Соловейчик Матвей

А БУДЕТ ТО, ЧТО БУДЕТ…

Симон Львович Соловейчик — один из тех, кто придумал нашу жизнь. Наивно, но точнее не скажешь. Он придумал «Алый парус», то есть подростка как социального героя 70-х годов. И были периоды, когда в «Комсомолке» его печатали целыми полосами. Были и другие — когда нынешний спикер Госдумы даже имя его запрещал упоминать в газете. «Коммунары», его главная головная боль, пробили брешь в монолите советской школьно-пионерской жизни, и нынешние сорокалетние в детстве, сами того не зная, именно от Соловейчика получили все эти сумасшедшие свечки, костры, гитары, песни в кругу вместо тупого, пошлого, комсомольского собрания. А нынешние родители обязаны ему сегодняшними лицеями, гимназиями, творческими школами, альтернативными учебниками… Но самое интересное, что человек, всю жизнь писавший для родителей, был самым пародоксальным, отчаянным, ни на кого не похожим, самым странным отцом в СССР. Об этом сегодня рассказывает его сын Артем Соловейчик, издатель газеты «Первое сентября».

Есть имена, заключающие в себе как бы наперед характер и стиль жизни человека. Кто-то догадался, что имя Пушкина связано не с пушкой — с пушком, пухом. И верно: легкость — главное, что мы знаем о Пушкине.
Такое же имя-пароль — Соловейчик.
По книгам и статьям Симона Львовича учились любить детей два поколения. На заре перестройки Соловейчик совершил по-детски необъяснимый поступок. Все шли тогда во власть, а он, живой классик педагогики, пошел рядовым литсотрудником в «Учительскую газету». Дальше — совсем невероятное: Соловейчик и В.Ф. Матвеев, главный редактор газеты, формулируют на ее страницах «педагогику сотрудничества», идеи которой подхватывают тысячи, — и проводят первую в России школьную реформу «снизу».
Когда период «бури и натиска» завершился, делом жизни для Соловейчика стала газета «Первое сентября». Как и многие почитатели С.Л., я к этому его делу отнесся скептически. Прекраснодушная проповедь Соловейчика звучала высоко за облаками, плывущими над страной, где все большее значение приобретали деньги, насилие, скандал…
Потом Симон Львович умер. И мне показалось: не только в его судьбе — во всей эпохе романтизма нашей педагогики поставлена точка.
Меж тем «Первое сентября» продолжалось. И когда судьба привела меня в газету, я с удивлением обнаружил: это совсем не похожее на собрание инструкций и директив издание, первую страницу которого украшает девиз: «Вы блестящий учитель, у вас прекрасные ученики», — это последнее дело Соловейчика продолжается. Прежде всего сыном Артемом, главным редактором «Первого сентября»…
Ни С.Л., ни Артем о таком повороте не подозревали.

НЕ СЕРДИТЕСЬ НА ПОТЕМКИ!

«…Мы с ребенком в одной комнате, но мы видим комнату и все вещи в ней разными глазами, с разных точек зрения. Я сверху, почти с потолка, он снизу, почти с пола. Так в переносном смысле будет всю жизнь… Чужая душа потемки. Не станем винить себя за непонимание этих потемок, не будем сердиться на потемки за то, что они не освещены для нас ярким светом. Единственное, что нам остается, — принимать существование всех этих чужих тайн…»

С.Л. Соловейчик

Мне было непросто решиться на встречу с Артемом. По возрасту я ближе все-таки к Соловейчику-старшему, да и то, чем занимался С. Л., мне понятнее, нежели бизнес Артема, — свою работу Соловейчик-младший предпочитает именно так называть. Прагматик и реалист — сын романтика и идеалиста. Воспоминания, которым предается Артем, лишены сентиментальности…

— Замечено: как сапожник без сапог, так и педагог — чем незауряднее, тем больше у него проблем с собственными детьми. К вам это не относится?

— Я был из тех детей, которые ничего не знают, ничего не читают. С точки зрения нормы — хуже некуда, в школе все время стоял вопрос об отчислении.

— Отец переживал?

— Переживал, но виду не показывал. Когда было нужно, перед экзаменами сидел со мной день и ночь. Однако никогда не делал замечаний.

— Но в его жизни были поступки, на которых вы учились?

— Не знаю, как это достигалось, но в нашем доме никогда не было разговоров о деньгах, о еде, о том, что сегодня купить. Все разговоры между мамой и папой — очень бурные — были о том, что прочитали, увидели в театре. Когда я уходил служить на флот, отец мне сказал: «Могут быть разные случаи, когда срочно тебе нужны деньги… Помни, сколько бы тебе ни понадобилось, я достану…» Такого случая не представилось, но я всегда знал, что есть место, где тебе гарантирована помощь…

— Это ощущение не исчезло, когда отец ушел из семьи?

— Ни разу не было у меня мысли, что вот люди больше не близки. Отец был с нами до конца…

Незадолго до его смерти мы узнали, что у нас есть сестра. Саша училась в МГУ, годом раньше меня, на факультете журналистики. И вот мы сидим вместе за одним праздничным столом, отец наливает рюмку и говорит: «За моих детей!» — и называет всех, кроме Саши. Мы удивились: она же сидит с нами за столом, рядом. Он этим как бы дал всем понять, что от нас не ушел. С одной стороны, тут была странная недоговоренность, а с другой — договоренность абсолютная.

Отец нам всегда доверял.

— Разве он не задавался вопросом: что будет, если вообще не делать сыну замечаний?

— Будет то, что будет… Я, к примеру, занимался парусным спортом, а отец даже ни разу не видел меня на яхте. Не потому, что твоя жизнь ему безразлична. Он умел твою жизнь предоставить тебе…

— Но ведь это рискованно.

— Но ведь это твоя жизнь…

В седьмом классе в английской спецшколе, где я учился, мне поставили диагноз: абсолютная неспособность к языку. То, что другие родители посчитали бы катастрофой, отец перенес очень спокойно. И решать эту проблему доверил мне самому. В то время я был тайно влюблен в одну девочку в классе, а она как раз перешла в физико-математическую школу, и я решил, что меня не убудет…

— И после школы вы пошли на физмат?

— Нет, на психфак.

— Отец посоветовал?

— Тренер по парусному посоветовал. Я сразу получил «неуд» по математике. Знаменитый психолог Леонтьев, когда я подал на апелляцию, послушал меня и сказал: «Ставьте «четыре». Мне поставили, но тут я схлопотал «двойку» по русскому.

Призвали меня на флот 4 мая 1979-го, а 8 мая родился мой брат Матвей, у нас ним разница 18 лет. Я ушел, а он — появился, наверное, чтобы родители думали не обо мне, а о нем, позднем ребенке… Вечный двоечник, я окончил учебку с красным дипломом как лучший кочегар на Северном флоте. На третьем году службы начал учиться по почте на подготовительных курсах и написал первое в жизни сочинение. Со мной учились, тоже по почте, двое друзей, я за них выполнял задания, так меня потом приняли в три института… Поступил на психфак, окончил университет, поступил в аспирантуру, написал диссертацию, но не защитил…

Но это меня уже мало интересовало. Я на яхте с американцами шел из Петербурга в Нью-Йорк. «Советско-американское плавание дружбы». Я сделал все, чтобы туда попасть, — яхтсмен, матрос, говорил по-английски. Мы шли шесть недель, прибыли в Нью-Йорк, и дальше все было, как в сказке: высаживается на берег человек и покоряет Америку.

— Кем же вы там стали?

— Трудно перевести на русский… «Стори теллинг» — рассказчик историй…

— Артист?

— Нет. Это такое устное самодеятельное творчество, почему-то на американцев производящее сильное впечатление. Я встретил знаменитую рассказчицу Луис Кессел, она включила меня в свои турне, чтобы я рассказывал американцам о России, — тогда Россия всех интересовала. Плата за мои россказни была такой большой, что я мог прокормить семью, как раз в то время мы с Машей ждали четвертого сына… Вдруг выяснилось, что в моей жизни есть многое, о чем я могу рассказать другим…

«БУЛЬ»

«Пятилетняя девочка достала семейное серебро и — ложка за ложкой — побросала все в колодец. Для чего? Ну разве не понятно? Ей нравилось, как серебряные ложки делают «Буль!». Способны ли вы понять и разделить удовольствие такого рода?..»

С.Л. Соловейчик

В педагогике меня всегда привлекало — в этом я расходился с Соловейчиком-старшим — не собственно воспитание, но то, что находится на стыке с ним. Я называл это «ШИЗ» — Школа и Жизнь. Теперь я скажу иначе: «НПО» — Неопознанный Педагогический Объект. Какой-нибудь заповедник, в котором дети пасут диких пчел, или деревня, где все от мала до велика летают, или болото, из которого дети и взрослые вместе учатся вылезать. Там, где люди учатся складывать новые формы жизни.

Артем, похоже, разделяет мои пристрастия.

— Почему вас американцы слушали? Ведь вы не звезда, не знаменитость. Что вы им такого рассказывали?

— Русские сказки рассказывал — «Колобок», «Репку»… Рассказывал про сталинские лагеря, про сегодняшнюю трудную жизнь. Я их привлекал не только тем, что русский, но и тем, что обратно уезжаю. «Правда?! В такую дикую страну?!» Часто меня спрашивали: «Как вы жили в стране, где такой жуткий антисемитизм?» Я отвечал, что никогда этого не испытывал. «Почему? Ведь это было!» Да, говорю, было, но в том, что я никогда на это не обращал внимания, наверное, заслуга моих родителей: внутренне они сами были свободны — и нам эту внутреннюю свободу подарили…

Представьте: в самой свободной стране говорить о свободе! Когда меня пригласили в рок-кафе, я недоумевал, как эти кожаные ребята будут меня слушать? Нет, слушали, подперев щеку ладонью.

Я прокатился по всей Америке. С афишей: «Русский рассказчик», а под этим — «По-английски, с очаровательным акцентом». Я рассказывал им «Снегурочку», пел «Калинку» в клубе Гарвардского университета. Под балалайку. Дошел до того, что преподавал «стори теллинг» учителям… Там во всех педвузах введены курсы рассказчиков историй…

— Таким образом вы пришли к синтезу литературы и педагогики. По сути — к делу отца?

— Никогда не задумывался над этим… До определенного момента я вообще не интересовался, чем занимается мой отец. А в Штатах стал рассказывать людям свои истории, и меня спрашивали: «А кто твоя мама? Твой отец? Твой прадед?» И я стал задумываться: кто они?

— И мне тоже интересно: кто ваш прадед?

— Раввин из-под Львова. Кстати, в Америке есть институт Соловейчика — не знаю, из тех ли. Хотя отец говорил, что в Штатах у нас есть родня… Дед мой сотрудничал в «Красной звезде», написал книжку «Дом сержанта Павлова» про героя Сталинграда… Моя мама — армянка из Баку. Ее дед был крупным заводчиком черной икры, так и называлось: «Икра Газарян». После революции он чистил обувь на вокзале, у него было много дочерей и сын Артем, который стал вором. Артема посадили при Сталине, он в лагерях пропал. А старик чистил обувь и ждал возвращения сына…

— И вы об этом рассказывали американцам?

— С какого-то момента я даже начал вставлять в выступления рассказы об отце и истории из его книг. Например, историю его встречи с Лотар-Шевченко, знаменитой французской пианисткой, которая полюбила нашего дипломата, была арестована и после двадцати лет лагерей снова стала выступать…

— Как правило, дети неохотно слушают рассказы «предков о предках»…

— И мама и отец были фантастическими рассказчиками. Много чего слышал я от деда — например, он показывал мне первый билет на первый пароход по каналу «Москва — Волга». Хотя потом открылся секрет, что таких первых билетов было много… В этой игре участвовали все — и отец, и мама, и мамина мама…

Когда я возвращался домой после тренировок в яхт-клубе, бабушка наливала мне за обедом стопочку водочки, настоянной на перепоночках грецкого ореха, и после этого я просыпался полный сил. Я не курю, не пью, но в детстве мне никто этого не запрещал. Никто никогда меня не ругал за то, что не пришел ночевать домой. Не было момента, когда я сказал: «Теперь буду приходить когда хочу» — просто стал приходить, и это не было в семье событием…

— Но ведь было что-то в ваших с отцом отношениях, что стало событием?

— В 93-м, в перерыве между моими американскими историями, он вдруг сказал: «Помоги». Мы договорились, что три месяца я буду делать приложения к газете «Первое сентября», потом вернусь в Америку. Но через три месяца отец мне сказал: «Это невозможно»…

И НЕ ИЩИ СЕРЕДИНЫ

«Мир многообразен, внушаем мы ребенку, но тем не менее помни: все на свете или честно, или не честно; все на свете или добро, или зло; все на свете или красиво, или некрасиво.
И не путай. И не ищи середины…
Ведь представление детей о мире складывается не столько из наших разговоров о нем, сколько из тех реальных выборов, которые делает сам ребенок…»

С.Л. Соловейчик

Мне интересен реалист Артем — наследник идеалиста Симона Львовича. «Новый русский» как продукт развития русского «шестидесятника». Мы как-то забываем, что новое поколение выросло не на пустом месте, не на разворовывании страны, а на том, что заложили в перестроечные годы отцы-идеалисты. Новое поколение, похоже, и само об этом не догадывается — просто некогда…

— Что вам досталось по наследству от отца? Может, его имя? Его слава?

— Я никогда не ощущал отцовской славы. Где-то, наверное, она была, но не в моей жизни. Мое отношение к отцу изменилось, когда он сделал «Первое сентября». Вам это удивительно? В тот момент отец не то чтобы вырос в моих глазах — он стал мне виден более четко. Как в увеличительное стекло. Ну, сидит человек, говорит, что всех надо любить, уважать. Его слушают. И что дальше? Отцовские разговоры о воспитании, о духовности так и остались бы разговорами, если бы он не доказал, что в момент, когда все рушится, можно строить… Мне от него досталась в наследство команда. Это как на «Кон-Тики»: пока есть команда, всегда найдется решение, чтобы остаться на плаву.

— Это не идеализм?

— Не думаю. Потому что учить детей трудно везде. Когда мне говорят: «Делай телевизоры!» — я отвечаю: «Зачем, если в Японии делают лучше?» А просвещение дается трудно всегда и везде. Мы хотим, чтобы школа с нашей помощью ушла от всего, на что можно списать трудности — парты, стулья, ремонт, — и сфокусировалась на главном: на том, что происходит между учителем и учеником. Отец говорил: «Сколько нужно людей, чтобы нести бревно? Допустим, десять, и все должны стараться, иначе бревно упадет. А сколько человек нужно, чтобы воспитать человека? Один. Если есть хотя бы один человек, воспитание — не безнадежное дело». Педагогика, воспитание — другая реальность, где один в поле воин. Если ты можешь вырастить хотя бы одного ученика — это бесконечно много…

— У вашего отца была очень широкая аудитория. Соловейчика слушали в застойные годы, как слушали Черниченко, Залыгина, Богата — публицистов, писавших лишь во вторую очередь о деревне, экологии, законе, а в первую очередь — об отношениях человека и государства… Кто ваш адресат?

— Наш адресат — учитель. Для журналиста-педагога — предельно ясная аудитория. Это не то, что журналист по радио говорит: я не знаю, что вы сейчас делаете, но я вам сообщу новость… Мы знаем по часам, чем учитель сейчас занят… Дальше. «Первое сентября» — идеальная модель бизнеса. Мое дело устроено так, что ничего не пропадает, у него высокий КПД. Мы зарабатываем деньги на приложениях, их делают классные специалисты. Это то, что хорошо продается. Когда ко мне приходит человек и что-то предлагает, я не говорю: «Мы этим не занимаемся». Потому что мы занимаемся всем. А сама газета — если хотите, мое меценатство… Мы теперь и книги начинаем выпускать, но книги, которые нельзя заказать автору, они рождаются из того, что пишем.

— Я ничего не имею против сказок. Но думаю, что занятия парусным спортом не всем под силу. По-моему, «Первое сентября» — предприятие идеальное не столько в смысле бизнеса, сколько самочувствия тех, кто в нем работает. Приходишь и видишь: нет гонки, никто не кричит, все улыбаются. Похоже на идеальную школу — если такая бывает…

— Школа мною до сих пор почему-то воспринимается, как черное пятно. Все мне нравилось, когда я в школе учился, — учителя, ребята. Но сама школа… В отличие от отца я долго думал: школа — такое место, где надо побывать и навсегда о нем забыть. Может быть, я еще не дорос до понимания, что такое школа. На всякий случай у меня есть «латентная теория»: детей нужно учить, а там видно будет.

— Поступай как должно — и будь что будет?

— Нет, сильнее: что-нибудь обязательно будет. Но поступай как должно. Когда учитель два раза в неделю встречается с учеником — это огромный срок. Все думают, что мало. Нет, это много: за два часа детей столькому можно научить, что горы свернут. У меня был опыт работы с детьми с трудностями в поведении. Мы учили этих ребят ходить под парусом. А математику, английский привязывали к обстоятельствам, в которых мы все находимся… Там было все так просто — я даже удивлялся: почему ж они в школе не могут учиться? Может быть, школа слишком часто отворачивается от них? Надо сделать, чтобы не отворачивалась.

Почему-то в России считается нормальным, если встретишь человека в лесу — не поговорить, разойтись. А в Америке скажут: «Привет, как жизнь?» Заходят в офис, смотрят прежде всего на секретаря. В школе секретарша сидит на видном месте, каждому ребенку открыта. Может быть, школа наша сразу бы стала другой, когда дети входили бы не в холодный холл, где непонятно, куда идти, а чтобы там было тепло, и секретарша там сидела, всем улыбалась…

— Я слышал, вы теперь с младшим братом путешествуете?

— Да, мы начали такое путешествие, из Москвы во Владивосток. Едем целый день по стране на машине, на которой написано «Первое сентября», заезжаем в какой-нибудь городок, ночуем. Рано утром я делаю пробежку — лучший способ все увидеть и узнать. Спрашиваю: «Где у вас тут школа?» Мне говорят: «Вон, облупленная, за углом». Тогда мы с Матвеем заходим туда — и оказывается, что это праздник.

Отец ушел из семьи, когда Матвею было пять лет, и папа невероятно много времени уделял ему, забирал на выходные в Переделкино, где снимал дачу. Мне показалось, что с уходом отца в жизни Матвея возникла огромная лакуна. Если человек краснеет в жизни за что-то, то я краснел из-за Матвея: как старший брат я мог многое ему дать, но был увлечен другим — флот, странствия, любовь, семья… И теперь мне показалось, что через это наше путешествие я могу передать ему многое. Но возьмет он это или не возьмет — решение остается за ним. Думаю, что из всех моих долгов перед отцом это первый долг.

И еще… Когда отец писал свою главную книгу «Педагогика для всех», в первом варианте она называлась «Педагогика от Матвея». Отец рассказывал, что, когда Матвей родился, он был счастлив: наконец-то узнает о педагогике нечто такое… На два года заперся с Матвеем на Клязьминском водохранилище и писал, писал, писал… И через два года сказал, что все надо выбросить. Он писал о воспитании ребенка, а оказалось, что ребенок воспитывал его. Отец узнал о себе что-то, что его перевернуло.

Сейчас эта педагогика «от Матвея», от всех Соловейчиков отправилась по стране. Мы попадаем в незнакомое место, стоим перед школой, и Матвей говорит: «А что мы будем у них спрашивать?» Я говорю: «Не знаю. Просто мы сейчас войдем — и будет то, что будет…»

Не много. Но и не мало. Во время войны, во время чумы, пока сохраняется хоть какой-то порядок вещей, остается все, что его поддерживает, лечит, учит. Даже перед лицом смерти . Мы говорим: дети продолжают дела отцов. Но, оглядываясь на прожитый век, молишь Бога, чтобы заблуждения отцов не перешли к сыновьям. Пусть жизнь детей не будет похожа на нашу…

Анатолий ЦИРУЛЬНИКОВ

В материале использованы фотографии: Марка ШТЕЙНБОКА

Парадоксы воспитания

Главная / Статьи / Большие семьи / Многодетные папы / Артем Соловейчик — отец пятерых детей

Материалы, присланные пользователями

ПАРАДОКСЫ ВОСПИТАНИЯ

Почему педагогические книги скучно бывает читать? Не потому даже, что ученые педагоги пишут их суховатым академическим языком. Они склонны давать нам свои выводы, рецепты воспитания. А самое интересное, как они пришли к своим выводам, какие у них возникали сомнения, в чем ошибались и как поправляли себя — все это остается обычно за пределами книг. Но воспитание — ведь это искусство, в нем не все подвластно логике. Напротив, тут то и дело сталкиваешься с парадоксами. С определенным ребенком у определенных родителей в определенных обстоятельствах педагогический рецепт действует, а с другим ребенком у других родителей в других обстоятельствах он оказывается бездейственным, а то и вредным. Воспитанию противопоказаны догмы, но чтобы и это понять, приходится помучиться. Дети задают нам самые трудные загадки.

В 70-е — 80-е годы популярным у нас автором педагогических книг и статей стал Симон Соловейчик. В этих статьях и книгах «Воспитание без воспитания», «Учение с увлечением», «Педагогика для всех», «Балованные дети» и других он не вставал перед читателем в позицию человека, которому все известно, а с полным доверием звал нас к соразмышлению о тайнах детской души, о своих наблюдениях, сомнениях, о наших заблуждениях и стереотипах. Он писал живые, острые, спорные статьи и книги, в которых, по его же словам, нуждался сам, шел по целине, а не проторенным путем.

Педагогику с иронией называют наукой о воспитании чужих детей. Может быть, потому особенно интересно узнавать, как сами педагоги следовали своим идеям и взглядам в отношениях со своими детьми и что из этого получалось. О том, как воспитывались дети в семье Симона Соловейчика, я попросила рассказать его сына Артема. Он сейчас — главный редактор Объединения педагогических изданий «Первое сентября», в которое входят газета «Первое сентября», основанная его отцом для учителей и родителей, и более двух десятков предметных методических приложений. Тираж их растет и составляет сейчас около 250 тысяч экземпляров.

Артема я знаю с детства. С Симоном Львовичем, а в дни нашей молодости просто Симой, мы были коллегами по «Комсомольской правде», куда пришли почти одновременно: он — в отдел школ, а я — собкором газеты по Ленинграду. Были мы потом с ним соседями в Останкине, когда я переехала в Москву. Дети наши учились в одной школе, а моя дочь с Артемом и в одном классе. И книги Симы Соловейчика с теплыми надписями живут у меня на полках с тех давних пор, когда начали выходить в свет.

ЧЕЛОВЕК СТРЕМЛЕНИЙ
Эти высокие слова Яна Амоса Коменского без преувеличения приложимы к Симону Львовичу вплоть до последних дней его жизни. Он был человеком светлым, приязненно расположенным к людям и на редкость свободным, не зависимым в своих суждениях и поступках. Помню, в конце 60-х уговорил редакцию послать его в длительную командировку на Алтай, не связанную ни с каким заданием. Именно оттуда он прислал свой громкий очерк о француженке-пианистке Лотар-Шевченко, вышедшей из ГУЛАГа. Его публикации помогли ей тогда вернуться на большую сцену. Взявшись однажды за очерк о двухсотлетней учительской династии Раменских, он на несколько лет засел в библиотеки и, углубившись в историю российского просвещения, написал «Час ученичества», книгу, в которой создал портреты выдающихся его деятелей, выкристаллизовав их главные мысли об учении и воспитании. И этот же метод кристаллизации, выделения самого существенного и самобытного помог ему представить такими значительными фигуры учителей-новаторов, начиная с Сухомлинского, Амонашвили, Шаталова…

Он мечтал о романтической и радостной детской организации и стоял у истоков самостоятельной подростковой страницы «Алый парус», которой оказалась уготована долгая жизнь в «Комсомолке». Он проповедовал принципы воспитания, которые назвал педагогикой сотрудничества, противопоставляя их советской авторитарной педагогике. А когда понял, что пора садиться за книги, ушел из редакции в «никуда» и, конечно, бедствовал, потому что книги, в которых он ломал педагогические трафареты, проходили в печать долго и трудно.

И, наконец, самым захватывающим его делом стала своя газета «Первое сентября». Она обращается к читателю с любовью и верой в него. Сам ее постоянный эпиграф проникнут этими чувствами: «Вы блестящий учитель, у вас прекрасные ученики». Пока еще не так? Ну так верьте: так будет, все зависит от вас, а мы вам поможем…

Газета начала выходить в 92-м, во время крутого общественного разлома. Растерянность, разочарование, вседозволенность. И наперекор процветшему цинизму она заговорила о духовных началах жизни человека. О политике — только одна страница. И то — лишь о политике в образовании. Вскоре газета стала обрастать приложениями по истории, литературе, математике и другим предметам, что сразу увеличило ее популярность, поскольку здесь начали выступать самые талантливые специалисты. Артема отец и привлек вначале к издательской работе, раскручиванию приложений. А когда отца не стало, Артем естественно и прочно занял его место. И как человек, творческий одаренный, органично вошел в дело. Газета, конечно, меняется, развивается, но не изменяет заложенным в ее основу принципам и тону.

— Артем, строя отношения с собственными детьми, обращаетесь ли вы к опыту своего детства, своих родителей?

— Безусловно.

— Тогда вернемся к детству. Я вспоминаю, как у вас в доме ставили оперу Прокофьева «Петя и Волк». Кто музицировал, кто готовил декорации. Всем нашлись роли. Я была, по-моему, уткой… Никто не смущался. Взрослые и дети вместе веселились от души. А какие в вашем доме существовали табу? Вы их помните?

— При полной нашей, казалось бы, свободе существовала родительская цензура. Но все запреты для нас с сестрой как бы само собой разумелись… Папа не терпел, например, голословных нападок на кого бы то ни было. И у нас в доме никогда не обсуждали знакомых. А уж если родители спорили друг с другом, то по каким-то своим творческим, отвлеченным от быта вопросам. Жили мы очень скромно, но я не слышал денежных упреков или сетований. Не могу сказать, что отец тратил на нас много времени, но общаться с ним было легко. Как бы он ни был занят, никогда у него не срывалось: не мешай. Позже я прочел у него, что педагогический талант состоит в умении почувствовать в ребенке равного себе душой, общаться открыто, без взрослого превосходства.

Я твердо усвоил у отца две его главные педагогические заповеди. Первая — никогда не обижайте детей! Можно ругать, сердиться, но не обижать. Вторая — никогда не обижайтесь на детей! Надо помнить, что ребенок чаще всего дерзит, сам того не желая. Его можно отвлечь, переключить на другое, если не поддаваться собственному раздражению. Отец писал, что с детьми нельзя вести счеты. Кто их завел, тот просчитается. Дети даны нам для нашего бескорыстия.

— Артем, а когда вы спокойны за детей?

— Если мне интересно общаться с моими детьми, если есть взаимопонимание, то мне достаточно видеть их реакцию на те события, которые обсуждаются в доме, чтоб знать, что с ними все в порядке. Так было и у нас с родителями.

— А школьные отметки?

— Отец говорил: учи уроки, а отметки, какие будут. Сам он окончил школу с золотой медалью, МГУ — с красным дипломом, но мы узнали об этом, когда выросли. Отец был всесторонне образованным человеком и цепко схватывал суть вещей. Но я редко обращался к нему за помощью, хотя учился неровно. Сам же он никогда ее не навязывал, предоставляя нам самим решать свои проблемы. Когда я после седьмого класса неожиданно для родителей решил перейти из хорошей английской школы в математическую, не обнаружив для того особого пристрастия к математике, отец удивился, но препятствовать не стал. Это была моя жизнь и мое право.

Лет с одиннадцати я начал страстно увлекаться парусным спортом. Летом все время готов был проводить в яхт-клубе, и родители нашли выход. Стали снимать рядом с ним дачку, поселяя нас там с моей бакинской бабушкой, человеком неиссякаемой доброты. Год окончания школы был для меня ударным и в спорте. В 17 лет я стал уже классным гонщиком. Меня готовили к первенству страны среди взрослых. И я совсем перестал учиться. Ветер, парус, вода — я целиком был там. Выпускные экзамены сдал кое-как. И тут отец впервые вмешался в мою жизнь, поехал к моему тренеру и задал ему, кажется, единственный вопрос: готов ли он отвечать за мою судьбу?

— Но вы ведь, насколько знаю, не собирались стать профессиональным спортсменом, хотя и теперь участвуете в соревнованиях и даже недавно выиграли неформальное московское первенство среди сильных одиночников. А тогда обиделись на отца?

— Умом понимал, что он прав, потому и не сопротивлялся. Отец повез меня в Ленинград к своему герою, известному словеснику. Я тогда впервые понял, как надо писать сочинения. С утра садился за учебники, но… не мог заниматься. Разучился. Мне попался роман Стоуна «Жажда жизни», и я буквально зачитался им. Это была первая серьезная книга, которую я прочел не по необходимости.

— У вас же в доме была великолепная библиотека. Отец ваш как-то говорил, что ребенка надо окружить книгами, но нельзя заставить его читать. Если в доме любят книгу, потребность в ней проснется и у него в свое время.

— Я и запомнил книги по их корешкам. Позже мне это очень пригодилось. Я уже знал, что надо прочесть.

— Ваш математический класс весь подался в «физики», а вы, по-моему, единственный в нем «лирик», сразу пошли в армию?

— Я провалил на психологическом факультете МГУ вступительный экзамен: наделал в сочинении ошибок. А в армию меня взяли следующей весной. Знакомые предложили меня устроить в НИИ, дававший отсрочку, чтоб через год поступать в вуз еще раз, но я отказался. Вот тут-то запоем начал читать хорошие книги, наверстывая то, что упустил раньше.

— А что говорили дома?

— Никаких причитаний, нравоучений я не услышал. Никакой драмы из происшедшего никто не сделал. И это было для меня лучшей поддержкой.

ДЕЛАЙ СЕБЯ САМ
— Вы сами выбрали флот?

— Нет, это же три, а не два года. Единственный выбор, который я сделал в армии — не пошел в спортивную роту, хотя занимался бы любимым спортом. Это было против житейской логики. Но я решил готовиться в университет и избегать других соблазнов. И, наверное, был прав. Но по началу казалось, что судьба совсем отвернулась от меня. Я думал о Балтике, попал на Северный флот, хотел сразу на корабль — попал в учебку, хотел учиться на электрика — определили в кочегары. И тут я получил свой первый «красный диплом» — наконец, начал учиться всерьез.

— От «дедов» натерпелись?

— На флоте не деды, а годки. У котлов нас было трое: два годка и я. Убедившись, что я работаю грамотно, старательно и за них тоже, они оставили меня в покое. Я их сразу потряс вопросом: где здесь берут книги? Они долго хохотали надо мной и решили, что я чокнутый. Через полгода они демобилизовались. От ностальгии по дому я и на флоте много читал. Книги брал и на берегу, и на корабле, и у замполита. Интеллигентный встретился офицер. Давал мне ключ от своей каюты, чтоб я мог заниматься. Я поступил на подготовительные курсы в МГУ, посылал туда свои контрольные. А когда после флота сдавал экзамены, думаю, что морская форма мне помогала.

— Считается, что человек учится на своих ошибках. У вас было так?

— Я думаю, что человек учится на своих успехах, а не на ошибках. Успех — это радость, прилив сил, веры в себя. Особенно ребенку надо создавать ситуации, в которых он ощутит свой успех. Не поблажками, конечно. Для меня мой отличный кочегарский диплом был первым обнадеживающим успехом после неудач. Важна ведь даже не величина успеха.

— Вы стали психологом, окончили аспирантуру. А как вы очутились в Америке?

— Случайно прочел в газете заметку о проекте плавания Мира на шхуне из Нью-Йорка в Ленинград и обратно с экипажем из американцев и русских. Я загорелся этой идеей и попал в плавание, правда, лишь на одну его половину. Оказался там едва ли не самым опытным «морским волком». За 6 недель океан нас изрядно потрепал. Настиг шторм. Занесло в Рейкьявик. Мы в этих испытаниях сдружились, как одна семья. К тому же я прилично знал английский. И американцы предложили мне съездить к одному из светил психологии профессору Стормбергу в Йельский университет. С 17 долларами в кармане я остался в Америке, невзирая ни на уговоры, ни на угрозы. Шел 88-й год, время уже не было таким суровым, как прежде. Я решил, что это мой шанс узнать другую жизнь и задержался там на три месяца. Профессор, услыхав, что я прибыл к нему на паруснике, принял меня с распростертыми объятиями. Но нужны были деньги на билет домой. Новые друзья и нашли мне заработок.

В Америке очень популярен жанр устного рассказа. У нас блистательным рассказчиком был когда-то Ираклий Андроников, но сам жанр так и не развился. А в Америке даже проводятся фестивали рассказчиков. По протекции друзей меня взяла в свою программу одна известная рассказчица. И я купил не только билет домой, но и компьютер, подарки семье. А спустя недолгое время получил из Америки приглашение выступать с самостоятельной программой. И я с моим менеджером, весьма энергичной и состоятельной дамой, объездил за три года почти все штаты. Она сказала, что доведет мой гонорар до тысячи долларов за выступление. И когда этот рубеж однажды был достигнут, мы расстались. У нее появились другие интересы, а меня пригласили преподавать искусство устного рассказа в колледж недалеко от Гарварда, в котором стажируются американские учителя. Но тут папа призвал меня к себе в газету, у которой из-за инфляции начались большие финансовые трудности.

— Вы стали хорошим журналистом, наверное, и благодаря своим устным рассказам. Американский опыт, очевидно, помог вам стать успешным менеджером. Выходит, самостоятельность выбора, предоставленная родителями с детства, пошла на пользу?

— В судьбах многих моих сверстников произошли крутые повороты. Математики и физики стали нынче финансистами, бизнесменами, ушли в компьютерщики. Можно ли было предвидеть, как изменится наше общество всего за несколько лет? В непредсказуемом мире человек должен быть готов к превратностям судьбы, чтоб достойно выжить. А жизнь можно начать с нуля хоть в 30, хоть в 40 лет и ни в коем случае не отчаиваться.

РЕБЕНОК — НЕ ВЫИГРЫШНЫЙ БИЛЕТ
— Артем, у вас пятеро детей. Это сейчас такая редкость. Как вы решились?

— Мы хотели, чтоб у детей не было большой разницы в возрасте. Между старшим и младшим сыновьями — всего шесть лет. А нас у моих родителей тоже ведь трое. Конечно, мне пришлось учиться и работать. Рано утром шел убирать Манеж, а в 11 — на занятия в МГУ. Без хвастовства скажу, я — суперуборщик. Родители помогли с жильем, а потом я начал ездить на заработки.

— Родителей не смущала ваша решимость?

— Судьбу детей нельзя выстроить по своему родительскому замыслу. Папа как-то написал: «Пусть детям живется лучше, чем нам — честное и простое желание. Пусть они будут лучше, чем мы — сатанинское желание». Не надо ждать от детей выдающихся результатов. Важно не кем они будут, а что у них в душе. Как родители принимают своих детей — такими они и вырастут.

— Вы настаиваете на каких-то общих правилах для своих детей?

— Если говорить о принципах — то да. А подход к каждому — свой. Мальчики совершенно разные. На одного надо бывает повысить голос, на другого — нельзя. Всем предлагали и музыку, и шахматы, а занимается и тем, и другим один только младший сынишка. Неволить никого не стали. Старший поглощен компьютером, и он, похоже, на своей стезе. Второй ребенок учился неважно, все делает медленно. А нынче летом вдруг составил себе список книг, которые должен прочесть. Сейчас погружен в Джека Лондона и очень эмоционально переживает перипетии его героев. А вот наш третий мальчик задал нам задачу, над которой мы ломали голову. Еще до школы он читал и писал и, казалось, начнет учиться без затруднений. Но через две недели он отказался ходить в школу. Мы подумали, что это каприз. Я тащил его туда едва ли не силой. И все же пришлось перейти на домашнее обучение. Ему давали утром задания. Он их выполнял. И так четыре года. Сейчас он в школе уже второй год, учится хорошо. Абсолютный самоконтроль. Мы, слава Богу, не стали его ломать, и все наладилось. Вот сам взялся и прочел «Войну и мир». Дети неравномерно созревают для школы, но у нас с этим редко считаются.

НЕ ВОЮЙТЕ!
— Сейчас вы не курите. А в детстве пробовали?

— Отец был заядлым курильщиком, курил дешевый «Беломор». А однажды ему подарили упаковку «Астора». Красивые такие пачки. И я как-то соблазнился, взял сигареты в школу. Хотя курить мы в четвертом классе не умели, ребята пришли в восторг. Чтоб хватило всем попробовать, я принес еще несколько пачек. Потом еще. Авторитет мой возрос, и я не мог остановиться, пока не заметил, что запас сигарет начал иссякать. Я с ужасом ждал разоблачения. Но как-то в выходной отец сказал, что, наверное, скоро умрет, потому что выкурил жуткое количество сигарет «Астор». И тут мама «в ужасе» потащила нас скорей за город дышать свежим воздухом. А я от радости даже не сразу догадался, что отец все понял. Только чувствовал: я спасен. Ожидаемого разоблачения не случилось. И, представьте, мне так и не захотелось больше никогда курить.

— Когда Симон Львович был в чем-то убежден, то выражался категорически, говорил: разоблачение непоправимо унижает. Воспитание, как война, кончается полной потерей ребенка. Я и сама убеждалась в том, что скандалы чаще всего дают обратный результат. Но как предупредить риск?

— Мальчики не могут не рисковать. Это заложено в их природе. Конечно, надо учить детей правилам безопасности, но совсем без риска их не вырастишь. Отец не ходил в яхт-клуб, чтоб не выказать страх, увидев меня под парусом. А я не хожу кататься с детьми на сноубордах. В жизни много опасностей. Вот в комнате мальчиков допоздна засиделись их приятели. Но я не позволю себе к ним внезапно войти, украдкой подсмотреть, что они делают. Они должны знать, что я за них спокоен. И эта моя вера скорее оградит их от опасности, чем окрики и проверки. Я не могу открыть портфель ребенка, залезть в его ящик. У каждого есть право на что-то укромное, личное. Я сам так живу.

— А если ребенок лжет?

— Если сваливает свою вину на другого, это непростительно, а если придумывает уловку в оправдание шалости, можно и поверить. Не люблю отрывать детей от их дел по пустякам, когда что-то могу сделать сам. Но зато если мне, действительно, что-то нужно, они безотказны. Например, нужен помощник на яхте. А они все умеют с детства. Жена у меня тоже парусница. Так что сложился семейный экипаж.

— И далеко ходили?

— На остров Валаам, например. Это на Ладожском озере. Дети раздвигают нашу жизнь, и как этому не радоваться, что бы ни случалось время от времени. Однажды учительница нашего мальчика сказала нам с женой, что надо показать ребенка психологу. Я едва не рассмеялся: вот же он перед вами. Так и подмывало признаться. Но мы не стали ей это говорить. Есть случаи, когда помочь может не специалист, а только родительская любовь, наше собственное чутье. У моих родителей как раз и было это поразительное чутье на детскую жизнь.

— Меня когда-то восхитили советы Симона Львовича первокласснику. Настоящий детский катехизис. Помните? Не отнимай чужого, но и не все свое отдавай. Попросили — дай, отнимают — защищайся. Не дерись без обиды. Сам ни к кому не приставай. Из-за отметок не плачь, будь гордым… Дала бы эти заповеди каждому ребенку.

— Наше издательство постепенно переиздает книги отца. Недавно вышла и «Педагогика для всех», которую вы процитировали, выйдут и другие.

…Каждый год я хожу на Соловейчиковские чтения, которые в октябре устраивает редакция газеты «Первое сентября». На них съезжаются и мэтры педагогики, и учителя из разных мест. Мэтры ведут свои творческие мастерские. Идут споры о разных педагогических новшествах. И с домашней приветливостью встречает гостей Артем, сохраняющий и в жизни, и в газете деятельную память об отце. О нашем друге Симе.

l_grafova

Все, что рассказывают о Матвее, действительно наводит на мысли о святости, ведь столько невероятного было в его короткой жизни. Даже природа его возлюбила: обещали частые дожди и небо не раз хмурилось, но дождь шел очень вежливо: или когда мы были в храме, или когда уже уезжали с кладбища. А там, на Востряковском, такие снопы света вырываоись скозь листву высоких деревьев, так ликующе пели птицы… Это самый красивый аккорд всех звучавших сегодня над Матвеем песнопений (проводить его пришли певчие Даниловского монастыря – целый церковный хор провожал вплоть до кладбища) , так вот такой прекрасный, почти сказочный финальный аккорд: любимого сына положили в могилу его отца. «Как же радуется теперь Сима», — говорили мы с Ниной.
Первое, что рассказал, вернее напомнил нам Артем, когда мы расселись за поминальным столом в «Первом сентября», это про знаменитую книгу Симона Соловейчика «Час ученичества» (там изложена его теория воспитания детей свободой и его максима о том, что родители должны учиться мудрости у своих детей). Оказывается, книга была написана на основе разговоров с маленьким сыном Матвеем. Дивные истории вспоминал Артем о брате, и все шло весело, с юмором над самим собой и при этом каким-то странным образом все время перекликалось с рассказом о судьбе газеты.
Как смерть Матвея его семья не считает концом жизни, так и прекращение выпуска газеты ее хозяин Артем Соловейчик не считает трагедией. «Всему свое время…- сказал Экклезиаст» Истинная трагедия в том, что кончилось то романтическое время, когда газета рождалась на волне надежд, что наших детей, а значит и все общество можно подвигнуть на лучшее разумным словом. Ну, а сегодня «худшее в человеке взяло верх».
Загнана в тупик школа, отняты свободы и мы не можем делать вид, что ничего не случилось. Артем в сущности повторил почти все, о чем вчера не раз говорили по ЭХу Москвы, однако при этом настаивал, что причиной закрытия газеты ни в коем случае не являются финансовые причины («у нас большие тиражи и мы, можно сказать, были весьма обеспечены»). И никто их не прессовал, так что цензурные соображения тут ни причем, а также говорил, что дело не в политике. На политику, мол, упирали радиокомментаторы, чем сделали скромной газете фантастическую рекламу, о которой они раньше и мечтать не могли. Впрочем, зачем, спрашивается, реклама изданию, которое в июле уже не будет выходить? Может быть, Артем искренне заблуждается, может быть, немного хитрит, но ведь совершенно очевидно, что свободная и честная газета просто задохнулась из-за того, что в России сегодня дышать нечем, и разве ж это не «политические причины»?
Во вчерашнем выступлении по радио меня пронзило вот это: » когда время поворачивается вспять, сражаться бессмысленно. На какое-то время нужно уходить в сторону.» Я спросила сегодня Артема: «Как же отойти в сторону, если люди, которые в тебя поверили, ждут твоей помощи и у них проходит тем временем одна-единственная, такая короткая жизнь?» Он ответил образно: если лодка попадает в водоворот, то лучше бросить якорь и переждать бурю, чем налегать на весла и разбиться о скалы…
Возможно, я не до конца поняла или не точно воспроизвожу сейчас эту метафору, но из других реплик Артема выяснилось, что несмотря на закрытие газеты, ее уникальный коллектив вовсе не собирается разбегаться. Они задумали что-то новое. Очевидно, решили, что пора менять концепцию. Концепция Симы Соловейчика состояла в том, что об учителях и школе нужно писать только хорошее и вообще нужно избегать каких либо конфликтов на страницах газеты. Сегодня это уже кажется наивным, наступили очень уж крутые времена.
Да, наступили, но ведь радость в том, что «соловейчики» не собираются сдаваться и продолжат свою работу во имя разумного, доброго, вечного какими-то иными методами, которые пока что секрет. «Сегодня надо найти такое верное слово, пусть одно, но такое, чтоб оно зацепило, чтоб люди услышали» — говорит Артем. И добавляет: «Или молча совершить Поступок».
Закрывая газету, которая не жаловалась на финансовые трудности и пользовалась успехом у читателей, Артем и его команда совершают смелый поступок, создают нравственный прецедент, напоминая всем нам: наступили опасные, дурные времена, и просто нечестно жить так, будто ничего не случилось.
…Сегодня Артем Соловейчик сказал нам, что его младший брат Матвей был для него камертоном чести и совести. Таковым он и останется.
14 июня 14-го года.