Советский быт

Как жили и о чём мечтали дети во время Великой Отечественной войны

Мария Павловна Злобина, работник тыла, ветеран труда

Мария Злобина (справа) с подругой, 1946 год

«Когда началась Великая Отечественная война, мне было 15 лет. Война застала меня дома в родной деревне Непрядва в Тульской области Воловского района. Вместе со сверстниками копала окопы и трудилась в колхозе до осени 1941 года.

В деревне хлеба и крупы не было. Мы ели в основном картошку, пекли из неё блины или оладьи. Варили щи из верхних листьев капусты и из свекольной ботвы. Из оставшихся на полях снопов ржи по ночам воровали колоски, молотили их подручными средствами и варили что-то типа похлёбки. А лучший десерт того времени – варёная сахарная свекла.

Потом была оккупация. Немцы ходили по деревне и собирали с каждого двора кур. Моя мама один раз отдала им четыре курицы и больше они к нам не заходили. Корову прятали в снопах сена в сарае, она была нашей кормилицей. Давали ей много воды и сена, чтобы она не мычала и не выдала себя.

В начале 1942 нашу деревню освободили. Когда немцы отступали, было холодно и морозно. Их лошади скользили по льду реки и они их не щадили, застреливали. Меня домашние отправили за водой. И только немцы ушли, буквально за ними следом – широкой линией наши идут. Мне так это хорошо запомнилась: как будто целая армия идёт боевым строем, шириной полкилометра точно. Деревенские встречали Красную армию кто вареной в мундире картошкой, кто самогонкой. А я – вёдрами воды.

6 мая 1942 года сотрудник железнодорожного училища меня и ещё двух девушек и одного юношу из нашей деревни забрал в железнодорожное училище №8 в г. Узловая, где я стала учиться по специальности слесарь паровоза. Училась и одновременно проходила практику – была заготовителем в цехе города Кашира: сверлила, точила, изготовляя шайбочки, гайки. Была ловкая и умелая работница. В цехе холодно, ничего не отапливалось, руки мёрзли без варежек и я ходила греться в кузницу. Проработала в Кашире до 1948 года и после мне вручили медаль за доблестный труд.

Когда училась, жила в общежитии, а раз в месяц можно было съездить домой к маме, но не всегда это получалось – важнее было работать для фронта и победы. Кормили в училище хорошо, три раза в день. Всегда были суп и каша, на день выдавали 650 г хлеба: в завтрак – 200 г, в обед – 250 г, на ужин – 200 г. Обеденный хлеб я продавала, на вырученные деньги покупала маме домой стакан соли и спички, а себе гребешок, зеркальце или заколки.

Мечтала о простой домашней еде, что ела до войны. Разносолов и деликатесов у нас в деревне не было никогда, а хлеб, кусок варёного мяса с картошкой или каша – всегда были на столе. Хотелось обычной еды. На Узловой в мае 1945 года я встретила Победу».

Мария Злобина, начало 50-х годов

Безграничная любовь, доброта и труд — это тоже о Марии Павловне. В свои 92 года она не сидит на месте. Всегда занята чем-то полезным и нужным: поливает цветы, моет посуду, шьёт, подшивает, вяжет, а если не понравится, распустит и снова свяжет. Она умело и ловко готовит домашнюю лапшу и чемпион по котлетам, как уверяет её внучка Екатерина. Вместе они иногда устраивают пир: жарят сало и едят шкварки с чёрным хлебом и «до трясучки» любят жареную, а потом тушёную — до разделения на волокна — свиную пашину.

Рита Ушеровна Островская, доктор медицинских наук, профессор, заслуженный деятель науки России, главный научный сотрудник лаборатории психофармакологии, НИИ фармакологии им. В.В. Закусова РАМН, Москва

Риточка Островская с родителями и братом Осей

«Война застала меня в Анапе в детском лагере. Мне было 10 лет. В начале июля 1941 через Ростов возвратилась в Москву, а потом эвакуировалась с мамой и старшим братом в город Березовский, Свердловская область. Местные нас не взлюбили, во-первых, москвичи, во-вторых, они считали нас ярыми коммунистами. Мы дико тогда голодали. И я мечтала, что хозяева дома, где мы жили, выбросили бы свекольную ботву, чтобы можно было её подобрать и что-нибудь из неё сварить.

Однажды со мной произошла ужасная история. Моему брату, студенту свердловского института, достался кофе в зёрнах. Это была часть его пайка. А мы даже представления не имели, что такое кофе: до войны пили только цикорий. И я съела эти зерна, полкилограмма. И попала в больницу с тяжелым отравлением, чуть не умерла. Уже позже, когда мы немного обжились в эвакуации, люди пожалели мою маму, взяли работать на молочную кухню, и это меня спасло. Она стала приносить оттуда какие-то остатки, так и выжили.

Когда вернулись в Москву, здесь уже стало немного получше. Можно было записаться на «суфле» – это было густая и сладкая жидкость, которую продавали в бидонах, как сейчас квас. Норма на человека – 1 литр. Это было нечто! Был ещё один кулинарный шедевр военных лет. Если удавалось купить дрожжи и найти хлопковое масло, жарили эти дрожжи с луком – аромат был будто бы паштет печёночный. Уже в 1944 году, в московской школе иногда давали по пирожку, почему-то с яблоками.

До войны папа покупал за 7 копеек французские сдобные булки, и делал бутерброды с тонко нарезанной колбасой. Мечтала, что бы папа вернулся с войны и вот об этих булках тоже мечтала. Мечты осуществились: папа вернулся и снова покупал мне сдобу, но не долго – он умер вскоре после победы. А вот моя подруга мечтала о «сырковой массе» с изюмом, этот сырок в корзиночке из бересты продавался в довоенное время.

Я хорошо училась, часто ездила в Ленинскую библиотеку и окончила школу с золотой медалью уже в послевоенные годы. В родном городе встретила и победу. Люди выходили на улицу и обнимали друг друга. Это было так, как в кино показывают – в «Летят журавли». Это была незабываемая ночь!

Когда я вспоминаю военное время, видятся мне котелки, в которых давали что-то типа лапши с кусочками картошки. Помню однажды шла, упала и пролила этот суп. До сих пор у меня остался шрам на ноге и шрам души: я так переживала, что оставила всех без еды.

До сих пор рука не поднимается выбросить продукты. Всегда стараюсь даже остатки заморозить или ещё как-то переработать, или доесть. С военных лет осталось уважение к еде.

Рита Островская, (вторая справа) 1949 год, 2 МГМИ, группа 16, лечебный факультет, 2-ой курс

Рита Ушеровна — глава большой семьи. У нее два внука и два правнука. Чрезвычайно активная, милая, умная и проницательная, у нее хватает времени и сил еще и на работу. Она по-прежнему врач — психофармаколог, изучает ноотропные препараты. Не отстаёт от времени, «зависает» в компьютере вообще, и в фейсбуке, в частности.

Ирина Георгиевна Булина, автор книги «Блокадная зима моего детства»

Ирочка Булина, фото 40-х годов

«Я встретила начало войны под Ленинградом, в родном Колпино – небольшом городке, который стоит на реке Ижоре, притоке Невы. Мне было 8 лет. Дети моего поколения всегда играли в войну. Воспитанные на книгах Аркадия Гайдара, смотревшие много раз фильмы «Чапаев» и «Истребители», мы завидовали тем замечательным людям, которые совершали настоящие подвиги и в тайне мечтали: «Вот бы и вправду была война! Мы бы, конечно, очень быстро разбили всех врагов!» К сожалению, скоро война началась взаправду.

22 июня 1941 года мы поехали на катере до Ям на Ижоре, где было хорошее купание. И провели там потрясающий день. А когда вернулись домой, все уже говорили о войне. Правда, многие восприняли это как какое-то недоразумение и были уверены – это на пару недель.

Война подбиралась к нам постепенно и в начале сентября родители приняли решение переехать в Ленинград. Квартиры у нас там не было и первое время мы жили у папы на Металлургическом заводе. 4 сентября блокадное кольцо закрылось, но затруднения с продуктами были еще минимальные: исчез белый хлеб и молоко подорожало, но его можно было достать за 5 руб/литр. Это было недешево, но папа был высокооплачиваемым специалистом и мы могли себе это позволить. Даже работали рестораны, мы с мамой обедали там за 15 рублей. В середине сентября трудности с продуктами уже появились, но голод ещё не ощущался. Никто и не думал, что вскоре наступят времена, когда и за деньги нельзя будет ничего купить.

Помню страшный пожар на Бадаевских продовольственных складах во второй декаде сентября. Казалось, всё небо над городом заволокло чёрным дымом. В воздухе горьковато пахло жжёным сахаром. Сахар горел, плавился и тёк по улице, как лава, вбирая уличный мусор, а потом застывал коричневой карамелью. Люди отковыривали и собирали эти потёки. Было уже понятно, что грянет голод. Продуктовые нормы после этого пожара резко сократились.

Зима в тот год выдалась невероятно морозная. Но вечерами долго не давал заснуть не холод, а невыносимое чувство голода. После скудной еды оно не проходило совсем, а лишь немного приглушалось. А со временем притупилось и стало просто частью существования. Нам ещё повезло, мы могли долгое время понемногу пить чай и кофе из бабушкиной коллекции, которую к счастью вывезли из Колпина в Ленинград – она была страстной любительницей чаепития. Мы растянули её до конца декабря. Использованную заварку и кофейную гущу не выбрасывали – из них потом жарили лепёшки, маленькие как печеньица, на олифе или касторовом масле, которое мы случайно нашли в аптечке. Пищевых отходов, в нашем нынешним понимании этого слова, вообще, не стало. Например, очистки от картошки мы натирали на тёрке и пекли из них какое-то подобие лепёшек.

В середине декабря 1941 года выдачи продуктов (жиров, круп, сладкого) не было по нескольку дней. Давали только «хлеб», но то, что называлось хлебом, было невесть чем, с небольшим добавлением муки. И нормы этого «хлеба» были мизерными. На иждивенца с ноября на сутки полагалось 125 г, на работающего – 250 г! Даже спустя много месяцев после эвакуации папа не мог избавиться от привычки после еды сгребать в ладонь хлебные крошки и отправлять их в рот. Это происходило помимо воли.

Помню, как безумно хотелось сладкого. Однажды я нашла фантик от довоенной конфеты «Чио-чио-сан» и сосала эту обёртку два дня. Потом как карамельку сосала янтарные бусины из бабушкиного украшения. Один раз мы с маминым братом затеяли мазохистскую словесную игру: вспоминали, что из вкусного ели до войны. И понятно, почему на нас ворчала бабушка. Все искали способы хоть как-то отвлечься от еды, поэтому с куклами я тоже играла мало. Ведь они должны были ходить друг к другу в гости, а гостей нужно угощать. Играть в это было просто невозможно.

Я до сих пор не люблю перебирать крупу. Однажды в январе 1942 года мама выменяла на рынке что-то из своих вещей на 1 кг ободранного овса и кусок жмыха (комбикорма). Мне давали задание перебирать и шелушить руками по зёрнышку, пока не наберётся моя порция – кофейная чашечка. Я чистила и загадывала: «Если я за полтора часа начищу полную чашку, мама вернётся живая после похода за продовольствием и водой». Очень хотелось грызть даже сырой и нечищеный овёс, но меня останавливала необходимость выполнить зарок.

31 марта 1942 года нас эвакуировали из Ленинграда. 15 апреля мы оказались в Тюмени. В Тюмени продукты продавали, но менять нам было уже нечего – чемодан у нас украли в санпропускнике города. Мешок картошки стоил 1200 рублей – вся папина зарплата инженера на фанерном заводе. Мама устроилась бухгалтером в заводскую столовую – место «хлебное», но вынести она ничего не могла. Правда, ей иногда удавалось пронести для меня половину бублика в лифчике.

В школе меня приняли во «фронтовую тимуровскую бригаду», которая состояла из эвакуированных ленинградских детей из разных школ. В 7 часов утра мы приходили на завод и сколачивали деревянные ящики, которые служили корпусами для немагнитных мин – их нельзя было обнаружить металлоискателем. Ещё мы ходили в госпиталь и выступали перед ранеными: пели и читали стихи. Они радовались нашему приходу и угощали нас белым хлебом. Это было большое лакомство – в магазинах по карточкам был только чёрный. Батонов тогда не было, только формовой в буханках. На нём сверху была такая замечательная коричневая корочка, а про вкуснейшую «горбушку» и говорить нечего.

Как же все ждали Дня победы – и дождались! И такое чувство единения народа я помню только 12 апреля 1961 года, когда Гагарин полетел в космос».

Друзья Ирочки Булиной (первая слева), Колпино, накануне 22.06.41 года

В этом году Ирине Георгиевне исполнится 85 лет. Ее активности можно только позавидовать! Застать дома Ирину Георгиевну непросто – то она в Совете Ветеранов, то на очередном мероприятии, посвященном Великой Отечественной войне. Ирина Георгиевна считает своей миссией рассказать сегодняшним школьникам правду о войне и сохранить важную часть истории нашей страны, поэтому она – частый гость открытых уроков в московских школах. Да ещё и помогает внучке с правнуками – двумя непоседами пяти и трёх лет.

Россиян, жалеющих о развале СССР, с каждым годом становится всё больше — 58%. Об этом сообщил «Левада-центр» «Интерфаксу». В ходе исследования было опрошено 1600 человек в возрасте 18 лет и старше в 137 населенных пунктах 48 регионов РФ. Среди опрошенных 25% заявили о том, что не жалеют о распаде Советского Союза, и 16 % затруднились ответить на вопрос.

Больше половины россиян (52%) считают, что развал СССР можно было избежать. Мы решили вспомнить советское время и напомнить, как выглядел один день жизни гражданина СССР.

Представьте, что вы проснулись в крохотной комнатушке общежития.

Проснувшись, вы отправляетесь в туалет умываться.

Теперь пытаетесь привести себя в порядок и наводите марафет.

Наконец пришло время завтракать. Что у вас на завтрак? Булка с молоком?

Если вы завтракаете бутербродом с сыром — вам очень повезло.

Не забудьте помыть после себя посуду. Никому не нравятся горы посуды к вечеру.

Вы уже вспомнили, как вчера стирали вещи в машинке-малютке и полоскали одежду в ванной? Посмотрите, белье, которое развешано посреди комнаты, уже высохло?

Пора отводить детей в садик и в школу и ехать на работу. Высокопоставленные бюрократы предпочитают личные автомобили, управляя ими самостоятельно или с шофером, которые являются их привилегией.

«Страну индустрии, державу науки построили наши рабочие руки». Большинство женщин укладывают асфальт на дорогах, красят стены, работают на сортировочных станциях и делают другую ручную работу. А мужчины чаще всего трудятся на заводах.

Время обеда. Как говорится, кто как работал, тот так и ест.

Ваш обед выглядит так.

Наконец-то отработал смену и можно возвращаться домой. В стране с небольшим числом частных автомобилей общественный транспорт играет жизненную роль

Не забудь забрать детей из садика и школы.

Интересно, а чем сегодня занималась ваша дочь? А вы помните, что торговые автоматы отпускают содовую или сок, но без упаковки.

А сына опять выгнали из класса за плохое поведение, но он, конечно, не виноват, это Васька дергал девочек за косички, а не он. Во многих советских классах есть система самодисциплины, в которой один ребенок сообщает о поведении других детей в его или её ряду. Старшие дети не любят таких за то, что те сплетничают.

Вместе с детьми вы отправляетесь на рынок за продуктами.

Планирование советской централизованной экономики было не в состоянии обеспечить людей товарами народного потребления в достаточном количестве. Результат — дефицит, сопровождаемый безумным натиском всякий раз, когда желаемый продукт появляется в продаже.

Уже подходя к дому, вы замечаете весы. Всего за пару копеек вы узнаете свой вес.

После трудового дня вы захотите немного расслабиться. Отстоять несколько часов в очереди? Проще простого.

Терпение. Ваша очередь почти подошла.

Пока стояли в очереди, вы всем рассказали о дочке-умнице и сыне-красавце. Кстати, а чем занимаются сейчас дети?

Немного выпив, вам приходит гениальная идея пойти на дискотеку с друзьями. Визги хэви-металла из окон малогабаритной квартиры и андеграундная рок-звезда, привыкшая к надзору и презрению со стороны властей, вдруг становится нужной организаторам госконцертов, телевизионными продюсерам и звукозвписывающей фирме «Мелодия», самому крупному лейблу звукозаписи в СССР.

После тяжелого дня вы ложитесь спать.

Повседневная жизнь на фронте и в тылу

Когда рассказывают о Великой Отечественной войне, то в первую очередь вспоминают героизм советских солдат, погибших воинов на фронтах и в тылу. А что же происходило между боями, как отдыхали наши воины? Интересную информацию о жизни и быте солдат содержат такие источники информации, как воспоминания, фронтовые дневники и письма, менее всего подверженные идеологическому влиянию. Например, традиционно считалось, что солдаты жили в блиндажах и дотах. Это не совсем верно, большинство солдат располагалось в окопах, траншеях или просто в ближайшем лесу ни сколько об этом не жалея. В дотах было всегда очень холодно, ведь в то время еще не существовало систем автономного отопления и автономного газоснабжения. Поэтому солдаты предпочитали ночевать в окопах, накидав на дно веток и растянув сверху плащ-палатку. Питание солдат было нехитрым «Щи да каша-пища наша» эта пословица точно характеризует паек солдатских котелков первых месяцев войны и конечно же лучший друг солдата сухарь, любимое лакомство особенно в походных условиях, например на боевом марше.
В ряде исследований по истории Великой Отечественной войны организация снабжения продовольствием советских солдат в 1941 – 1945 гг. рассматривается в основном с точки зрения более общей проблематики развития тыла Вооруженных сил. Из этих исследований непонятно, что и как случалось поесть советскому солдату. Лично у меня сложилось впечатление, что советские солдаты – это кто-то вроде духов бестелесных, которые не пьют, не едят и до ветру не ходят.
В Красной Армии в боевых условиях предусматривалась выдача горячей пищи два раза в сутки — утром до рассвета и вечером после заката. Причем всё, кроме хлеба, выдавалось в горячем виде. Суп (щи, борщ) выдавались оба раза, второе блюдо чаще всего имело полужидкую консистенцию (каша-размазня). После очередного приема пищи у солдата при себе продуктов не оставалось, что освобождало его от лишних проблем, опасности пищевых отравлений и тяжести. Однако, и эта схема питания имела свои недостатки. В случае перебоев с доставкой в окопы горячей пищи красноармеец оставался совершенно голодным. В реальности утвержденные нормы питания не всегда можно было выполнить.
“Есть войны закон не новый:
В отступленье – ешь ты вдоволь,
В обороне – так и сяк,
В наступленье – натощак”.
Это правило, выведенное героем поэмы А. Твардовского “Василий Теркин”, в основе своей подтверждается фронтовиками, хотя о достатке продовольствия в начальный период Великой Отечественной войны говорить не приходится. Именно во время отступления среди советских военнослужащих прочно закрепилась практика обращения за непосредственной продовольственной помощью к жителям тех населенных пунктов, через которые они проходили. На дорогах войны солдатам нередко приходилось питаться по так называемому “бабушкиному аттестату”, то есть полагаться на доброту и расположение местного населения. Порой хозяева сами проявляли инициативу и делились с солдатами своими запасами.
В наступлении существовали объективные трудности для организации питания: на маршах походные кухни и обозы не успевали за продвигавшимися вперед войсками. Готовить еду “на ходу” было затруднительно, а ночью не разрешалось разжигать огонь. Есть расхожий штамп: мол, война войной, а обед по расписанию. На самом деле такого распорядка не существовало, а уж тем более не было никакого меню.
Как правило, на передовой, под постоянным обстрелом противника, горячее питание доставляли в термосах, чаще всего один раз, ночью. В результате бойцам раздавали сухой паек, что порой оказывалось предпочтительнее горячей еды. Если перед атакой бойцы получали “неприкосновенный запас”, то нехитрая голодная солдатская мудрость учила: надо съесть все запасы до боя – а то убьет, и не попробуешь! Но бывалые фронтовики, зная, что при брюшном ранении больше шансов выжить сохраняется при пустом желудке, перед боем стремились не наедаться и не пить.
Из воспоминаний ветерана Великой Отечественной войны Михаила Федоровича Заваротного: «Обычно раз в день старшина приносил термос с баландой, которая называлась просто «пищей». Если это происходило вечером, то был ужин, а днем, что случалось крайне редко, — обед. Варили то, на что хватало продуктов, где-нибудь неподалеку, так, чтобы враг не смог увидеть кухонного дыма. А отмеряли каждому солдату по черпаку в котелок. Буханку хлеба резали двуручной пилой, потому что на морозе он превращался в лед. Бойцы прятали свою «пайку» под шинель, чтобы хоть немного согреть. У каждого солдата в то время была за голенищем сапога ложка, как мы ее называли, «шанцевый инструмент» — алюминиевая штамповка».
Алюминиевая ложка была не только столовым прибором, но и своего рода «визитной карточкой», так как на ней бойцы выцарапывали все свои данные. Среди воинов существовало поверье, что если ты носишь в брючном кармане-пистоне солдатский медальон — то тебя обязательно убьют. Солдатский медальон – это маленький черный пластмассовый пенал, в котором должна лежать записка с данными, где указывалась фамилия, имя, отчество, год рождения, откуда призван. Большинство бойцов просто не заполняли этот листок, а некоторые даже выбрасывали сам медальон. В настоящее время, когда поисковики находят останки солдат, погибших во время Великой Отечественной войны, то их фамилии часто устанавливают именно по ложкам.
В первые годы войны у советских солдат были стеклянные фляжки для воды, которые были очень не удобны. Они часто разбивались, поэтому удачей считалось раздобыть трофейную алюминиевую фляжку, которая удобно крепилась к поясу. Лишь с 1943 года наши бойцы стали получать алюминиевые фляжки советского образца. Тогда, же солдаты получили личные котелки и кружки из алюминия.
В обороне или во втором эшелоне у солдат энергетические затраты организма снижались, так как не было изнурительных атак, маршей и перебежек. Кухни находились рядом, поэтому военнослужащие привыкали к регулярности и даже полновесности порций. Нормы суточного довольствия красноармейцев и начальствующего состава боевых частей действующей армии включали: 800 г ржаного обойного хлеба (в холодное время года, с октября по март – 900 г), 500 г картофеля, 320 г других овощей (свежей или квашеной капусты, моркови, свеклы, лука, зелени), 170 г круп и макарон, 150 г мяса, 100 г рыбы, 50 г жиров (30 г комбижира и сала, 20 г растительного масла), 35 г сахара.
Курившим военнослужащим полагалось ежедневно 20 г махорки, ежемесячно – 7 курительных книжек в качестве бумаги и три коробки спичек. По сравнению с довоенными нормами, из основного рациона исчез только пшеничный хлеб, замененный на ржаной. Установленные нормы довольствия в течение войны не пересматривались, но дополнялись: некурящим женщинам-военнослужащим стали выдавать по 200 г шоколада или 300 г конфет в месяц взамен табачного довольствия (приказ от 12 августа 1942 г.); затем аналогичную норму распространили и на всех некурящих военнослужащих (приказ от 13 ноября 1942 г).
Из писем фронтовиков складывается впечатление, что на фронте питание было лучше, чем в тылу. На самом деле это было не всегда так. В большинстве военнослужащие из действующей армии сообщали домой о хорошем и даже отличном питании, плотной, сытой еде, чтобы успокоить родных относительно своего положения. Проверка организации питания в частях и соединениях Северо-Кавказского фронта в конце июня 1942 г. показала, что “пища готовится однообразная, преимущественно из пищевых концентратов. Овощи в частях отсутствуют при наличии их на фронтовом складе”. В 102-м отдельном инженерно-строительном батальоне продукты выдавали непосредственно бойцам, и каждый самостоятельно готовил себе “в котелках, банках от консервов и даже в стальных шлемах”.
Рацион фронтовиков от случая к случаю пополнялся боевыми трофеями, когда удавалось захватить походные кухни противника или запасы на складах. Многие фронтовики вспоминают о трофейном гороховом супе в пачках, попадавшийся в брошенных немцами складах или фургонах с продовольствием. Некоторые продукты вызывали удивление у советских солдат. Например, гибрид эрзац-меда со сливочным маслом в больших брикетах, а также трофейный хлеб, запечатанный в прозрачную пленку с обозначенной датой изготовления: 1937 – 1938 годы.
Солдатский быт можно разделить на несколько категорий, связанных с тем, где располагалась та или иная часть. Самые большие тяготы выпали людям, находящимся на передовой линии, — там не было никакого привычного умывания, бритья, завтрака, обеда или ужина. При входе в населенные пункты выделялась баня-вошебойка, в лесу — землянка. В целях ликвидации заболевания командирам подразделений полков были даны указания производить ежедневный осмотр солдат на вшивость. Обнаружение вшивости считалось чрезвычайным происшествием. Больных приказано было подвергать тщательной санитарной обработке. Она заключалась в мытье в бане, с обязательным прожариванием всего обмундирования, и стрижке волос.
Конечно, мытье в бане происходило, когда солдаты находились во втором эшелоне и не принимали непосредственного участия в боях. Причем мытье в бане чаще всего приурочивалось к холодному времени года. Летом бойцы имели возможность купаться в реках, ручьях, собирать дождевую воду. Зимой же не всегда была возможность не только найти уже готовую баню, сооруженную местным населением, но и построить самим — временную. Передислокации частей иногда были настолько частыми, что не только военные укрепления, но и бытовые помещения часто оставлялись вскоре после их постройки. Например, утром в бане мылись немцы, а вечером — советские воины. Санитарная служба обязана была, вместе со старшим врачом полка, обеспечить для бойцов смену белья не реже чем один раз в 10 дней, обеспечивая их бельем и мылом.
На начальном этапе войны солдаты носили гимнастерку без погон с откладным воротником, со специальными накладками в районе локтей. Обычно эти накладки делались из брезента. Гимнастерка носилась со штанами-галифе, имеющими такие же брезентовые накладки в районе колен. Верхняя одежда одевалась на нательное бельё, состоящее из рубахи и широких штанов из хлопчатобумажной ткани.
В 1943 году Красная Армия приняла новую униформу, которая кардинально отличалась от использовавшейся до тех пор. Изменилась и система знаков различия. Новая гимнастёрка очень походила на ту, что использовалась в царской армии и имела воротник-стойку, застёгивающийся на две пуговицы. Главной отличительной чертой новой униформы стали погоны. Предусматривалось два типа погон: полевые и повседневные. Полевые погоны изготавливали из ткани защитного цвета. На погонах возле пуговицы носили маленький золотой или серебряный значок, обозначающийся род войск.
Документально утверждается, что название «гимнастёрка» было внедрено в официальный оборот только в марте 1942 года по личному распоряжению главного интенданта Красной армии генерал-майора интендантской службы П.И. Драчёва. До этого решения в официальной документации применялся термин «рубаха», а ещё раньше — «гимнастическая рубаха». Сам же термин «гимнастическая рубаха» впервые встречается в приказе военного министра от 18 июня 1860 года, которым для генералов и офицеров вводился белый полотняный китель по образцу уже существовавшего в кавалерии. В приказе упоминается, что офицеры пехоты должны носить эти кители «на службе только в тех случаях, когда нижние чины надевают установленные для гимнастических упражнений рубашки». Однако конкретный приказ о её учреждении пока не обнаружен.
На сегодняшний день ни один исследователь не назовёт с определённостью дату, которую можно считать точкой отсчёта существования гимнастёрки как предмета воинского обмундирования. Большинство авторов сходятся во мнении, что гимнастическая рубаха была введена в конце 50 — начале 60-х годов XIX века для гимнастических упражнений и хозяйственных работ. Видимо, причина в том, что гимнастическая рубаха на деле представляла собой солдатскую нательную рубаху, а она, в свою очередь, видоизменённую крестьянскую исподнюю одежду.
На ногах солдат были ботинки и обмотки. Именно они были главным горем солдат, особенно пехоты, так как именно этот род войск ходил в них. Они были неудобными, непрочными и тяжелыми. Такой тип обуви был вызван экономией средств. После опубликования в 1939 г. пакта «Молотов–Риббентроп» армия СССР за два года увеличилась до 5,5 млн. человек. Обуть всех в сапоги было невозможно. Экономили на коже, ботинки шили из той же кирзы.
До 1943 года непременным атрибутом пехотинца была скатка через левое плечо. Это шинель, которую для мобильности скатывали и надевали ее так, чтобы солдат не испытывал неудобств при стрельбе. В остальных случаях скатка доставляла массу хлопот. Если летом при переходе пехоту атаковала немецкая авиация, то из-за скатки солдаты были видны на земле. Из-за нее же невозможно было быстро убежать в поле или укрытие. А в окопе ее просто сбрасывали под ноги – с ней было бы не повернуться.
Зато в остальное время шинель спасала солдата от холода, огня и дождя. Ткань из которой делали шинель не промокала и не воспламенялась, а тлела если даже на неё попадал открытый огонь. На солдатских шинелях и на повседневных офицерских шинелях на краю нижних пол с внутренней стороны имелись стальные крючки. При беге, переползании и на полевых занятиях полы шинелей можно было отогнуть вверх и зацепить крючками за поясной ремень.
В короткие минуты отдыха советские воины отдыхали, спали с запасом на будущее, многие занимались творчеством. В фондах нашего музея имеются несколько таких предметов. Это красивая ваза для цветов из гильзы от снаряда, мыльница из алюминия, деревянные ложки, емкости для соли и специй из лыка, коптёрка из патрона для освещения землянки.
Также солдатский быт в кроткие периоды отдыха невозможно представить без музыки песен и книг, рождавших хорошее настроение и поднимавших бодрость духа. Но все-таки самую важную роль в победе над фашизмом сыграла психология русского солдата, способного справиться с любыми бытовыми трудностями, преодолеть страх, выстоять и победить.

Повседневная жизнь победителей: быт советских людей в послевоенное время (1945-1955)

М. Короткова Повседневная жизнь победителей: Быт советских людей в послевоенное время (1945–1955)

Великая Отечественная война, ставшая тяжелым испытанием и потрясением для советских людей, надолго перевернула весь уклад и ход жизни большинства населения страны. Огромные трудности и материальные лишения воспринимались как временно неизбежные проблемы, как следствие войны.

Послевоенные годы начинались с пафоса восстановления, надежд на перемены. Главное — война была позади, люди радовались тому, что остались в живых, все остальное, включая бытовые условия, было не столь важно.

Все трудности повседневной жизни в основном легли на плечи женщин. Среди руин разрушенных городов они сажали огороды, убирали завалы и расчищали места под новое строительство, одновременно воспитывали детей и обеспечивали семью. Люди жили надеждой, что очень скоро наступит новая, более свободная и обеспеченная жизнь, поэтому советское общество тех лет называют «обществом надежд».

«Второй хлеб»

Основная реалия повседневной жизни того времени, шлейфом тянувшаяся из военной эпохи, — постоянная нехватка еды, полуголодное существование. Не хватало самого главного — хлеба. «Вторым хлебом» стала картошка, ее потребление увеличилось вдвое, она спасала прежде всего деревенских жителей от голода.

Из тертой сырой картошки, обваленной в муке или сухарях, пекли лепешки. Использовали даже мерзлую картошку, которая оставалась на зиму в поле. Ее доставали из земли, кожуру снимали и в эту крахмалистую массу добавляли немного муки, травы, соли (если она была) и жарили лепешки. Вот что в декабре 1948 г. писала колхозница Никифорова из села Чернушки:

«Питание картофельное, иногда с молоком. В деревне Копытовой хлеб пекут так: сотрут ведро картофеля, положат горсть муки для склеивания. Хлеб этот почти без белка, необходимого для организма. Совершенно необходимо установить минимум количества хлеба, которое необходимо оставлять неприкосновенным, хотя бы 300 г муки на человека в сутки. Картофель — обманчивое питание, скорее вкусовое, чем насыщающее».

Люди послевоенного поколения до сих пор вспоминают, как они ждали весны, когда появится первая трава: можно сварить пустые щи из щавеля и крапивы. Ели также «пестыши» — побеги молодого полевого хвоща, «столбушки» — цветоносы щавеля. Даже овощные очистки толкли в ступе, а затем проваривали и использовали в пищу.

Приводим фрагмент из анонимного письма И.В.Сталину от 24 февраля 1947 г.: «Колхозники в основном питаются картофелем, а многие и картофеля не имеют, питаются пищевыми отбросами и питают надежду на весну, когда нарастет зеленая трава, тогда будут питаться травой. Но еще кое у кого останутся сушеные картофельные очистки и тыквенные корки, которые смелют и будут стряпать лепешки, которые в хорошем хозяйстве не стали бы есть свиньи. Дети дошкольного возраста не знают цвета и вкуса сахара, конфет, печенья и других кондитерских изделий, а питаются наравне со взрослыми картофелем и травой».

Настоящим благом для деревенских жителей было созревание в летний период ягод и грибов, которые собирали в основном подростки для своих семей.

Один трудодень (единица учета труда в колхозе), заработанный колхозником, приносил ему меньше продуктов, чем средний горожанин получал по продовольственной карточке. Колхознику надо было работать и откладывать все деньги целый год, чтобы он мог купить самый дешевый костюм.

Пустые щи и каша

В городах дело обстояло не лучше. Страна жила в условиях острого дефицита, а в 1946–1947 гг. страну охватил настоящий продовольственный кризис. В обычных магазинах продовольствие зачастую отсутствовало, они выглядели убого, часто в витринах выставляли картонные муляжи продуктов.

Цены на колхозных рынках были высокие: например, 1 кг хлеба стоил 150 руб., что составляло больше недельной зарплаты. В очередях за мукой стояли по нескольку дней, номер очереди писали на руке химическим карандашом, утром и вечером устраивали перекличку.

В это же время стали открывать коммерческие магазины, где продавались даже деликатесы и сладости, но они были «не по карману» простым рабочим. Вот как описал такой коммерческий магазин американец Дж. Стейнбек, побывавший в 1947 г. в Москве: «Продовольственные магазины в Москве очень большие, как и рестораны, они делятся на два вида: те, в которых продукты можно приобрести по карточкам, и коммерческие магазины, также управляемые государством, где можно купить практически простую еду, но по очень высоким ценам. Консервы сложены горами, шампанское и грузинские вина стоят пирамидами. Мы видели продукты, которые могли бы быть американскими. Здесь были банки с крабами, на которых стояли японские торговые марки. Были немецкие продукты. И здесь же лежали роскошные продукты Советского Союза: большие банки с икрой, горы колбас с Украины, сыры, рыба и даже дичь. И различные копчености. Но все это были деликатесы. Для простого русского главным было, сколько стоит хлеб и сколько его дают, а также цены на капусту и картошку».

Нормированное снабжение и услуги коммерческой торговли не могли избавить людей от продовольственных трудностей. Большинство горожан жили впроголодь.

По карточкам давали хлеб и один раз в месяц две бутылки (по 0,5 л) водки. Ее люди отвозили в пригородные деревни и меняли на картошку. Мечтой человека того времени были квашеная капуста с картошкой и хлебом и каша (в основном перловка, пшено и овес). Советские люди в то время практически не видели сахара и настоящего чая, не говоря уже о кондитерских изделиях. Вместо сахара использовали ломтики вареной свеклы, которые высушивали в печи. Пили также морковный чай (из сушеной моркови).

Письма рабочих послевоенного времени свидетельствуют об одном и том же: жители городов довольствовались пустыми щами и кашей при остром дефиците хлеба. Вот что они писали в 1945–1946 гг.: «Если бы не хлеб, кончил бы свое существование. Живу на одной воде. В столовой, кроме тухлой капусты и такой же рыбы, ничего не видишь, порции дают такие, что съешь и не заметишь, обедал или нет» (рабочий металлургического комбината И.Г. Савенков);

«Кормить стали хуже, чем в войну, — миску баланды да две ложки каши овсяной, и это за сутки взрослому человеку» (рабочий автозавода М. Пугин).

Денежная реформа и отмена карточек

Послевоенное время ознаменовалось двумя важнейшими событиями в стране, которые не могли не повлиять на повседневную жизнь людей: денежная реформа и отмена карточек в 1947 г.

Существовали две точки зрения на отмену карточек. Одни считали, что это приведет к расцвету спекулятивной торговли и усугублению продовольственного кризиса. Другие полагали, что отмена карточек и разрешение коммерческой торговли хлебом и крупой стабилизируют продовольственную проблему.

Карточная система была отменена. Очереди в магазинах продолжали стоять, несмотря на значительное повышение цен. Цена за 1 кг черного хлеба выросла с 1 руб. до 3 руб. 40 коп., 1 кг сахара — с 5 руб. до 15 руб. 50 коп. Чтобы выжить в этих условиях, люди начали продавать нажитые до войны вещи.

Рынки находились в руках у спекулянтов, которые продавали товары первой необходимости: хлеб, сахар, масло, спички и мыло. Их снабжали «нечистые на руку» работники складов, баз, магазинов, столовых, ведавших продовольствием и снабжением. Чтобы пресечь спекуляцию, Совет министров СССР в декабре 1947 г. выпустил постановление «О нормах продажи промышленных и продовольственных товаров в одни руки».

В одни руки отпускали: хлеб — 2 кг, крупа и макароны — 1 кг, мясо и мясопродукты — 1 кг, колбасные изделия и копчености — 0,5 кг, сметана — 0,5 кг, молоко — 1л, сахар — 0,5 кг, хлопчатобумажные ткани — 6 м, нитки на катушках — 1 шт., чулки или носки — 2 пары, обувь кожаная, текстильная или резиновая — 1 пара, мыло хозяйственное — 1 кусок, спички — 2 коробка, керосин — 2 л.

Смысл денежной реформы разъяснил в своих мемуарах тогдашний министр финансов А.Г. Зверев: «С 16 декабря 1947 года выпустили в обращение новые деньги и стали обменивать на них денежную наличность, за исключением разменной монеты, в течение недели (в отдаленных районах — в течение двух недель) по соотношению 1 за 10. Вклады и текущие счета в сберкассах переоценивались по соотношению 1 за 1 до 3 тысяч рублей, 2 за 3 от 3 тысяч до 10 тысяч рублей, 1 за 2 свыше 10 тысяч рублей, 4 за 5 для кооперативов и колхозов. Все обычные старые облигации, кроме займов 1947 года, обменивались на облигации нового займа по 1 за 3 прежних, а 3-процентные выигрышные облигации — из расчета 1 за 5».

Денежная реформа проводилась за счет народа. Деньги «в кубышке» внезапно обесценились, крохотные накопления населения были изъяты. Если учесть, что в сберкассах хранилось 15 % накоплений, а 85 % — на руках, то понятно, кто пострадал от реформы. Кроме того, реформа не затронула заработной платы рабочих и служащих, которую сохранили в прежнем размере.

Фронтовой быт РККА в Великую Отечественную. Всё, что за кадром


Действительно, что в книгах, что в фильмах, очень редко показывалось, что происходит именно «за кадром» военной жизни. И, если так проанализировать, то в тех же фильмах не показана та часть солдатского быта, которая для зрителя в основном была бы неинтересна, а вот для солдата являлась, наверное, самой значимой.
Это ежедневный быт.
Вроде бы и не такая интересная вещь, но, тем не менее, значимая. Больше всего на правду был похож фильм «В бой идут одни старики», но у летчиков бытовые условия были несколько отличны от пехоты или танкистов. У последних, по мнению режиссеров, показывать особо нечего.
А между тем даже в условиях войны организации быта уделялось внимание. Насколько хорошо? Ну, хотелось бы лучше, но что было, то было. И хотелось бы поговорить именно на тему того, что происходило в ту войну именно тогда, когда затихали бои.
Еда, сон, тепло и баня — вот что нужно было бойцу. Но, несмотря на тяжелые условия, люди читали книги и газеты, ходили в кино, занимались художественной самодеятельностью, пели, танцевали под гармошку, слушали радио и отдыхали. Правда, в основном во втором эшелоне и по праздникам. Пять-десять раз в год.
Оставим еду на потом, поговорим о вещах еще более редких в описаниях, но весьма значимых. О санитарии.
«Кормить вшей на фронте» — эту расхожую фразу слышал, наверное, каждый. Судя по архивным документам, масштабы распространения педикулёза в войсках во время Великой Отечественной войны достигали катастрофических размеров, а для борьбы с вшами была даже создана целая санитарная армада, в которой было свыше сотни спецпоездов и дезинфекционных подразделений.

У 96 бойцов из 100 были вши.
Так что советский солдат с самого начала войны сражался на два фронта: с армией фашистов и армией насекомых. Основу армии паразитов составляли так называемые платяные вши, которые, помимо крупных размеров и сволочного характера, являлись ещё и основными переносчиками ряда инфекционных заболеваний. Толком противостоять этой напасти военные медики не могли: не было ни средств, ни опыта, ни ресурсов.
Так, например, к сентябрю 1941 года в частях Западного фронта «завшивленность» личного состава превышала 85%, на Калининском фронте — 96%. Не хватало мыла, бань и прачечных. Не до быта было в то сложное время. Плюс еще в годы войны резко снизилось качество производимого в стране мыла и практически полностью прекратились поставки соды для стирки.
В Ставке поток донесений вызвал озабоченность, и в бой были брошены кадры Научно-исследовательского испытательного института Красной армии (НИИСИ КА).
Научный поиск принёс первые практические результаты к концу 1941 года: на вооружение Красной армии стали поступать специальные банно-прачечные и дезинфекционные поезда (БПДП), в которых за час могли пройти обработку до сотни бойцов. Состояли такие поезда из 14-18 вагонов: раздевалок, формалиновых камер, душевых, прачечных и сушилок. Паровоз же обеспечивал паром и горячей водой весь этот банно-прачечный комбинат.

Спецпоезда дезинфицировали по 100 бойцов в час.

К концу 1942 года в Красной армии было уже более сотни таких поездов. Естественно, спецпоезда не могли выдавить всех вшей и гнид на фронте. Действовали они далеко от передовой и обрабатывали в основном прибывающее в действующую армию пополнение, либо бойцов частей, отводимых для пополнения или переформирования.
Ближе к фронту с паразитами боролись насмерть (для паразитов) бойцы ОДР, обмывочно-дезинфекционных рот. К 1943 году в РККА насчитывалось 103 таких роты. В своём арсенале борцы со вшивостью имели подвижные дезинсекторные камеры и автодуши.


Стиркой формы занимались полевые прачечные отряды (ППО) и прачечно-дезинфекционные отряды (ПДО), которые вытравливали вшей целым набором химикатов.

Насекомых травили скипидаром, ДДТ и жгли огнём.
Главным средством борьбы с насекомыми стали «синтетические инсектициды», которыми обрабатывались бойцы и их обмундирование. Поначалу это были бисэтилксантоген, на основе которого изготавливались «мыло К» и «препарат К-3», хлорированный скипидар (СК) и его мыльный вариант СК-9, пиретол, анабазинсульфат и прочие средства.
К 1944 году эти препараты использовать перестали. Им на смену пришёл революционный по тем временам ДДТ (в народе — дуст). В пропитанном им белье паразиты не приживались вообще. О том, насколько серьёзную опасность этот препарат представляет для организма человека, учёные узнали лишь спустя 30 лет после войны.
Понятно, что по многим причинам санитары не могли обработать каждого воина Красной армии.
И тогда солдаты пользовались народными методами борьбы со вшами. Например, прожаривание. В общих чертах действо выглядело так: завшивленные гимнастёрки и телогрейки складывались в металлическую бочку, закрывались сверху крышкой и жарились на костре. Но зачастую вместе со вшами погибало и обмундирование.
Большой популярностью в окопах пользовались частые гребешки, которые приходили на фронт в основном по линии гуманитарной помощи от населения. Вшей попросту вычёсывали. Как рассказывают фронтовики, почти все стриглись «под ноль» и даже сбривали брови, старались не носить полушубки и прочие «вшивники».
Кстати, о полушубках, которые так часто мелькают на экранах. Как мне рассказывал мой дед, овчинные полушубки не были в почете именно из-за того, что в них очень любили селиться паразиты. Высшему командованию, у которого проблемы с бытом так остро не стояли — пожалуйста, а вот бойцы предпочитали ватники.
И еще одна деталь. Опять же по рассказам, как только в конце 1942 — начале 1943 года стало получше с питанием, вши как-то угомонились. «Вша, она, зараза, голодного и слабого любит», — часто говаривал дед.
К концу войны проблема педикулёза в армии начала сходить на нет. Одной из причин стала нормализация банно-прачечного обслуживания войск. Так, если за 1942 год солдаты помылись в бане 106 636 000 раз, то в 1944-м почти в 3 раза больше — 272 556 000 раз. В 1942 году тыловыми подразделениями было продезинфицировано 73 244 000 комплектов обмундирования, а в 1944-м — уже 167,6 млн. комплектов.
Вши были не только проблемой Красной армии, но и частей вермахта. Судя по опубликованным воспоминаниям немецких солдат и офицеров, впервые с паразитами они столкнулись в начале зимы 1941 года, когда, спасаясь от холодов, были вынуждены утепляться чем под руку попадётся, создавая тем самым благодатную для обитания вшей среду.
«У немчуры богатые одеялки были, шерстяные», — вспоминал мой дед Николай. Учитывая, что в расположениях немцев он часто оказывался раньше других солдат, да еще и тогда, когда немцы отступать не собирались, вполне мог прибарахлиться. Но… Шерстяные одеяла немцев были просто рассадниками насекомых.
Еще бичом окопов была чесотка. Чесотка — это заразное кожное заболевание, обусловленное паразитом — чесоточным клещом. Заболевший человек ощущает по всему телу резкий, усиливающийся по ночам кожный зуд, сопровождающихся высыпанием мелких пузырьков и волдырей.
Во время войны лечение больных состояло в применении различных мазей, распространен был и метод Демьяновича, согласно которому донага раздетые больные втирали в тело сверху вниз раствор гипосульфита, а затем соляную кислоту. При этом ощущается давление на кожу, схожее с натиранием мокрым песком. После лечения больной может еще 3-5 дней чувствовать зуд как реакцию на убитых клещей. При этом многие бойцы за войну успевали переболеть этими заболеваниями десятки раз…
Вообще, мытье в бане и прохождение санитарной обработки проходили, в основном находясь во втором эшелоне, то есть не принимая непосредственного участия в боях.
Летом бойцы имели возможность купаться в реках, ручьях, собирать дождевую воду. Зимой же не всегда была возможность не только найти уже готовую баню, сооруженную местным населением, но и построить самим временную.

Здесь, особенно в местах, где баню построить проблемно (те же ростовские степи, например), на выручку приходило еще одно изобретение НИИСИ КА — автобани.
Собственно, грузовик с герметичным кузовом, в котором смонтирована печка и бак с водой. Но там, где нет дров, и печка на солярке была вполне.
Фронтовой быт однозначно являлся одним из факторов боеспособности личного состава, он создавал такие условия, когда присутствие самых необходимых явлений в жизни бойцов становилось жизненно необходимым.
Бойцы и офицеры жили в таких условиях, когда самые необходимые для обеспечения жизнедеятельности вещи, такие, как питание, мытье в бане и санитарная обработка, денежное довольствие и свободное от службы время становились практически единственными доступными удовольствиями. А так как и они зачастую отсутствовали, то их наличие превращалось в самодостаточный комплекс «радостей жизни».
А ведь еще надо было и воевать…
И тем не менее, вшей изводили, чинилась обувь и обмундирование, паялись котелки, точились бритвы. Это была целая армия тех, кто помогал солдатам именно преодолевать тяготы и лишения.
Можно долго еще говорить о том, насколько плох или не совсем плох был фронтовой быт советских бойцов. Стоит еще сказать о том, что, в отличие от немецкой армии, отпуска в РККА были редкостью, одной из высочайших наград. Так что оказаться вдали от передовой, после бани, в чистом — это уже было неплохо. Это помогало.
Просто серия фотографий, повествующих о том, что фронтовой быт старались наладить если не должным образом, то хотя бы просто наладить.

Наверное, получилось все-таки лучше, чем у немцев. Если судить по результату, не правда ли?