Великой отечественной войны

МТ и ОТ танки

Как только в онлайн играх произошло первое деление на классы : танк, хил, дд появились новые тактики ведения боя в группе. Самое интересное что с течением времени эти тактики практически не меняются и зависят в основном от специфики местности и мобов. В зависимости от тактики боя произошло деление танков на две группы ОТ и МТ.

МТ (Main Tank) это главный танк, на нем лежат основные задачи и почти всегда его первостепенная цель это босс.

ОТ (Off Tank) это второстепенный танк в обязанности которого входят в основном поддержка МТ.

Итак, чем же занимаются МТ и ОТ в рейде? Отличный пример для объяснения — рейдовое подземелье Склеп Аркавона. Буквально живая иллюстрация практически всех задач танков.

  • Торавон Страж Льда. Танкам надо меняться, так как босс вешает дебафы. Как только на одном танке появляется дебаф (в данном случае несколько стаков), второй танк должен забрать босса на себя, пока на МТ не спадет дебаф.
  • Эмалон Страж Бури. МТ держит босса в одном углу, ОТ хватает четырех аддов и держит их в другом. Иногда босс призывает еще одного адда, ОТ должен быстро подхватить его.
  • Коралон Страж Огня. ОТ должен стоять рядом с МТ, так как босс бьет перед собой кулаком, урон от которого делится между всеми игроками, стоящими перед боссом.
  • Аркавон Страж Камня. Иногда босс хватает МТ и поднимает над землей на 8 секунд. В этот момент ОТ должен перехватить босса, чтобы тот не ушел в рейд. Как только МТ освобождается — все возвращается на свои места.
  • Вот практически все возможные действия танков в рейде. Сегодня, с этими задачами может справить танк любого класса, но несколько лет назад, когда о первом дополнении Burning Crusade еще никто и не думал, в World of Warcraft было всего два класса, способных быть танками. Очевидцы же утверждают, что таковым был и вовсе один класс — Воин. Соглашаться с ними не спешу, ибо в игре были еще и Друиды. Но тогда они были не так популярны, как сегодня, и поэтому редко когда составляли конкуренцию своим более успешным коллегам. Играть тогда было тяжелее, чем сегодня. Такие способности, как, например, Провокация не забирала угрозу цели моба, а лишь приравнивала ее на некоторое время, а потом возвращала на прежнее место. И работал талант только в радиусе мили. Однако, танки справлялись. Опытные и умелые танки были важными и значимыми игроками не только в рейдах, но и в гильдии. Танкам помогали одеваться, гильдии переманивали танков друг у друга, ссорились, распадались. А все потому, что танков было мало. В некоторых гильдиях было даже звание «Главный танк гильдии».

    Дополнение Burning Crasade принесло в игру новых танков — паладинов. Точнее, паладины и раньше могли танковать, но справлялись заметно хуже с этой ролью, нежели воины и друиды. Но в Burning Crusade они стали сильней. В отличие от воинов, паладины с легкостью танковали большие кучки мобов. Однако, претендовать на место Главного танка им едва ли удавалось. Во многих гильдиях на место МТ по-прежнему выбирали воинов.

    И вот настало время второго дополнения, в котором все перевернулось с ног на голову. Добавился новый класс, способный танковать — Рыцарь смерти. И всех танков уравняли. Теперь все танки одинаково успешно могли держать боссов и пачки мобов. В гильдиях появились новые Главные танки: паладины и друиды. Гораздо реже эту роль выполняли рыцари смерти, что на мой взгляд, сохранилось и до сих пор.

    Итак, с введением Wrath of the Lich King деление на МТ и ОТ окончательно перестало основываться на классах. Сегодня существует несколько критериев выбора главного танка.

    1. Самый распространенный критерий — количество здоровья. Да, сегодня в WoW у мишки есть больше шансов стать главным танком. Этот критерий особо распространен в случайных рейдах. Малоопытные рейдлидеры считают, что чем больше здоровья у танка, тем он лучше одет, а чем танк лучше одет, тем больший урон он сможет вынести. И заблуждаются, так как не всегда главный танк получает урона больше своих коллег. Самый распространенный критерий, увы, по совместительству является и самым глупым.
    2. Также стать Главным танком в рейде можно благодаря своему опыту и своим навыкам. Подобное характерно для гильд-рейдов, или других рейдов с постоянным составом. Профессионализм танка выявляется со временем, на практике. Такой игрок, одетый хуже и менее подходящий по классовым способностям к танкованию того или иного босса, может стать главным танком, благодаря своей голове и рукам.
    3. И последний критерий — классовые способности. Как я уже писал сегодня разница между танками разных классов минимальна. Однако, отличия все-таки имеются. Некоторые способности одного класса дают преимущество на конкретном боссе. Так, например, многие считают, что паладин больше подходит на роль ОТ на Гниломорде благодаря Длани свободы и Омовению.

    Конечно, понятно, что циферки в хитбаре могут намекнуть на уровень шмота танка, однако до тех пор, пока ты сам лично не посмотришь на уровень экипировки танка, на его камни и прочие улучшения, делать выводы нельзя. Для приобретения шмота можно купить голд wow circle . К сожалению, сегодня мир таков, если у вас слабоват шмот и нет постоянного рейда, вам будет сложно попасть в случайный рейд. Но возможно.

    Касательно второго пункта: совсем недавно был РЛом в рейде из альтов гильдии, и был у нас танк Воин с гирскором 4800. Однако, зная про рукастость и опыт этого человека, я назначил его МТ и не прогадал.

    И наконец, третий пункт. Похожая ситуация по разделению происходит у меня в статике. Да, номинально, в рейде я ОТ, но, например, на Гниломорде я танкую боса, а Друид водит слизней. Вообще, оптимальным вариантом считаю, когда обоим танкам плевать на то, кто МТ. Это действительно не важно. В рейде главное другое — оба танка должны понимать друг друга, знать, чего можно ожидать от партнера. У кого-то лучше получается ловить аддов на одном боссе, а на другом на аддах удобней второму. Все это очень условно.

    Ах да, забыл про еще один критерий выбора главного танка — на кого повесили печеньку , тот и МТ 🙂

    1991 — Реабилитация. Работа председателем комиссии при исполкоме г. Шахтерска по восстановлению прав реабилитированных.

    2005 — Выход книги Биркина «Роман узника ГУЛАГа».

    19 января 1958 года я, студент 3-го курса исторического факультета Харьковского государственного университета Вячеслав Васильевич Биркин, засиделся допоздна в библиотеке общежития. Завтра предстояло сдавать экзамен. Предпоследний в этой зимней сессии. А там долгожданные каникулы, и домой в Краматорск на мамины борщи.
    Но, увы! Домой вернулся не скоро.
    Ранним утром 20 января жильцов комнаты № 61 по Фанинскому переулку, 3 разбудил комендант общежития, а с ним — дяди в полувоенной, полугражданской одежде. Предъявили ордер на обыск.
    Особое внимание было уделено мне. Все вещи перерыты, осмотрены, каждая книга пролистана от корки до корки, все, что написано рукой, изъято. А потом был предъявлен ордер на арест.
    Недалеко от общежития стояла легковая машина. Услужливо открылись двери. На заднем сиденье с обеих сторон плотно за-жали, не пошевельнешься, сопровождающие. Еще один сел впереди рядом с водителем. Все спокойно, деловито. Харьковская внутренняя тюрьма. Комната следователя. За столом — капитан с землистым лицом.
    Начались допросы изо дня в день, усиливаемые психологической обработкой: «Мы все о тебе знаем. Ты только признайся». А в чем признаваться? У следователя капитана Гаврюшенко на столе лежали все мои тетради, блокноты с записями, стихами.
    Рядом на койке мой сокамерник, Толик Простаков, тоже студент ХГУ, но с математического факультета. Его с товарищами арестовали в то же утро, что и меня. С первого дня мы в одной камере.
    Ранним утром 28 марта на «верном вороне» меня доставили в областной суд. С удивлением обнаружил, что меня сопровожда-ют человек 6 конвоиров во главе со старшим с винтовками с отомкнутыми штыками. Неужели я такой страшный преступ-ник?
    «…Подсудимый Биркин Вячеслав Васильевич, являясь антисоветски настроенным, в течение 1954-57 гг. вел записи антисо-ветского характера. В этих записях Биркин клеветал на советскую действительность, условия жизни трудящихся в СССР, на советскую избирательную систему и печать, высказывал антисоветские измышления о руководителях Коммунистической партии и правительства Советского Союза, с антисоветских позиций описывал происходившие в 1956 году события в Польше и Венгрии, клеветал на социалистическую систему…».
    Судебная коллегия признала доказанным предъявленное обвинение Биркину в преступлении, предусмотренном ст. 54-10, ч. 1 УК УССР. Приговорила Биркина Вячеслава Васильевича, 1937 года рождения, … подвергнуть лишению свободы в исправи-тельно-трудовых колониях сроком на четыре (4) года без поражения в правах, исчисляя ему срок отбытия наказания с 20 января 1958 года…».
    И вот бывшего советского студента, а теперь «врага народа», вместе с двумя осужденными этапниками, людьми пожилого воз-раста, как впоследствии выяснилось, служившими в полиции у немцев, везут в «черном вороне» к железной дороге. Там в от-далении от вокзала в окружении конвойных и собак стоит передвижная тюрьма на колесах.
    Втолкнули в общую камеру к уголовникам. Теснота, духота, вонища. Кое-как усаживаемся. Сколько ехать — неизвестно. Ко-нечный пункт — Дубравлаг, находящийся где-то в Мордовии. Наконец станция Потьма. От нее в пески, леса и болота проло-жена железнодорожная ветка, вдоль которой по обе стороны расположены концентрационные лагеря.
    Заключенные в основном работают в деревообделочном комбинате и на вспомогательных участках. Меня определили в шла-коблочный цех, где тяжелая изнурительная работа. Через некоторое время перебросили на обжиг известкового камня. Пока поддерживаешь огонь в печи, всовывая в нее полутораметровые бревна — работа кажется нормальной. Но когда необходимо выгружать уже пережженную известь и она еще не остыла, жизнь превращается в настоящее пекло. Закутываешь голову, кроме глаз, толстым слоем тряпок, и ныряешь с лопатой в преисподнюю. С ног до головы обливаешься потом, известковая пыль проникает сквозь одежду, забивается в поры, добирается до легких. Через 5-6 минут вылетаешь из печи, срываешь с ли-ца тряпки и долго хватаешь ртом воздух. Отдышишься, сердцебиение приходит в норму, и снова лезешь с лопатой в печь.
    Весна 1959 года. Перезимовали. И неожиданно команда: Биркин, с вещами. На этап. Куда? Почему? Неизвестно. Со мною от-правляют еще несколько человек. Среди них дружеские отношения у меня сложились с Романом Иваськиным, уравновешен-ным парнем, бывшим украинским «лесовиком», которого раненным с оружием в руках захватили кагэбисты. Смертную казнь ему заменили 25 годами концлагерей. В концлагерях оказалась и вся его семья. Другой, Антон Хильчук, тоже пострадавший за национальную идею, полная противоположность Роману — вспыльчивый, импульсивный, но добрейшей души человек. Оба парня — надежные ребята, на которых можно положиться.
    Концлагерь, куда нас привезли, расположен на возвышенности в тундре. Представляет собой довольно большую территорию, застроенную бараками и окруженную колючей проволокой. Сравнительно недалеко от лагеря дымится ТЭЦ, справа угады-ваются контуры многоэтажных домов. Город Воркута.
    В зоне одноэтажные бараки утонули в снегу. Климат для меня новый, естественно, северный —12 месяцев зима, остальное — лето. Еще в марте вокруг все метет и воет. Выйдешь из барака и не знаешь, где левая сторона, где правая. Как и в Дубравлаге, сплю на верхних нарах. Все они здесь деревянные. В бараке потолок очень низкий, весь промерзает. Спишь в шапке. Поверху тонкого, вероятно, не одного заключенного укрывшего, одеяла набрасываешь телогрейку, полушубок, или как его тут зовут, кожух. Все латанное-перелатанное.
    Дневальный барака круглые сутки топит печь. Возле него у входа горит электрическая лампочка. Тусклый свет ее достигает и моих нар. Когда шум постепенно утихает и сменяется храпом, стонами, всхлипываниями во сне, можно окунуться в со-вершенно иной мир — мир Б. Рассела, Б. Спинозы, Ш. Монтескье, Мальтуса, В. Плеханова. Книги достаешь у ребят, кое-что сам уже приобрел.
    Утром после столовской баланды — развод на работу. Все бригады собираются у контрольно-пропускного пункта. Слышится команда: «Первая пятерка — пошла», «Вторая пятерка — пошла». Это командуют уже нашей бригаде. Я стараюсь всегда по-пасть в первую пятерку. Впереди можно больше увидеть. Передние конвойные идут на значительном расстоянии от колонны, и мир не очень заслоняют. По бокам колонны, сзади уже вплотную топают конвоиры с автоматами, некоторые держат на по-водке огромных овчарок.
    Работа простая — разрывать канализационные траншеи, доставать трубы, очищать их и снова укладывать на место в траншеи и засыпать землей. Когда прокладывали канализацию от поселка в тундру, то сделали что-то не так, и канализация постоянно забивалась. Теперь этот дефект мы исправляли. Долбим замерзшую землю на глубину до 2-х — 2-х с половиной метров. Соблю-даем правило, что траншея должна быть с уклоном в сторону тундры.
    Конвойные — молодые парни в белых дубленых полушубках, за плечами автоматы, развели костерок, греются возле него, ку-рят, перекидываются шутками, забавляются с собаками. Вокруг чистое поле, каждый заключенный как на ладони виден. Да и куда убежишь? На сотни, а может быть и на тысячи километров — голая тундра.
    Наконец, наступило полярное лето. Тундра как-то незаметно и сразу сплошь покрылась желтым ковром. Нашу бригаду пере-брасывают на новый участок работы. Снова в тундру. Ведем водопровод для Воркуты. Снова кувалда взвивается над головой и вгоняет клин в вечную мерзлоту.
    Именно в это время Н. С. Хрущев где-то официально заявил, что в СССР нет политических заключенных, а есть только госу-дарственные преступники. Кто же мы теперь? Уголовники? Нет, с этим мы согласиться не могли. По предложению Миши Молостова решили написать протест и направить его в адрес Н.С. Хрущева. А до получения ответа объявить голодовку.
    В конце августа повеяло холодами. И все чаще стали расползаться слухи — готовится этап, всех политических вывезут из Воркуты. Куда — неизвестно. Я укладываю в рюкзак книги, конспекты, рукописи, карандашные зарисовки на темы лагерной жизни и работы. В двойные страницы самодельного альбома с фотографиями дорогих мне людей прячу копию своего приго-вора, который мне вручили еще в Харьковской внутренней тюрьме и почему-то не отобрали. Потом я научился его прятать от «шмонов». Надеюсь, что и теперь его не обнаружат. Подпарываю небольшими ножницами лямки рюкзака и прячу туда наруч-ные часы, те же ножницы, и всё зашиваю нитками. Кажется, прятать больше нечего. Барахлишко уместилось в старом по-трепанном чемоданчике. К этапу готов. На выходе из КПП в дежурке идет грандиозный «шмон». Мои рукописи и конспекты, зарисовки летят в общую кучу. Аргумент очень весомый: «Не положено!».
    Поздним вечером подвозят к какому-то полустанку. Вываливаемся в сугробы снега, в мороз. Полустанок ярко освещен элект-рическим светом. И вот он, наш этапный эшелон. Состоит он из ободранных, повидавших виды, но прочных теплушек. На окошках вверху решетки, колючая проволока. С рассветом вагон дернулся, колеса тронулись. Поехали в неизвестность. Сутки проходят за сутками. Ничего особенного не происходит. И, наконец, остановка и долгожданная команда: «Выходи! С вещами! Приехали!».
    Мать честная! Станция Потьма. Снова в Мордовии, снова в Дубравлаге. Всех прибывших из Воркуты заключенных размести-ли в новой зоне. В больших цехах в несколько рядов новые швейные машины, конвейер. Предполагается, что мы будем шить рабочую одежду. Но этому надо еще научить людей, привыкших к отбойному молотку, лопате, кувалде, кайлу. Так прошла еще одна зима.
    И тут снова команда: «На этап!». На этот раз без конвоя. Высадка уже в Рязанской области, в городе Сасово. Оттуда по раскис-шей мартовской дороге пешочком к деревеньке Сенцы и дальше к берегу реки Цны на бугор. Там стоят большие палатки. Здесь мы и разместились вместе с группой, прибывшей раньше нас. Вдруг ко мне с объятиями бросается какой-то бородатый мужичок. Толик Простаков! Возмужал мой бывший сокамерник, отпустил русую бородищу — не узнать. Как и в камере, наши кровати в палатке разделяет узкий проход. По бокам кровати других друзей по несчастью. Посреди палатки — печка-буржуйка. Ночи еще очень холодные. Случаются заморозки, и дневальный должен всю ночь топить печку дровами.
    Работа у нас каторжная. На берегу речки Цны обнаружены довольно большие запасы камня. Нашему лагерному начальству он очень нужен. Поэтому мы здесь. Технология добычи камня проста. Бульдозером снимается верхний слой земли, и перед нами камень. Остается только раздробить его на куски. Отыскиваешь в глыбе щель, вставляешь туда клин, кувалдой вгоняешь его поглубже, и кайлом отламываешь куски и складываешь их в штабель, чтобы можно было замерить кубатуру. Когда попада-ется глыба, в которой нет даже трещины, лупишь кувалдой до тех пор, пока кувалда разлетится или глыба треснет и пойдет извилинами.
    После замера кубатуры приезжает машина-самосвал. Надо каждый камешек весом от 10 до 30 кг поднять и швырнуть в кузов. Камень отвозят на грузовой железнодорожный полустанок в Сасово и сбрасывают вдоль железнодорожной ветки. Когда пода-дут платформы или вагоны, приводят рабсилу, и мы снова подымаем камешки один за одним и швыряем в вагон или на плат-форму, которые потом отправляют в направлении Дубравлага.
    За лето построили большой барак, в котором разместились все камнеломы. Интересный народ КГБ собрал в этом бараке. Люди разных профессий, разных возрастов, разных убеждений и мировоззрений, но все они «враги народа». Николай Обушенков — кандидат исторических наук, из московской группы Я. Краснопевцева, Леонид Гаранин — философ, из ленинградской группы М. Молостова, Василий Васильевич (так все его звали, без фамилии), деревенский мужичок, полуграмотный, Пармен Зиновь-ев — художник из Палеха, Блументальс — кажется, учитель, Николай Гетало — недавний воин Советской Армии, Юхан Ве-ель — недавний десятиклассник, Геннадий Воротников, Николай Кудинов — учащиеся техникума из Ставрополья, мы с Прос-таковым — студенты Харьковского университета.
    Все лето прошло в каменоломнях. Берег Цны разрыт и изуродован. Только с поздней осенью работы стали сокращаться, и на-чальство решило нас вывезти и снова взять под конвой. Обратная дорога в Дубравлаг ведет через ту же Потьму. Опять каме-ры, набитые под завязку дешевой рабсилой. Опять ночью поворачиваемся на голых деревянных нарах с боку на бок по коман-де. Теперь работа на лесоповале. Одни бригады рубят мордовские леса, уже изрядно вырубленные предыдущими поколениями заключенных. Другие рубят сучья, а стволы распиливают на чурбаки. Ну, а наша бригада превращает чурбаки в поленья.
    Тяжелый физический труд и скудная пища, постоянное напряжение нервов постепенно делают свое черное дело. Все скажется через годы, когда сердце вдруг начнет ныть и работать с перебоями, когда будут крутить руки, а страшные судороги хватать ноги. О пояснице и говорить нечего — с трудом согнешься, с трудом разогнешься.
    Четыре года, проведенные в заключении, были и годами напряженной умственной работы. Учиться было у кого. А главное — здесь можно достать практически любую литературу, даже запрещенную. Москва сравнительно близко, и каждый, кто приез-жал на свидание, обязательно что-то привозил свежее — книги, газеты, журналы. Особенно ценилась сербская «Борба», поль-ская «Политика», итальянская «Унита», французская «Юманите». Я не получал такой информации, даже находясь на свободе. Чтобы читать литературу самому в подлиннике, не зависеть от друзей-переводчиков, надо было изучать иностранные языки.
    Как бы ни уставал на работе, а вечером на верхних нарах, поближе к электрической лампочке, постоянно с книгой, со слова-рём, с газетой. Более полной и духовно насыщенной жизни, чем тогда, в заключении, я не знал на свободе. Вокруг были интел-лектуалы, самостоятельно мыслящие, знающие люди. И я, выросший в рабочей полуграмотной семье, недоучившийся студент, с жадностью поглощал знания. Наконец, подошел мой последний вечер в заключении. В секции на нижних нарах происходит последнее кофепитие. Собрались друзья. Последние беседы, пожелания, поручения, которые надо выполнить на свободе.
    Подымаюсь еще до общего подъема. Продуманно, уже со знанием дела, прячу письма, которые надо отправить на воле и по-дальше от Мордовии. Книги, в которых на определенной странице наколоты буквы, рассмотреть их можно только в лупу, ук-ладываю вместе со своими. Книг поднакопилось довольно много, да еще газеты с интересными статьями. Все размещается в неизменном рюкзаке и чемодане, потеснив барахлишко. Просыпается, ворочается, кряхтит барак. В спертую атмосферу вры-вается свежий морозный воздух.
    — Биркин! На выход. С вещами!
    Прощальные дружеские рукопожатия, похлопывания по спине, по груди. Прощайте, други! На КПП обычный «шмон». Все про-ходит благополучно, и наконец-то открываются двери на свободу. Позади 1461 день в неволе. От звонка до звонка.
    Дома с большим скрипом устроился работать на Новокраматорский машиностроительный завод подручным токаря-карусель-щика. Через год сдал экзамен и стал токарем-карусельщиком.
    А учиться хотелось. Решил дерзать. Подал документы на 1-й курс исторического факультета Донецкого пединститута. Из 20 баллов набрал 19. Приняли. Не верилось. Снова студент, снова учусь. А спустя некоторое время почувствовал на себе взгляд «недреманного ока». Каждый день ждал, что однажды вызовут в деканат и вручат приказ об отчислении. Вскоре пединститут преобразовали в университет. И поверил, что удалось закончить вуз только тогда, когда в руках держал красный диплом До-нецкого государственного университета за № 2.
    Получил специальность историка, преподавателя истории и обществоведения, был направлен на работу в Кировское педагоги-ческое училище, переведенное затем в Шахтерск. С 1967 года по настоящее время работаю в педучилище. Преподаю историю, философию, правоведение, политологию. Женился. Вырастил двоих детей.
    В 1991 году, после принятия закона «О реабилитации жертв политических репрессий в Украине», реабилитирован. Возглавляю созданную при горисполкоме комиссию по восстановлению прав реабилитированных.

    Биркин В. В. Дети «хрущёвской оттепели» // Правда через годы : Статьи, воспоминания, документы.
    Вып. 3. — Донецк : Регион, 1999.

    Невыдуманные рассказы о войне

    Деревня Дворище, где жила до войны семья Якутовичей, располагалась в семи километрах от Минска. В семье — пятеро детей. Сергей самый старший: ему исполнилось 12 лет. Самый младший родился в мае 1941 года. Отец работал слесарем на Минском вагоноремонтном заводе. Мама — дояркой в колхозе. Смерч войны с корнями вырвал мирную жизнь из семьи. За связь с партизанами немцы расстреляли родителей. Сергей и его брат Леня ушли в партизанский отряд и стали бойцами диверсионно–подрывной группы. А младших братьев приютили добрые люди.

    В четырнадцать мальчишеских лет на долю Сергея Якутовича досталось столько испытаний, что их с лихвой хватило бы и на сотню человеческих жизней… Отслужив в армии, Сергей Антонович работал на МАЗе. Потом — на станкостроительном заводе имени Октябрьской революции. 35 лет жизни отдал он декоративно–строительному цеху киностудии «Беларусьфильм». А годы лихолетья живут в его памяти. Как и все пережитое им — в рассказах о войне…

    Раненый

    Был пятый или шестой день войны. Грохот орудий за городом с утра внезапно умолк. Лишь в небе выли моторы. Немецкие истребители гонялись за нашим «ястребком». Резко спикировав вниз, «ястребок» у самой земли уходит от преследователей. Пулеметные очереди его не достали. Но от трассирующих пуль вспыхнули соломенные крыши в деревне Озерцо. Черные клубы дыма повалили в небо. Мы побросали своих телят и, не сговариваясь, рванули к горевшей деревне. Когда бежали через колхозный сад, услышали крик. Кто–то звал на помощь. В кустах сирени лежал на шинели раненый красноармеец. Рядом с ним — автомат ППД и пистолет в кобуре. Колено перевязано грязным бинтом. Лицо, заросшее щетиной, измучено болью. Однако присутствия духа солдат не терял. «Здорово, орлы! Немцев поблизости нет?» «Какие немцы!» — возмутились мы. Никто из нас не верил, что они здесь появятся. «Ну вот что, ребята, — попросил нас красноармеец, — принесите–ка мне чистых тряпок, йод или водку. Если рану не обработать, мне конец…» Мы посоветовались, кто пойдет. Выбор пал на меня. И я припустил к дому. Полтора километра для босоногого пацана — пару пустяков. Когда перебегал через дорогу, ведущую в Минск, увидел три мотоцикла, пыливших в мою сторону. «Вот и хорошо, — подумал я. — Они заберут раненого». Поднял руку, жду. Первый мотоцикл остановился рядом со мной. Два задних — поодаль. Из них спрыгнули солдаты и залегли у дороги. Серые от пыли лица. Лишь очки поблескивают на солнце. Но… обмундирование на них незнакомое, чужое. Мотоциклы и пулеметы не такие, как наши… «Немцы!» — дошло до меня. И я сиганул в густую рожь, что росла возле самой дороги. Пробежав несколько шагов, запутался и упал. Немец схватил меня за волосы и, что–то сердито бормоча, потащил к мотоциклу. Другой, сидевший в коляске, покрутил пальцем у виска. Я подумал, что сюда и влепят мне пулю… Водитель мотоцикла, тыкая пальцем в карту, несколько раз повторил: «Малинофка, Малинофка…» С того места, где мы стояли, были видны сады Малиновки. Я указал, в каком направлении им ехать…

    А раненого красноармейца мы не бросили. Целый месяц носили ему еду. И лекарства, какие могли добыть. Когда рана позволила двигаться, он ушел в лес.

    «Мы еще вернемся…»

    Немцы, словно саранча, заполонили все деревни вокруг Минска. А в лесу, в зарослях кустарника и даже во ржи прятались красноармейцы, попавшие в окружение. Над лесом, едва не задевая колесами верхушки деревьев, над хлебным полем кружил самолет–разведчик. Обнаружив бойцов, летчик поливал их из пулемета, швырял гранаты. Уже солнце садилось за лес, когда к нам с братом Леней, пасущим телят, подошел командир с группой бойцов. Было их человек 30. Я объяснил командиру, как выйти к деревне Волчковичи. И дальше двигаться вдоль реки Птичь. «Слушай, парень, проведи нас в эти Волчковичи, — попросил командир. — Скоро стемнеет, а ты ведь у себя дома…» Я согласился. В лесу мы наткнулись на группу красноармейцев. Человек 20 с полным вооружением. Пока командир проверял у них документы, я с ужасом понял, что потерял в лесу ориентир. В этих местах я только однажды был с отцом. Но с тех пор прошло столько времени… Цепочка бойцов растянулась на сотни метров. А у меня ноги подкашиваются от страха. Я не знаю, куда мы идем… Вышли к шоссе, по которому двигалась колонна немецких автомашин. «Ты куда нас привел, сукин сын?! — подскакивает ко мне командир. — Где твой мост? Где река?» Лицо перекошено от ярости. В руках пляшет револьвер. Секунда–другая — и пустит мне пулю в лоб… Лихорадочно соображаю: если Минск в этом направлении, то, значит, нам надо в обратном. Чтобы не сбиться с пути, решили идти вдоль шоссе, продираясь сквозь непроходимый кустарник. Каждый шаг давался с проклятием. Но вот лес кончился, и мы оказались на возвышенности, где паслись коровы. Виднелась окраина деревни. А внизу — речка, мост… У меня отлегло от сердца: «Слава Богу! Пришли!» Рядом с мостом — два обгоревших немецких танка. Над руинами здания курится дым… Командир расспрашивает старика–пастуха, есть ли в деревне немцы, можно ли найти врача — у нас раненые… «Были ироды, — рассказывает старик. — И дело черное сотворили. Когда увидели подбитые танки и трупы танкистов, в отместку подперли двери Дома отдыха (а там было полным–полно раненых) и подожгли. Нелюди! Сжечь в огне беспомощных людей… Как их только земля носит!» — сокрушался старик. Красноармейцы перебежали шоссе и скрылись в густом кустарнике. Последними ушли командир и двое пулеметчиков. У самого шоссе командир обернулся и помахал мне рукой: «Мы еще вернемся, парень! Обязательно вернемся!»

    Шел третий день оккупации.

    Миномет

    На лето я и мой брат Леня, который на два года моложе меня, подрядились пасти колхозных телят. Ох и намаялись мы с ними! Но как быть сейчас? Когда в деревне немцы, колхоза нет и телята неизвестно чьи…

    «Скотина не виновата. Как пасли телят, так и пасите, — решительно заявила мама. — Да смотрите у меня, к оружию не прикасаться! И не дай Бог что–нибудь принести домой…»

    Рев голодных телят мы услышали издалека. У дверей коровника стояла повозка. Двое немцев волокли к ней убитого теленка. Забросили на повозку, вытерли окровавленные руки о телячью шерсть. И пошли за другим…

    С трудом выгнали мы телят на луг. Но они тут же разбежались, напуганные самолетом–разведчиком. Я хорошо видел лицо летчика в очках. И даже его ухмылку. Эх, шарахнуть бы из винтовки в эту наглую рожу! Руки чесались от желания взять оружие. И ничто меня не остановит: ни приказы немцев о расстреле, ни запреты родителей… Сворачиваю на тропинку, протоптанную во ржи. И вот она, винтовка! Как будто дожидается меня. Беру ее в руки и чувствую себя вдвое сильнее. Конечно, ее надо спрятать. Выбираю место, где рожь погуще, и натыкаюсь на целый арсенал оружия: 8 винтовок, патроны, сумки с противогазами… Пока я рассматривал все это, над самой головой пролетел самолет. Летчик видел и оружие, и меня. Сейчас развернется и даст очередь… Что есть духу я припустил к лесу. Зашился в кустарник и тут неожиданно для себя обнаружил миномет. Новенький, отливающий черной краской. В открытой коробке — четыре мины с колпачками на носу. «Не сегодня завтра, — подумал я, — вернутся наши. Я передам миномет Красной Армии и получу за это орден или ручные кировские часы. Вот только где его спрятать? В лесу? Могут найти. Дома надежнее». Плита тяжеленная. Одному не справиться. Уговорил брата помочь мне. Средь бела дня где по–пластунски, где на четвереньках волок я миномет по картофельным бороздам. А следом за мной Леня тащил коробку с минами. Но вот мы дома. Укрываемся за стеной хлева. Отдышались, установили миномет. Брат тут же приступил к изучению пехотной артиллерии. Он быстро во всем разобрался. Недаром в школе у него была кличка Талант. Подняв ствол почти вертикально, Леня взял мину, отвинтил колпачок и протягивает мне: «Опускай хвостом вниз. А там посмотрим…» Я так и сделал. Грохнул глухой выстрел. Мина, чудом не задев мою руку, взвилась в небо. Получилось! Охваченные азартом, мы забыли обо всем на свете. Вслед за первой миной послали еще три. Черные точки мгновенно таяли в небе. И вдруг — взрывы. Один за другим. И все ближе, ближе к нам. «Бежим!» — крикнул я брату и рванул за угол хлева. У калитки остановился. Брата со мной не было. «Надо пойти к телятам», — подумал я. Но было поздно. К дому приближались трое немцев. Один заглянул во двор, а двое пошли к хлеву. Затрещали автоматы. «Леньку убили!» — полоснуло в моем сознании. Из дома вышла мама с маленьким братиком на руках. «А теперь всех нас прикончат. И все из–за меня!» И такой ужас охватил мое сердце, что, казалось, оно не выдержит и разорвется от боли… Немцы вышли из–за хлева. Один, поздоровее, нес на плечах наш миномет… А Ленька спрятался на сеновале. Родители так и не узнали, что наша семья могла погибнуть на третий день немецкой оккупации.

    Гибель отца

    У отца, работавшего до войны слесарем на Минском вагоноремонтном заводе, руки были золотые. Вот он и стал кузнецом. К Антону Григорьевичу люди шли с заказами со всех окрестных сел. Отец мастерски делал серпы из штык–ножей. Клепал ведра. Мог отремонтировать самый безнадежный механизм. Одним словом — мастер. Соседи уважали отца за прямоту и честность. Ни робости, ни страха он ни перед кем не испытывал. Мог заступиться за слабого и дать отпор наглой силе. Вот за это и возненавидел его староста Иванцевич. В деревне Дворище предателей не было. Иванцевич — чужак. В нашу деревню он с семьей приехал

    накануне войны. И так выслуживался перед немцами, что в знак особого доверия получил право носить оружие. Двое его старших сыновей служили в полиции. Была еще у него взрослая дочь да сын на пару лет старше меня. Много зла принес людям староста. Досталось от него и отцу. Землю он нам выделил самую нищую, самую бросовую. Сколько сил вкладывал отец, да и мы с мамой тоже, чтобы ее обработать, а дойдет дело до урожая — собирать нечего. Спасала семью кузня. Склепал отец ведро — получи за это ведро муки. Таков расчет. Старосту партизаны расстреляли. И его семья решила, что повинен в этом отец. Никто из них не сомневался, что он был связан с партизанами. Иногда среди ночи я просыпался от странного стука в оконное стекло (потом догадался: по стеклу тюкали патроном). Отец поднимался, выходил во двор. Он явно что–то делал для партизан. Но кто в такие дела будет посвящать пацана?..

    Это случилось в августе 1943 года. Убрали хлеб. Снопы свезли в гумно и решили справить дожинки. Отец хорошо выпил. И, когда ночью раздался знакомый стук в окно, крепко спал. Во двор вышла мама. Прошло совсем немного времени, и по стене скользнул свет автомобильных фар. У нашего дома остановилась машина. В дверь загрохотали прикладами. Ворвались немцы и, светя фонариками, стали шарить по всем углам. Один подошел к колыске, дернул тюфячок. Братик ударился о край головой и поднял крик. Проснувшись от детского плача, отец бросился на немцев. Но что он мог сделать голыми руками? Его скрутили и поволокли во двор. Я схватил одежду отца — и за ними. У машины стоял сын старосты… В ту ночь взяли еще троих сельчан. Мама искала отца по всем тюрьмам. А его с односельчанами держали в Щемыслице. И через неделю расстреляли. Сын переводчика узнал от своего отца, как это было. И рассказал мне…

    Их привезли на расстрел и дали каждому лопату. Приказали копать могилу неподалеку от берез. Отец вырвал у односельчан лопаты, отшвырнул их в сторону и выкрикнул: «Не дождетесь, гады!» «А ты, оказывается, герой? Ну что ж, наградим тебя за смелость красной звездой, — улыбаясь, сказал старший полицай, из местных был. — Привяжите его к дереву!» Когда отца привязали к березе, офицер приказал солдатам вырезать у него на спине звезду. Никто из них не двинулся с места. «Тогда я сам это сделаю, а вы будете наказаны», — пригрозил своим полицай. Отец умер стоя…

    Месть

    Я дал себе клятву отомстить за отца. Сын старосты следил за нашим домом. Он донес немцам, что видел партизан. Из–за него казнили отца…

    У меня был револьвер и пистолет ТТ. Оружием мы с братом владели, как ворошиловские стрелки. Винтовки надежно спрятали, а вот из карабинов стреляли часто. Заберемся в лес, где погуще, установим какую–либо мишень и лупим поочередно. За этим занятием нас однажды и застукали партизанские разведчики. Карабины отобрали. Однако нас это вовсе не огорчило. А когда стали расспрашивать что да как, я сказал, что знаю, кто предал моего отца. «Возьмешь предателя, веди его в Новый Двор. Там есть кому разобраться», — посоветовали партизаны. Они и помогли мне совершить возмездие…

    В дом не захожу. Меня всего колотит. Из хаты выходит Леня. Смотрит на меня с испугом. «Что произошло? У тебя такое лицо…» — «Дай честное пионерское, что никому не скажешь». — «Даю. Но говори же!» — «Я отомстил за отца…» «Что ты наделал, Сережа?! Нас всех убьют!» — и с криком бросился в дом.

    Через минуту вышла мама. Лицо бледное, губы трясутся. На меня не смотрит. Вывела лошадь, запрягла в телегу. Забросила узлы с одеждой. Усадила троих братиков. «Поедем к родичам в Озерцо. А у вас теперь одна дорога — в партизаны».

    Дорога в отряд

    Ночь мы провели в лесу. Наломали лапника — вот и постель под елкой. Мы так спешили уйти из дому, что не прихватили одежду потеплее. Даже хлеба не взяли с собой. А на дворе осень. Прижались спиной к спине и колотимся от холода. Какой тут сон… В ушах еще звучали выстрелы. Перед глазами сын старосты, рухнувший от моей пули лицом в землю… Да, я отомстил за отца. Но какой ценой… Солнце поднялось над лесом, и золото листвы вспыхнуло огнем. Надо идти. Подгонял нас и голод. Очень хотелось есть. Лес неожиданно кончился, и мы вышли к хутору. «Давай попросим какой–нибудь еды», — говорю я брату. «Я — не попрошайка. Иди, если хочешь, сам…» Подхожу к дому. В глаза бросился необычно высокий фундамент. Дом стоял в ложбине. Очевидно, весной тут затапливает. Здоровенный пес заливается. На крыльцо вышла хозяйка. Еще молодая и довольно миловидная женщина. Я попросил у нее хлеба. Она ничего не успела сказать: на крыльце загремели сапоги и по деревянным ступенькам спустился вниз мужик. Высокого роста, лицо красное. Видно, что в подпитии. «Кто такой? Документы!» В кармане у меня пистолет, за поясом — второй. Полицай без оружия. Промахнуться с двух шагов невозможно. Но меня парализовал страх. «А ну пошли в дом!» Рука тянется, чтобы схватить меня за шиворот. Я рванул к лесу. Полицай за мной. Догнал. Ударил меня в затылок. Я падаю. Ногой наступает мне на горло: «Попался, сволочь! Сдам тебя немцам и награду еще получу». «Не получишь, гад!» Выхватываю из–за пояса револьвер и стреляю в упор…

    От мамы я знал, что в Новом Дворе есть связная партизан Надя Ребицкая. Она и привела нас в отряд имени Буденного. Спустя некоторое время мы с братом стали бойцами диверсионно–подрывной группы. Мне было 14 лет, а Лене — 12.

    Последнее свидание с мамой

    Когда я слышу рассуждения об истоках патриотизма, о мотивации героических поступков, я думаю, что моя мама Любовь Васильевна и не знала о существовании таких слов. Но героизм она проявила. Молча, тихо. Не рассчитывая на благодарности и награды. Зато рискуя каждый час и своей жизнью, и жизнями детей. Мама выполняла задания партизан даже после того, как лишилась дома и вынуждена была с тремя детьми скитаться по чужим углам. Через связную нашего отряда я договорился о встрече с мамой.

    …Тихо в лесу. Мартовский серый денек клонится к вечеру. Вот–вот на подтаявший снег лягут сумерки. Среди деревьев мелькнула фигура женщины. Мамин кожух, мамина походка. Но что–то сдерживало меня броситься ей навстречу. Лицо у женщины совершенно незнакомое. Страшное, черное… Стою на месте. Не знаю, что делать. «Сережа! Это — я», — мамин голос. «Что с тобой сделали, мама?! Кто тебя так?..» — «Не сдержалась я, сынок. Не надо было мне это говорить. Вот и досталось от немца…» В деревне Дворище разместились на отдых немецкие солдаты с фронта. Полно было их и в нашем пустовавшем доме. Мама знала об этом, но все–таки рискнула проникнуть в сарай. Там на чердаке хранилась теплая одежда. Стала подниматься по лестнице — тут ее и схватил немец. Отвел в дом. За столом пировали немецкие солдаты. Уставились на маму. Один из них говорит по–русски: «Ты — хозяйка? Выпей с нами». И наливает полстакана водки. «Спасибо. Я не пью». — «Ну раз не пьешь, тогда постирай нам белье». Взял палку и стал ворошить кучу грязного белья, сваленного в углу. Вытащил обгаженные подштанники. Немцы дружно захохотали. И тут мама не выдержала: «Вояки! Небось от самого Сталинграда драпаете!» Немец взял полено и со всего маху ударил маму по лицу. Она рухнула без сознания. Каким–то чудом мама осталась жива, и ей даже удалось уйти…

    Нерадостным было мое свидание с ней. Что–то необъяснимо тревожное, гнетущее давило на сердце. Я сказал, что для безопасности ей с детьми лучше уехать в Налибокскую пущу, где базировался наш отряд. Мама согласилась. А через неделю к нам в лес с плачем прибежала Вера Васильевна, родная сестра мамы. «Сережа! Убили твою маму…» — «Как убили?! Я недавно с ней виделся. Она должна была уехать…» — «По дороге в пущу нас догнали двое на лошадях. Спрашивают: «Кто из вас Люба Якутович?» Люба отозвалась. Вытащили ее из саней и повели в дом. Всю ночь допрашивали, пытали. А утром расстреляли. Дети пока у меня…» Запрягли мы лошадь в сани — и галопом. В голове никак не укладывается, что самое страшное уже случилось… Мама в отцовском кожухе лежала в ложбинке неподалеку от дороги. На спине — кровавое пятно. Я упал перед ней на колени и стал просить прощения. За грехи мои. За то, что не защитил. Что не уберег от пули. Ночь стояла в моих глазах. И снег казался черным…

    Похоронили маму на кладбище возле деревни Новый Двор. Всего три месяца оставалось до освобождения… Наши уже были в Гомеле…

    Почему я не попал на парад партизан

    Партизанский отряд имени 25–летия БССР идет в Минск на парад. До Победы еще 297 дней и ночей. Мы празднуем свою, партизанскую победу. Мы празднуем освобождение родной земли. Мы празднуем жизнь, которая могла оборваться в любую минуту. Но вопреки всему — мы остались жить…

    Прошли Ивенец. Откуда ни возьмись — два немца. Пригнувшись, бегут к лесу. В руках у одного — винтовка, у другого — автомат. «Кто их возьмет?» — спрашивает командир. «Я возьму!» — отвечаю ему. «Давай, Якутович. Только зря не высовывайся. И догоняй нас». Отряд ушел. Я — за немцами. Где ползком, где короткими перебежками. А трава высокая. Сапоги в ней путаются, мешают. Сбросил их, преследую босиком. Взял я вояк, обезоружил. Веду к дороге. А сам думаю: куда мне их девать? Вижу, по дороге пылит колонна пленных. Фрицев 200, пожалуй. Я к конвоиру: забери еще двоих. Он остановил колонну. Спрашивает, кто я такой. Рассказал и про отца вспомнил. «Почему ты босой?» Объясняю. «Ну, брат, босиком идти на парад — людям на смех. Подожди, что–нибудь придумаем…» Несет мне сапоги: «Обувайся». Я поблагодарил и только сделал несколько шагов — зовет меня конвоир. Он обыскал моих пленных. У того, что помоложе, обнаружил пистолет и полный котелок золотых зубов, коронок… «Говоришь, отца твоего расстреляли? Бери этого живодера, отведи в кусты и шлепни». Отвел я пленного с дороги, снял с плеча автомат… Немец упал на колени, по грязному лицу текут слезы: «Нихт шиссен! Нихт шиссен!» Что–то вспыхнуло у меня внутри и тут же погасло. Я нажал на спуск… Возле самого немца пули скосили траву и вошли в землю. Немец вскочил на ноги и скрылся в колонне военнопленных. Конвоир посмотрел на меня и молча пожал мне руку…

    Свой отряд я не догнал и на партизанский парад не попал. Всю жизнь об этом жалею.

    Фото автора.

    Рассказ про память

    Посвящается острову Сахалин
    За окном -12. Светит солнце. «Мороз и солнце – день чудесный..» Кто это сказал? Память напрягается, изгибается дугой, но не находит нужного ответа. ОНА пробует воспользоваться методикой, которой ЕЕ научили в клинике – нужно брать каждую букву алфавита, начиная с первой, и пытаться подобрать ответ, перебирая в памяти ассоциации, связанные с этой буквой.
    Но вместо этого на память приходит мартовский день в домике.
    … За окном была пурга. Не видно было ничего – ни неба, ни солнца, ни леса, ни дороги. Только сплошная белая пелена. Но ЕЕ это нисколько не тревожило. Ведь рядом с ней был ОН. ОНА еще не знала, что беременна (а во время беременности происходит гормональный взрыв) и не понимала, почему же ей так безумно, дико, ненасытно хочется ЕГО любви. Каждая клеточка ЕЕ тела буквально взрывалась от его прикосновения, ЕЙ тяжело дышалось, и казалось, что температура ЕЕ тела находится в таких нереальных пределах, которые не поддаются измерению никакими термометрами. Иногда от любви возникала боль, но боль была такой сладкой, что она казалась продолжением любви. А потом они просто лежали рядом, свернувшись в клубок, как два животных, и грели друг друга своим теплом. В приоткрытое окно залетали снежинки и приятно кололи ЕЕ воспаленное тело. Закрыть окно не было сил. Зато откуда-то взялись силы вновь захотеть ЕГО любви. ОНА принялась гладить его, но ОН сонно сказал: «Слушай, не обижайся. Я больше не могу. Иначе просплю завтра машину в аэропорт». ОНА не обиделась, просто ЕЕ руки все гладили и гладили его, не в силах остановиться. По-другому просто не получалось. ЕЙ хотелось, чтобы пурга никогда не прекращалась, чтобы их домик замело по самую крышу, чтобы не летали самолеты, не ходили поезда, некуда было торопиться, никуда не надо было бы ехать, и они все время бы так и лежали, прижавшись друг к другу.
    Но утром неожиданно выглянуло солнце. Сначала оно светило как бы нехотя, но потом все ярче и ярче. ОН встал, поежившись, и с нарочитой веселостью стал одеваться. Потом ОН взял лопату и пошел откапывать дверь домика. ОНА даже не хотела вылазить из-под одеяла и одеваться. Вместо этого ОНА укрылась с головой. ОНА вдруг поняла, что они вряд ли когда-нибудь встретятся – просто потому, что такова жизнь. Позже ОНА все-таки встала, заварила ему крепкого чая, старалась шутить и улыбаться. Потом за НИМ приехал УАЗик и повез в аэропорт… Через какое-то время ОНА тоже уехала, только в другом направлении.
    Конечно, ОНА знала его телефон и адрес электронной почты. И время от времени они переписывались. Большего ОНА и не требовала от него. И как ОНА могла что-то от него требовать — у НЕГО была другая, своя жизнь, в которой ЕЙ, видимо, не было места. В своих письмах ОН рассказывал ей, что нового происходит в ЕГО жизни и на работе. Рассказывал, что у ЕГО дочки выпал первый зуб, и без зуба она выглядит такой трогательной и беззащитной, а еще смешно шепелявит.
    У НЕЕ тоже была своя жизнь – та, которая росла внутри нее. ОНА долго не могла решить – рассказывать ЕМУ или нет. Боялась, что ОН не поймет. Начнет требовать «разрешить ситуацию и особо не затягивать». А потом ОНА узнала, что ЕГО жена тоже беременна — вторым ребенком. ОНА поняла, что ей нужно попытаться отключить все чувства к НЕМУ – как пытаешься отключить вкусовые ощущения, когда пьешь горькое лекарство.
    И только впоследствии выяснилось, что именно эта ситуация и стала триггерной, т.е. пусковой – был нажат курок, запустивший дремавшую в генах болезнь. Все здесь сложилось воедино и сошлось в одной точке – стресс, беременность, наследственность.
    Болезнь диагностировали еще во время беременности. Врач, наблюдавшая ее во время беременности, оказалась очень въедливой и не поленилась составить семейный анамнез. «А я тетка вредная» — любила повторять врач… Она-то, почуяв неладное, и отправила ЕЕ на дообследование. А потом началось… Оказалось, что ЕЕ болезнь передается по наследству. ОНА «благополучно» получила ее от мамы и в свою очередь могла передать ее своему ребенку. Особенно это было бы критично в том случае, если бы родилась девочка. Но ОНА даже разговаривать не хотела на тему «рожать – не рожать». Для нее сама постановка вопроса таким образом была дикой нелепицей. Как можно избавиться от маленького существа, которое уже живет внутри тебя, и у которого уже есть душа и тело? Плановое УЗИ, тем не менее, принесло некоторое облегчение. У НЕЕ должен был родиться мальчик. Значит, болезнь можно было обмануть. Однако, в данном случае речь шла лишь о возможной болезни плода, а не о ЕЕ собственной. В ЕЕ случае все обстояло гораздо хуже, и прогнозы были далеко неутешительными. ОНА могла полностью повторить судьбу своей матери – полного инвалида, которая не могла вспомнить даже свое собственное имя, и не узнавала своих собственных детей – ЕЕ и ЕЕ сестру. Болезнь просто корежила память и превращала нейроны мозга в обрывки, в бесполезную кашу. При этом мозг был способен выполнять лишь роль заполнителя черепной коробки, не более того.
    Еще во время беременности с НЕЙ связывались из органов опеки и вели долгие и вкрадчивые разговоры о степени ответственности, которую берет на себя больной человек, решивший родить ребенка. Тем более, больной человек в ЕЕ ситуации – лишенный практически какой-либо помощи. Отец ЕЕ умер, мать напоминала растение и сама нуждалась в помощи. Сестра, с которой у НЕЕ была большая разница в возрасте, жила своей жизнью. Они были практически чужие друг другу люди. Так уж сложилось с самого начала, что у них было мало общего. Тем не менее, какое-то участие в ЕЕ жизни сестра все же принимала — посредством периодической раздачи советов, которые она сама считала очень ценными и своевременными. Друзья.. Да, у нее были друзья. Но, наверное, у каждого человека, имеющего друзей, наступает в жизни такой момент, когда все заняты своей жизнью и своими делами и не хотят брать на себя чужой негатив. Органы опеки, понимая, что беседы с НЕЙ вряд ли будут иметь какой-либо результат, решились на контакт с ЕЕ сестрой, после чего сестра позвонила ЕЙ и задала глубокомысленный вопрос: «А ты не задумывалась, что ты будешь делать, когда станешь забывать клеить сама себе записки на холодильник?» Задав этот вопрос, сестра лишь озвучила ЕЕ собственные опасения – ОНА и сама боялась наступления такого момента, когда она станет не просто забывать, а забывать ВСЕ, даже самое простое и нужное. Неужели она когда-нибудь забудет даже то, что у нее есть ребенок – бесконечно любимое и бесконечно зависящее от НЕЕ существо, о котором просто нельзя забывать? «Я не понимаю, на что ты надеялась, когда решилась рожать, — добавила сестра — ведь ты же знала..»
    Да, ОНА знала о своей наследственности, о дремлющей в генах болезни. Но при этом ОНА знала и другое. Как-то раз, поднявшись не на тот этаж, она случайно увидела на стене в женской консультации плакат, подробно информирующий о том, КАК на самом деле делаются аборты, ЧТО при этом происходит с ребенком, и КАКИМ ОБРАЗОМ его убивают, преждевременно извлекая из тела матери на свет божий. Конечно, идея создания такого плаката была благая – наставить заблудших, стоящих на распутье дев на путь истинный. Но авторы идеи явно перестарались — содержание плаката было не для слабонервных. На плакате была поэтапно расписана вся процедура аборта от и до – как ребенка сначала захватывают щипцами за какую-либо часть тела и отрывают ее, а затем и другие части тела. Далее настает черед головы – самой большой части ребенка, которая просто раздавливается щипцами и в таком состоянии вынимается наружу. То есть на самом деле при изъятии ребенка наружу никакого ребенка уже не существует – остается только кровавое месиво. «Щадящий» метод мини-аборта на плакате выглядел не лучше. Разница состояла лишь в том, что маленький срок беременности позволяет при мини-аборте высосать ребенка из полости утробы специальным насосом, который впоследствии просто перемалывает его тело как мясорубка. Очевидно, живописуя подобные ужасы, авторы плаката как раз и планировали добиться своей цели – наверное, нужно иметь очень крепкую психику, чтобы даже после прочтения данного «учебного» материала не отказаться от своих намерений. Но для НЕЕ дело было не только в плакате. Она понимала, что просто не имеет морального права лишить другое живое существо шанса жить, видеть мир и наслаждаться его красками. А что касается отца ребенка – это уже не важно, через это надо просто перешагнуть. ОНА не жертва, ее не надо жалеть. Напротив, ЕЕ сил хватит даже на то, чтобы пожалеть ЕГО – ведь ОН так запутался в этой жизни. Запутался до безобразия.
    Конечно, ОНА надеялась только на лучшее. Ведь нельзя жить без веры и надежды. Порой они и только они держат тебя на плаву.
    От раздумий ЕЕ отвлекло сопение просыпающегося ребенка. ОНА бросила взгляд на часы и записки на холодильнике. «Так, покормить и пора на прогулку» — сказала ОНА сама себе.
    Когда ОНА выкатила коляску из подъезда на улицу, снег показался ей еще более свежим и искрящимся, чем при виде из окна. «Да ведь снег такой же, как тогда, когда мы жили в домике» — подумала ОНА. И вдруг в голове опять что-то щелкнуло и замкнуло. ОНА не смогла вспомнить, где именно они жили в этом домике. Но при этом почему-то очень захотелось сушек – обыкновенных, твердых кругляшков, которые можно грызть как семечки, особенно когда хочешь на чем-то сосредоточиться. Это тоже была маленькая хитрость – так называемый «заместительный метод», которому ЕЕ тоже в свое время учили, чтобы ОНА могла в меру своих сил сопротивляться болезни. «Надо зайти в магазин», — решила ОНА.
    ОНА покружила с коляской по скверу. Сушек хотелось все сильнее и сильнее. Хотелось хрустеть ими прямо на морозе, чтобы рассыпчатые крошки падали на шарф, меховой капюшон пуховика и чтобы их подбирали юркие воробьи и синички, ничего не оставляя тяжеловесным и ленивым голубям. Сушки в магазинчике по соседству были особенно вкусные, поскольку были всегда свежие – они продавались на развес и упаковывались не в простецкий полиэтилен, а в бумажный пакет, который только усиливал их свежий, аппетитный запах. Это ОНА помнила. Ведь вкусовые ассоциации — одни из самых мощных.
    Магазинчик был маленький с крохотным входом – да и зачем булочной быть большой. Заглянув в витрину и убедившись, что очереди там нет, ОНА решила оставить коляску на улице, чтобы не проталкивать ее два раза в маленькую узкую дверь. ОНА зашла в магазин, достала деньги и вдруг… Запах, это был знакомый запах. Очень похожий на то, как пах ОН. Возможно, это был просто похожий парфюм, оставшийся в воздухе после кого-то из покупателей. Но как пронзительно было воспоминание… «Вам чего?» — вопросительно кивнула ЕЙ продавщица. ОНА задумчиво посмотрела на полки с хлебом, пряниками, кексами и рогаликами, но так и не смогла вспомнить, зачем ОНА сюда зашла. Все ЕЕ мысли были заняты запахом. Нет, ОНА не могла ошибиться, это был ЕГО запах. Но как? Откуда? Почему здесь? Мысли словно играли друг с другом в догонялки. ОНА медленно подошла к двери. «А что, если пойти за запахом? Ведь он же откуда-то взялся в магазине, значит, кто-то принес его на себе извне..» Наверное, после активации болезни ее организм начал работать в каком-то другом, особом режиме и включать какие-то компенсирующие функции, как будто некий оператор сидел за большим пультом управления и размышлял вслух: «Проблемы с памятью, ну ничего – тогда поработаем над обонянием».
    Она вышла из магазина, даже не взглянув в сторону коляски, в которой уже начался ворочаться ребенок. Она повернула в противоположную сторону – за запахом, который, как ей казалось, она непременно найдет…