может с ними выступить. Пожалуйста! У нас раз в неделю обязательно что-то происходит. Вчера квартет играл. Я из своего кабинета слушала. Это был Брамс. Удивительное звучание! У нас хорошая акустика. Больным концерты нравятся. Они за свою жизнь и в театр-то не часто ходили. А здесь они наряжаются, просят их причесать, подкрасить…

Желания

«AиФ»: – Мне сказали, что вы все желания своих пациентов стараетесь удовлетворять.

В. М.: – К сожалению, все удовлетворить не можем. Но дети, которые у нас лежат, завалены игрушками. Один наш мальчик очень хотел покататься на пони. Мы решили ему пони привезти. Договорились с цирком Никулина. Было трудно найти специальную машину, получить разрешение. Но когда к нему в палату ввели пони – это было счастье!

«AиФ»: – У вас в палатах все так по-домашнему: пациенты развесили свои фотографии, постелили свои скатерки…

В. М.: – Пациент может принести с собой все, что хочет. Любимую чашку, фотографию, цветок, привезти кошку, собаку. Можем ему приготовить или купить еду в любое время суток. Кто курит, может курить, разрешаем и выпить рюмку-другую за обедом.

«AиФ»: – И родственники могут приходить в любое время?

В. М.: – Да, 24 часа в сутки. Это важно.

Персонал

«AиФ»: – А как к вам попадают сотрудники?

В. М.: – Через добровольческое служение. Только. С улицы мы никогда не возьмем, и даже по рекомендации не возьмем. Обращается к нам медик, говорит, что хочет у нас работать. Пожалуйста, но мы должны к нему приглядеться. Пусть сначала отработает 60 часов добровольно, в то время, когда ему удобно. Если он нам подходит, мы его берем с трехмесячным испытательным сроком, потом заключаем трудовое соглашение на год, а если он и год проработал хорошо, тогда подписываем бессрочное соглашение. Вот так отбирается персонал. Любой, хоть повар, хоть уборщица.

«AиФ»: – Люди, которые у вас работают, наверное, должны быть как-то особенно устроены.

В. М.: – Тут работают по призванию. Но людей, которые готовы себя отдавать, ничего не прося взамен, много.

«AиФ»: – Вера Васильевна, а как относятся к вашей работе муж, дети?

В. М.: – Мы встречаемся в хосписе, потому что я почти все время провожу здесь. Они в курсе всех наших дел, все наши концерты посещают. У меня золотой муж, тоже врач, профессор. И я горжусь поддержкой семьи.