Первая больница в России

Для болящих, бродящих, лежащих. Первые больницы на Руси

По примеру Византии

Согласно летописи, в ХI веке игумен Печерского монастыря Феодосий по­строил при монастыре богадельню. «Сотвори двор близ монастыря своего… и ту повеле пребывати нищим слепым и хромым и трудноватым и от монастыря подаваше им еже на потребу и от всего сущего монастырского десятую часть давайте им».

Монастыри в то время были очагами науки и культуры, в том числе и медицины. Монахи хранили византийские рукописи, переводили с латинского, греческого. Они составляли сборники, содержащие сведения по медицине, дополняли их. И на основании этих источников преподавали медицину.

В больницах при монастырях всем приходящим полагалось безвозмезд­ное врачевание. На их содержание при Владимире Святом был даже установлен специальный налог, «десятина». По монастырским уставам, два раза в месяц больных, находящихся в странноприимных домах, полагалось мыть в бане.

В дальнейшем больницы стали непременной частью не только монастырей, но и церквей. При сооружении новых храмов предусматривалось и строительство медицинского корпуса. Например, в Никоновской летописи говорится, что в 1091 году «заложили церковь камену… и строение банное и врачеве и больницы». До наших дней сохранились больничные палаты Кирилло-Белозерского, Новодевичьего и других монастырей.

Можно сказать, что монастырские больницы были специальными учреждениями, где работали врачи-профессионалы. Лечили монастырские врачеватели бесплатно, к больным относились тепло, с любовью и самопожертвованием.

Сретенский монастырь. Фото: Commons.wikimedia.org

За счёт казны

До середины XVI века существовали только монастырские больницы. Намерение открыть государственные высказывалось ещё в царствование Ивана Грозного. А в 1670 году, при царе Алексее Михайловиче, в Москве было уже «семь-восемь» богаделен-больниц, в которых «призревалось» 412 человек, что обходилось казне ежегодно в 1780 рублей, 412 четвертей ржи и 200 пудов соли.

В указе 1682 года, изданном уже царём Фёдором Алексеевичем, впервые определено, что устройство богаделен должно быть делом государства. Предписывалось по примеру «еуропских стран» построить две шпитальни, или богадельни, а на их пропитание дать им вотчины. Всё это под наблюдением «доброго дворянина», при них также «дохтура, аптекари, повара».

Цари устраивали и поддерживали богадельни за счёт царской казны, на суммы Приказа Большого дворца. Нищих на улицах забирали стрельцы, привозили в приказ, и когда там убеждались в их «недужности», то помещали в богадельню. Были известны Моисеевская богадельня на сто человек, Покровская, Кулиженская, Петровская, у Боровицкого моста на «8 человек робят»… В Сретенском монастыре – для «болящих, и бродящих, и лежащих нищих по улицам».

Куракинская богадельня

Русский посол в Париже князь Борис Иванович Куракин, впечатлённый парижским Домом инвалидов, в 20‑х годах XVIII века задумал создать нечто похожее и в Москве. Задумку сумел осуществить уже его сын. А императрица Анна Иоанновна даже безвозмездно выделила для строительства этого «шпиталя» участок в Басманной слободе.

Куракинская богадельня. Фото: Commons.wikimedia.org

Открыт был госпиталь в 1742 году (улица Новая Басманная, дом 4). Построенный «с доброю архитектурою», «со всякою прекрасностью» и «по чужестранному обычаю», он стал первым частным благотворительным учреждением в России. Вмещал госпиталь двенадцать пациентов – бывших офицеров, получивших увечья. У каждого была меблированная комната. В шкафах висела одежда на все времена года. К столу подавали мясо и птицу в скоромные дни, рыбу – в постные. Вино полагалось каждый день, мёд – по праздникам. За домом был разбит сад для прогулок. Для проживающих было два обязательных правила: ночевать в госпитале и посещать службы в храме.

В 1820 году шпиталь переименовали в Странноприимный дом.

Существенный признак странно­приимного дома, больницы-приюта, или ещё по-другому богадельни, – полное содержание проживающих в них пациентов. Самый знаменитый странноприимный дом располагается в Москве на Большой Сухаревской площади. Это всем известный ныне Институт Склифосовского.

До Манифеста Екатерины II о приглашении иностранцев в Россию немцы становились русскими немцами двумя путями.

Путь первый:

Это служилые люди: военные и гражданские специалисты, ученые, ремесленники. Их в масштабе страны было мало, но они присутствовали на протяжении истории России всегда.

Путь второй:

Это немцы вошедшие в историю как «остзейские» (Ostsee- Балтийское море), Они в Россию не ехали. Россия сама пришла к ним.

Например: по Ништадтскому миру 1721 года Россия закрепила выход к Балтийскому морю: к ней отошли часть Карелии, расположенной к северу от Ладожского озера, с Выборгом, Ингерманландия от Ладоги до Нарвы, часть Эстляндии с Ревелем, часть Лифляндии с Ригой, острова Эзель и Даго. Когда-то на этих землях существовала Ливонская конфедерация из множеств немецких государств. За эти земли Россия выплатила Швеции компенсацию в 2 млн ефимков. Россия приобрела эти земли с заливами и реками, островами и лесами. С дворянами и крестьянами. Говоря простым языком территория «балтийских тигров» Эстонии и Латвии это российская собственность с 1721 года. Сегодняшнее жители, титульных наций, этих стран -потомки людей, которых шведы продали как вещь, а русские купили.

Про особый режим, который сложился на новых территориях Прибалтике и об «остзейских» немцах разговор отдельный.

В дальнейшем Россией было куплено ( 1795 году) еще одно немецкое государство -Курляндское герцогство.

Ненадолго, всего на почти четыре года. Во время Семилетней войны, С 1758 по 1762 год в состав Российской империи вошла вся Восточная Пруссия (Ostpreußen). Население от мала до велика принеся присягу царице Елизавете, стало подданными России. Однако территория Восточной Пруссии была возвращена своему королю Фридриху Великому, ее жители вновь сделались иностранцами.

Основной поток русских немцев возник после манифестов Екатерины II 1762 и 1763 годов. Причина приглашения иностранцев банальна — нехватка людей для осуществления колонизации гигантских пустующих земель Российской империи. Даже сейчас, когда Россия находится примерно в границах царствования Алексея Михайловича, при населении в 140 миллионов, для эффективной экономики и освоения необъятных пространств -катастрофически не хватает людей.

В описываемый период истории при Екатерине II было около 30 миллионов жителей.. Существовавшая в России крепостническая система препятствовала свободному перемещению основной массы населения. Помещики со своей стороны крайне неохотно шли на создание хозяйств в неспокойных и новых регионах. Об ослаблении же системы крепостного права, не могло быть и речи.

Не отказываясь от использования коренного населения страны в освоении новых земель, царское правительство обратило свои взоры на Запад. Одним из направлений в данной политике стало привлечение иностранных колонистов, благодаря которым на протяжении второй половины XYIII — начала XIX века были освоены юго-восточные и южные территории Европейской части России

Екатерина пишет сначала один манифест, затем другой. Приведу их полностью:

Манифест императрицы Екатерины II от 4 декабря 1762 года

«о позволении иностранцам селиться в России и свободном возвращении русских людей, бежавших за границу.»

Божиею милостию Мы, Екатерина Вторая, Императрица и самодержица Всероссийская и прочая, и прочая, и прочая. По вступлении Нашем на Всероссийский Императорский Престол главным правилом Мы себе постановили, чтоб навсегда иметь Наше Матернее попечение и труд о тишине и благоденствии всей Нам вверенной от Бога пространной Империи и о умножении в оной обитателей. А как Нам многие иностранные, равным образом и отлучившиеся из России Наши подданные, бьют челом, чтоб Мы им позволили в Империи Нашей поселиться: то Мы Всемилостивейше сим объявлением, что не только иностранных разных наций, кроме Жидов, благосклонно с Нашею обыкновенною Императорскою милостию на поселение в Россию приемлем и наиторжественнейшим образом утверждаем, что всем приходящим к поселению в Россию Наша Монаршая милость и благоволение оказывана будет, но и самим до сего бежавшим из своего отечества подданным возвращатця позволяем, с обнадеживанием, что им хотя б по законам и следовало учинить наказание, но однако все их до сего преступлении прощаем, надеясь, что они, возчувствовав к ним сии Наши оказываемыя Матерния щедроты, потщатца, поселясь в России, пожить спокойно и в благоденствии, в пользу свою и всего общества. Где и же и в которых местах упомянутым выходящим в Нашей пространной Империи селитца, и в прочем все, что до распоряжения к тому принадлежит, о том мы Нашему Сенату, благопристойное определение учиня, публиковать повелели.

Дан в Москве, декабря «4 » дня 1762 году. Подлинной подписан собственною Ея императорского величества рукою тако: Екатерина.II

Более по современному он звучит так:

По вступлении Нашем на Всероссийский Императорский престол, главным правилом Мы себе поставили, чтобы навсегда иметь Наше матернее попечение и труд о тишине и благоденствии всей Нам вверенной от Бога пространной Империи, и о умножении в оной обитателей. А как нам многие иностранные, равным образом и отлучившиеся из России Наши подданные бьют челом, чтобы Мы им позволили в Империи нашей поселиться, то Мы всемилостивейше сим объявляем, что не только иностранных разных наций, кроме жидов, благосклонно на поселение в Россию приемлем и наиторжественнейшим образом утверждаем, что всем, приходящим к поселению в Россию, Наша монаршья милость и благоволение оказывана будет, но и самим, до того бежавшим из своего отечества подданным, возвращаться позволяем.

Всероссийская Императрица Екатерина Вторая

4 Декабря 1762 года

Означенный манифест, отпечатанный по сотне экземпляров на русском, французском, немецком, польском, латинском, турецком и английском языках Коллегия иностранных дел разослала нашим дипломатическим агентам за границей. Им поручалось манифест этот «не только известным учинить внесением его в тамошние газеты, но и всевозможное старание прилагать, чтобы оный непременно своё действие иметь мог».

Однако манифест ожидаемого успеха не имел. Жители Европы не спешили оставить родные места, где все было знакомо и надежно, ради принятия чуждого и безызвестного. По мнению наших дипломатов, необходимо было точно определить гарантии и привилегии, которые предлагались переселенцам, а также установить денежное пособие на путевые издержки. Евреев императрица манифестом не приглашала, но миллионы евреев и так стали подданными России после раздела Польши, при той же Екатерине II. Еврейскую тему оставляю специалистам в данной области.

Был напечатан Екатериной II новый манифест, дополняющий вышеприведенный:

Манифест императрицы Екатерины II от 22 июля 1763 г.

«о дозволении всем иностранцам, въезжающим в Россию, селиться в разных губерниях по их выбору, их правах и льготах».

Божиею Поспешествующею Милостию Мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская, московская, киевская, владимирская, новгородская, царица казанская, царица астраханская, царица сибирская, государыня псковская и великая княгиня смоленская, княгиня эстляндская, лифляндская, карельская, тверская, югорская, пермская, вятская, болгарская и иных государыня, и великая княгиня Нова города низовския земли, черниговская, рязанская, ростовская, ярославская, белозерская, удорская, обдорская, кондийская и всея северныя страны повелительница и государыня иверския земли, карталинских и грузинских царей и кабардинския земли, черкасских и горских князей, и иных, наследная государыня и обладательница.

Мы, ведая пространство земель Нашей Империи, между протчаго усматриваем наивыгоднейших к поселению и обитанию рода человеческого полезнейших мест, до сего еще праздно остающихся не малое число, из которых многия в недрах своих скрывают неизчерпаемое богатство разных металлов; а как лесов, рек, озер. и к коммерции подлежащих морей довольно, то и к размножению многих мануфактур, фабрик и протчих заводов способность великая. Сие подало Нам причину в пользу всех Наших верноподданных издать Манифест, прошлаго 1762го Декабря 4го дня.

Но как в оном Мы о желающих из иностранных в Империи Нашей селиться соизволение Наше вкратце объявили; то в пополнение оного повелеваем всем объявить следующее учреждение, которое Мы наиторжественнейше учреждаем и исполнять повелеваем:

Всем иностранным дозволяем в Империю Нашу въезжать и селиться, где кто пожелает, во всех Наших Губерниях.

Такие иностранные могут приезжать и являться не только в резиденции Нашей в учрежденной на то Канцелярии опекунства иностранных, но и в протчих Империи Нашей пограничных городах, где кому способнее, у губернаторов, а где оных нет, то и у главных городских начальников.

В числе иностранных, желающих в Россию на поселение, случатся и такие, которые для проезда своего не будут иметь довольнаго достатка, то оные могут являться у Министров и Резидентов Наших, находящихся при иностранных дворах, от коих не только на иждивении Нашем немедленно в Россию отправлены, но и путевыми деньгами удовольствованы будут.

Коль скоро иностранные прибудут в резиденцию Нашу и явятся в Канцелярию опекунства, или в другой какой пограничной Наш город: то имеют объявить решительное свое намерение, в чем их желание состоит, записаться ль в купечество или в цехи, и быть мещанином, и в котором городе, или поселиться колониями и местечками на свободных и выгодных землях для хлебопашества и других многих выгодностей, то все таковыя по их желаниям немедленное о себе определение получат; где ж и в которых именно местах в Империи Нашей свободныя и удобныя к населению земли находятся, из последующаго реэстра видимо, хотя еще и несравненно более объявленнаго числа пространных земель и всяких угодий есть, на коих также позволяем селиться, кто только и где из оных для пользы своей сам изберет.

Как скоро кто из иностранных прибудет в Империю Нашу на поселение и явится в учрежденной для оных Канцелярии опекунства или в протчих Наших. пограничных городах: то во-первых объявя, как выше сего в 4 пункте предписано, о желании своем, имеет потом всякой учинить по вере своей и обрядам обыкновенную о подданстве Нам в верности присягу.

Но чтоб все желающие в Империи Нашей поселиться иностранные видели, сколь есть велико для пользы и выгодностей их Наше благоволение; то Мы соизволяем:

1.) Всем прибывшим в Империю Нашу на поселение иметь свободное отправление веры по их уставам и обрядам безпрепятственно; а желающим не в городах, но особыми на порозжих землях поселиться колониями и местечками, строить церкви и колокольни, имея потребное число при этом пасторов и протчих церковнослужителей, изключая одно построение монастырей; напоминая однако ж при сем, чтоб из живущих в России в Христианских законах, никто и никого в согласие своей веры или сообщества ни под каким видом не склонял и не привлекал, под страхом всей строгости Наших законов, изъемля из сего разнаго звания находящихся в Магометанском законе, прилежащих к границам Нашей Империи народов, коих не только благопристойным образом склонять в Христианския законы, но и всякому крепостными себе учинить позволяем.

2.) Не должны таковые прибывшие из иностранных на поселение в Россию никаких в казну Наших податей платить и никаких обыкновенных, ниже чрезвычайных, служб служить, равно постоев содержать, и словом заключить, от всяких налогов и тягостей свободны следующим образом, а именно: поселившиеся многими фамилиями и целыми колониями на праздных местах 30 лет, а желающия жительствовать в городах, тож в цехи и купечество записываться, в резиденции Нашей в Санктпетербурге или близ оной лежащих местах Лифляндских и Эстляндских, Ингерманландских, Корельских и Финляндских городах, також в столичном городе Москве пять лет, в протчих Губерниях, правинциальных и других городах десять лет, но сверх того еще каждому прибывшему в Россию не для временнаго пребывания, но на поселение, свободную квартиру на полгода.

3). Всем иностранным прибывшим на поселение в Россию учинено будет всякое вспоможение и удовольствие, склонным к хлебопашеству или другому какому рукоделию и к заведению мануфактур, фабрик и заводов не только достаточное число отведено способных и выгодных к тому земель, но всякое потребное зделано будет вспоможение, по мере каждого состояния, усматривая особливо надобность и пользу вновь заводимых фабрик и заводов, а наипаче таких, коих в России еще не учреждено.

4). На построение домов, на заведение к домостроительству разного скота, на потребные к хлебопашеству и к рукоделию всякие инструменты, припасы и материалы выдавано будет из казны Нашей потребное число денег без всяких процентов, но с единою заплатою, и то по прошествии десяти лет в три года по равным частям.

5.) Поселившимся особыми колониями и местечками внутреннюю их юрисдикцию оставляем в их благоучреждение с тем, что Наши начальники во внутренних их распорядках никакого участия иметь не будут, а в протчем обязаны они повиноваться Нашему праву гражданскому. Естли же иногда сами пожелают от Нас иметь особую персону для опекунства, или для безопасности своей и охранения, пока с соседственными жителями опознаются, с доброю дисциплиною воинской славы гвардии, то им дано будет,

6.) Всякому желающему иностранному в Россию на поселение позволяем имение свое ввозить, в чем бы оное ни состояло, без всякого платежа пошлин, с тем однако ж, что оное для его собственнаго употребления привезет с собой что-либо в товарах и на продажу, то не более безпошлинно ввесть позволяем, как по цене до 300 рублей каждой фамилии, с тем, когда они в России не меньше 10 лет пробудут; в противном же случае, за те при возвратном проезде взыскивать ввозныя и вывозныя настоящия пошлины.

7.) Поселившиеся в России иностранные во все время пребывания своего ни в военную, ни же в гражданскую службу противу воли их определены не будут, кроме обыкновенной земской, и то по прошествии предписанных льготных лет. А буде кто пожелает самоизвольно вступить в военную службу в солдаты, такому дастся при определении в полк 30 рублев в награждение сверх обыкновеннаго жалования.

8.) Явившиеся иностранные в учрежденной для их Канцелярии опекунства, или в протчих пограничных Наших городах, сколь скоро объявят желание свое ехать на поселение внутрь России, то даны им будут как кормовые деньги, так и подводы безденежно, до намереннаго им места.

9.) Кто из поселившихся в России иностранных заведет такия фабрики, мануфактуры или заводы и станет на оных делать товары, каких доныне в России не было, то позволяем оные продавать и отпускать из Нашей Империи 10 лет без всякаго платежа внутренней портовой и пограничной пошлины.

10). Естли ж кто из иностранных капиталистов собственным своим иждивением заведет в России фабрики, мануфактуры и заводы, таковому позволяем покупать надлежащее число к тем мануфактурам, фабрикам и заводам крепостных людей и крестьян.

11). Поселившимся в Империи Нашей иностранным колониями или местечками позволяем установлять по собственному их благорассуждению торги и ярмонки, без всякаго побора и платежа пошлин в казну Нашу.

Всеми предписанными выгодами и учреждением пользоваться имеют не только приехавшие в Империю Нашу на поселение, но и оставшие дети и потомки их, хотя б оные и в России рождены были, считая число лет со дня приезда их предков в Россию.

По прошествии вышеписанных льготных лет повинны будут все поселившиеся в России чюжестранныя платить обыкновенныя без всякой тягости подати и службы земския нести, как и протчия Наши подданные.

Напоследок, буде б которыя из поселившихся и вступивших в Наше подданство иностранных пожелали выехать из Империи Нашей, таковым всегда свободу даем, с таким однако ж при том изъяснением, что они повинны изо всего благонажитаго в Империи Нашей отдать в казну Нашу, а именно: живущие от одного году и до пяти лет пятую часть, а от пяти и до десяти и далее десятую, и потом отъехать, кто куда пожелает, безпрепятственно. Ежели же некоторые из чюжестранных, желающих на поселение в Россию, по каким особливым причинам, еще других, сверх предписанных, кондиций и привиллегий востребуют: то о том могут они в учрежденную. Нашу Канцелярию опекунства иностранных письменно или персонально адресоваться, от коей Нам обо всем с подробностию донесено будет, и Мы тогда, по обращению обстоятельств, толь склоннее решение учиним, какого они от Нашего правосудия надеяться могут.

Дан в Петергофе 1763-го года июля 22-го дня государствования Нашего во второе лето.

На подлинном подписано собственного Ея Императорского величества рукою тако: ЕкатеринаII.

Реэстр, находящимся в России свободным и удобным к населению землям.

1) В Сибирской губернии близ Табольска, на Барабинской степи, где к поселению выгодных лесами, реками, рыбными ловлями плодоносных земель несколько сот тысяч имеется десятин.

2) В той же губернии на состоящих в ведомстве Усть-Кюменегорской крепости, по рекам Убе, Улбе, Березовке, Глубокой и по протчим впадающим речкам в оныя, где потому ж к поселению весьма выгодныя места состоят.

3) В Астраханской губернии от Саратова вверх по реке Волге: в урочице Раздоры, где река Караман в течении имеет разделение надвое, при реке Теляузике, при довольной пахотной земле имеется сенокосу 5478, лесу дровянаго и к строению для дворов годнаго 4467 десятин.

При урочице Зауморском Рвойке, сенокосу 810, лесу 1131 десятина.

При речке Тишане, сенокосу 469, лесу 496 десятин.

При речке Вертубани, сенокосу 2979, лесу к строению годнаго 3607 десятин.

При речке Иргизе, сенокосу 5418, лесу 2575 десятин.

При речке Санзалее, сенокосу 1789, лесу 1711 десятин.

При речке Березовке, сенокосу 1325, лесу 1606 десятин.

При речке Малом Иргизе, сенокосу 731, лесу 712 десятин.

От Саратова ж вниз по реке Волге, ниже речки Мухар-Тарлика, при довольной же пахотной земле для сенокосов 6366, да лесу дровянаго и для строения годнаго 943 десятины.

Подле речки Безъимянной, сенокосу 962, лесу 609 десятин.

По речке Меньшаго Тарлика, сенокосу 3509, лесу 840 десятин.

У речки Большаго Тарлика, сенокосу 4122, лесу 2118 десятин.

Между речек Большаго Тарлика и Камышева буяраку, сенокосов 3433, лесу 1828 десятин. При речке Камышевом буяраке, сенокосу 1751, лесу 2254 десятины.

По речке Еруслану, луговых мест 1744, лесу 523 десятины.

При устье речки Нижняго Еруслану, сенокосу 1770, лесу 1104 десятины.

При речке Ябланном буяраке, сенокосу и лесов 4003 десятины. А всего таких способных и удобных к поселению мест более 70000 десятин простирается.

4) В Оренбурской губернии по реке Сакмаре, в сороке верстах от Оренбурга, и вниз реки Самары, от онаго ж в трехстах верстах, до реки Канели, да ниже города Самары по реке Волге, до устья речки Иргиза, и вверх по Иргизу к поселению на несколько тысяч семей весьма плодородныя и выгодныя земли имеются.

5) В Белогородской губернии в Валуйском уезде по речкам Журавке, Деркуле, Битке. и Осколу на несколько сот дворов свободныя ж земли при довольном числе сенных покосов имеются, которыя потому ж новым поселенцам весьма способны быть могут.

Орфография сохранена.

Манифест опубликован на немецком, латинском, французском, английском, голландском, польском, турецком и арабском языках.

Как видно из манифеста приглашались все иностранцы, включая и подданных Османской империи. Поэтому пункт об обращении лиц мусульманского вероисповедания в крепостных для иностранцев -выглядит иллюзорным. Обещание, которое не будет выполнено.

Во дворе стало темно и прохладно, и жёны забрали ребятишек в дом. На вечернем небе холодным светом загорались звёзды. Мы со свояком Виктором сидели перед мангалом, наблюдая за остывающими углями. Он взял щипцы и достал бледно-розовую головешку, подкурив ей незаметно оказавшуюся во рту сигарету.

– Ты же бросил! – удивился я.

Виктор сделал глубокую затяжку и пожал плечами, выдыхая едкое облако сладковатого дыма.

– Иногда можно.

Сегодня пятый день рождения его единственной дочери – Василисы. Очаровательная светловолосая девочка с голубыми глазами, очень добрая и отзывчивая, она родилась с синдромом Дауна. У жены Виктора и в мыслях не было отказаться от ребёнка, а вот ему самому решение далось непросто, он даже собирался уйти из семьи. Мне это известно со слов моей жены, потому что со свояком мы никогда это не обсуждали. Да и вообще виделись нечасто.

Чтобы согреться, мы разожгли костёр и уселись перед ним на складных стульях. Открыли по бутылке ледяного пива.

– За Василису! – сказал я.

Легонько звякнули две бутылки.

– Василиса – красивое имя. Выбрали его потому, что оно благозвучное, или с ним что-то связано?

Свояк сделал глоток и призадумался.

– Это первое имя, которое Кристине пришло в голову. Оно ей очень понравилось. А я смирился.

– Почему?

Виктор палкой поворошил в костре поленья и ответил:

– Оно не только благозвучное, с ним действительно кое-что связано. Кристина не знает – ей и не нужно. Могу рассказать тебе, но не уверен, что ты хотел бы такое услышать.

– Ерунда. Мне кажется, тебе хочется этим поделиться.

– Ты не будешь первым, кому я её рассказал, но да, ты прав. Хочется поделиться. Но история долгая.

Как раз из приоткрытого кухонного окна донёсся смех наших жён. После застолий они частенько пораньше укладывали детей и уединялись на кухне, попивая вино и болтая о чём-то своём, сестринском.

– А мы не спешим, – возразил я, кивнув головой в сторону источника звука.

Виктор усмехнулся и закурил вторую сигарету.

– Сам напросился.

– Да ладно тебе. К тому же ты прекрасный рассказчик. Я и письменно так мысли не могу изложить, как ты устно.

«Солнечное утро обещало необыкновенно жаркий день. Мы, двенадцатилетки, сидели на свежесколоченной, ещё не выкрашенной скамье. Она пахла смолой и древесиной. С помощью лупы мы выжигали на её некогда девственно-чистой поверхности самые похабные слова, какие только знали. Мишка, например, писал гадости про сестру, которые услышал от старших ребят. Скоро вандализм надоел, и мы стали усиленно соображать, чем занять долгий, едва начавшийся день.

К нашей удаче, показалась огромная женская фигура – излюбленного объекта травли и необъяснимой ненависти местных мальчишек. Никто точно не знал, сколько ей лет: одни говорили, что пятнадцать, другие уверяли, что все сорок. Но ни на пятнадцать, ни на сорок она не выглядела, даже в среднее значение между этими двумя верилось с трудом, как в любое другое. Говорили, что она умственно отсталая, больная. Ни взрослых, ни, тем более, нас, детей, это нисколько не интересовало, и её запросто окрестили «идиоткой».

Она жила с матерью и сестрой в частном доме, что располагался выше нашего двора, через дорогу. Она нечасто выбиралась из дома, но путь в город и обратно лежал через наш двор, и каждый раз ей приходилось проходить мимо улюлюкающей и дразнящейся детворы. Про мать и сестру мы мало что знали. Мать её была старухой и очень редко показывалась на улице; мы боялись её до ужаса и считали по меньшей мере ведьмой. Ходили слухи, что она зарубила мужа топором. По другой версии, она его живьём скормила свиньям, которых для такого случая три дня морила голодом. Сестру я видел лишь один раз: длинная и худая, какая-то вся истончённая, она напоминала скорее привидение, чем человека.

В общем, звали её Василисой. Внешняя противоположность сестре – низкая и очень толстая. Она ходила в одном и том же, но всегда чистом и отглаженном лёгком сарафане бледно-голубого цвета с синими цветочками. Короткую мальчишескую стрижку прикрывала панамка, из-под которой выглядывали бледно-голубые, под цвет платья, глаза. На плоском, румяном и пухлом, как у младенца, лице, бугорком возвышался маленький вздёрнутый нос.

Мы насобирали мелких камешков, что валялись под ногами, и с нетерпением ждали, когда она подойдёт ближе. В таких случаях Василиса старалась казаться больше. Расставляла руги и ноги шире, набирала в лёгкие воздух. И без того полные щёки раздувались. Точно рыба-фугу.

– Эй, ненормальная! – первым крикнул Денис.

Василиса не обратила внимание и продолжила идти, пытаясь выглядеть устрашающе.

– Эй, идиотка! Чего молчишь? – вступил я.

Ко всему прочему, у неё имелся дефект речи, и слова давались ей с трудом. Мы всего пару раз слышали, как она говорила. Егор первым бросил в Василису камешек, мы последовали его примеру и обрушили на неё всю мощь артиллерии, швыряя с двух рук и даже горстями. Несчастная спрятала голову за авоськой и, насколько могла, прибавила шаг. Мы же закончили и, довольные собой, от души хохотали. Когда она подошла вплотную к лавочке, мы разбежались, продолжая смеяться. Она замахнулась на Мишку сумкой, но, как обычно, не ударила. Никогда не била, хотя могла.

Мы шли за ней то обгоняя, то нарочно отставая; кидали камни ей под ноги, насмотревшись боевиков и вестернов, где персонажи метко обстреливали землю перед противниками, заставляя «танцевать». Перед дорогой, сразу за которой стоял её дом, она остановилась и обернулась, уперев пухлые руки в бока и грозно на нас воззрившись. Мы, в свою очередь, тоже остановились, немного растерявшись. Но не растерялся Денис: он поднял с земли пустую бутылку из-под лимонада и метров с тридцати запустил в Василису. Снаряд угодил в рядом стоящее дерево и разлетелся на мелкие осколки. Один из них попал Василисе в лоб и рассёк кожу; по лицу потекла тонкая струйка крови. В ответ Василиса лишь с укором посмотрела на нас, покачала головой и, приложив указательный и средний палец левой руки на те же пальцы правой, поднесла к лицу, показывая решётку – мол, вам тюрьма светит. Мы колебались, не зная, как правильно реагировать – стыдиться и каяться, или радоваться находчивости Дениса и смеяться нелепому жесту Васьки. Мы выбрали второе.

– Ещё пива? – спросил Виктор, заметив, что я допил свою бутылку.

– Не откажусь.

Свояк сходил в дом и вернулся, протянув мне ледяное пиво. Он подбросил ещё дров в костёр, и пламя разгорелось с новой силой, обдав меня волной приятного тепла. Виктор продолжил рассказывать, как будто читая давно написанный текст.

Весь тот день и несколько следующих мы думали, что Васька наверняка нажаловалась и ждали, что вот-вот за нами приедут на милицейском УАЗике и заберут в отделение. Или, того хуже, её старуха-мать порубит нас топором на мелкие кусочки и скормит своим жадным до человечины боровам. Однако ничего не произошло, и мы, утвердившись в безнаказанности, стали размышлять, как бы ещё поиздеваться над Василисой.

Как-то вечером мы сидели перед костром в лесу неподалёку от дома и не собирались расходиться, несмотря на то, что уже почти стемнело. После того, как мой отец нас бросил, мать устроилась на вторую работу – вечернюю, так что я мог хоть до утра гулять. Родители Дениса пили круглые сутки и вообще нечасто вспоминали, что у них есть сын. Мишка жил с бабушкой – она тянула на себе его и сестру – и всегда гулял, сколько хотел. Кем были родители Егора я не припомню.

Мишка рассказывал, что сегодня одноклассник сестры, который по ней давно «сохнет», пытался подарить ей огромного плюшевого медведя, но та обругала его последними словами и велела отнести игрушку на помойку. У несчастного романтика вряд ли были шансы, ведь девушка в свои пятнадцать выглядела не по годам зрелой и часто проводила время в кампании взрослых мужиков.

– И что, медведь ещё на помойке? – спросил я, задумавшись.

– Не знаю, сходи проверь, – ответил Мишка, не понимая, почему меня заинтересовала какая-то плюшевая игрушка.

– Вы слышали, что сегодня у Васьки день рождения? – продолжал я.

Я предложил найти этого медведя, извалять в грязи или ещё в чём и притащить его к дому Василисы как «подарок» на день рождения. Даже если родилась она не сегодня, какая разница? Проверить всё равно нельзя. Не ахти какой план, но ребята согласились – других занятий не предвиделось.

Вот уже мы брезгливо тащили найденного на помойке медведя. Он дождался нас, перепачканный какой-то дрянью, так что валять в грязи его не пришлось. Едва мы вышли к дороге, как увидели мать и сестру Василисы – они заперли калитку и направились в противоположную от нас сторону. Обрадованные такой удачей, мы условились забраться в огород и подкинуть медведя под окно дома, может даже забросить внутрь. Мы обошли участок сзади и перелезли через забор.

Стоит сказать, что дом Василисы был предметом моей зависти. Не знаю, нравился ли он Мишке, Егору и Денису, но мне – очень. Всегда ярко выкрашенный, с цветастой резьбой и узорами, рисунками на ставнях и фундаменте, он выглядел словно теремок со страниц народной сказки. Тогда мне тоже хотелось в таком жить.

Мы немного подкрепились малиной и чёрной смородиной, что росли в огороде. А затем стали звонить и тарабанить в дверь, рассудив, что если мать и сестра ушли без Васьки, то ей находиться больше негде, кроме как дома. Неподалёку от крыльца стояла собачья будка, но либо собаки в ней не было, либо ей было всё равно, кто шляется у неё под носом. Денис говорил, что слышал из будки какое-то ворчание, но проверять мы поостереглись.

Скоро за дверью раздались шаркающие звуки, и мы услышали голос Василисы. С трудом выговаривая слова, она сообщила, что вызвала милицию, и они скоро приедут. Мы переглянулись и улыбки сошли с наших лиц. А что, если не врёт? От отделения ехать минут пять от силы. Не помню, кто именно сказал роковое «поджигай», но вскоре зачиркали спичечные головки, запахло серой, и плюшевый медведь загорелся. Мы помчались на заднюю часть двора вместе с горящей игрушкой, я на бегу подобрал камень и что было сил бросил в одно из окон дома. Стекло со звоном и грохотом разлетелось, и тут же Егор зашвырнул пылающего медведя в комнату, прокричав:

– С днём рождения, идиотка!

Мы прыснули со смеха, и, довольные собой, рванули прочь со всех ног, не останавливаясь и не оглядываясь до тех пор, пока не добежали до любимой лавочки с выжженными под лупой посланиями. Вскоре ночную тишину прервал вой сирен, а по дороге промчались две пожарные машины. Почуяв неладное, мы договорились, что ни в какую не сознаемся, что были во дворе Василисы. И вообще мы ничего не знаем. На том и разошлись по домам.

Следующим утром весь город говорил о сгоревшем доме и погибшей в огне Василисе – она просто не смогла выбраться. Телефона, кстати, в доме не имелось – выходит, выдумала, чтобы нас прогнать. По слухам, в милиции также рассматривали версию поджога, но свидетелей не нашлось, как и доказательств, что это был именно поджог. А, может, не очень-то и искали. В общем, никто ничего не узнал.

– Охренеть, – только и мог сказать я.

Виктор понимающе кивнул.

– Я пытался предупредить. Мне продолжать?

– Давай, – произнёс я, сглотнув.

После ночного происшествия мы перестали общаться, сторонясь и избегая друг друга. Былая дружба сошла на нет. Через пару месяцев мы с матерью переехали на другой конец города, Денис примерно в то же время вроде как попал в детский дом, потому что алкоголиков-родителей лишили прав.

С тех пор я стал налегать на учёбу и окончил школу с золотой медалью. Переехал в большой город, получил высшее образование. Устроился на хорошую работу, женился. Связи с земляками не терял, и до меня доходили сведения о Мишке, Денисе и Егоре. Кончили все одинаково плохо. Первый, имея погашенную судимость и низшую категорию годности по здоровью, отправился служить то ли в Стройбат, то ли в Желдорбат, где был до смерти забит дедами, не дотянув месяц до посвящения в черпаки. О Денисе говорят, что сразу после детдома сел в тюрьму, вышел и снова сел. Во время второй ходки умер от туберкулёза. Егор, незадолго до смерти, пытался связаться со мной, но я его проигнорировал. А потом его зарезали в пьяной драке.

Наслаждаясь комфортной, счастливой жизнью, я задавал себе один вопрос: когда настанет моя очередь отвечать за содеянное? Когда Кристина забеременела, и врачи, после пренатального обследования сказали о том, что ребёнок, скорее всего, родится с синдромом Дауна, я решил, что это и есть моё наказание. Кристина твёрдо решила, что каким бы не родился наш ребёнок, она его не бросит. Я её поддержал.

И вот я смотрел в голубые глаза своей дочери, на плоское лицо и маленький вздёрнутый носик, – и видел в ней воплощение той Василисы, в смерти которой виновен наравне с Денисом, Егором и Мишкой. Вот только их уже нет. А я продолжал жить и сходил с ума. Каждый звук, что издавала дочь, каждое её движение, каждый жест – всё напоминало мне о ней. Тяжелее всего было выдержать долгий взгляд ребёнка, который она часто останавливала на мне. В её голубых глазах мне читалось что-то вроде: ну вот, Витька, набедокурил, а теперь время отвечать.

Наконец, я принял спонтанное, трусливое решение сбежать подальше от собственной дочери и жены. В тот день Василиса впервые заговорила, к неописуемой радости своей матери и моему абсолютному ужасу, который и сподвиг меня устраниться, на ходу выдумав повод. Я был уверен, что моя маленькая дочь говорит голосом погибшей много лет назад женщины. Всё произошло очень быстро, и я даже не удосужился как следует собраться: бежать, скорее бежать. Сделал вид, что читаю сообщение от директора с просьбой срочно позвонить, затем ухожу в другую комнату, где якобы разговариваю с ним, получаю приказ немедленно собираться и выезжать в командировку. Срочно. Тебя ждут. Прямо сейчас. Не показалось ли Кристине, что я разыгрываю театральную постановку? По долгу службы мне нередко приходилось разъезжать по всей стране, так что она хоть и удивилась столь внезапному вызову, но отнеслась с пониманием. Я же считал, что домой больше не вернусь.

Железнодорожный вокзал, на который я примчался с полупустой дорожной сумкой, кишел людьми и жил своей суетливой жизнью. До меня ему никакого дела. И с чего бы? Всего лишь один из многих тысяч, считающий себя центром мироздания, а свои проблемы и невзгоды – исключительными хитросплетениями неповторимой и тяжёлой судьбы. Я смешался с толпой и чуточку отлегло.

Я отстоял бесконечную очередь к кассе дальнего следования, купил плацкартный билет куда подальше, и отправился на платформу – искать свой поезд. Посадка началась, на перроне у вагонов суетились пассажиры, проводники проверяли билеты, туда-сюда сновали тележки носильщиков. Какая-то старуха проехала по моей ноге колесом чемодана. Боль была такая, будто в чемодане этом сосредоточилась вся тяжесть земли.

Наконец пассажиры расположились на своих местах, и состав пополз прочь из вокзала. Я представил, как однажды вот так же в поезд сел мой отец, чтобы навсегда уехать прочь. В тот день мама надолго заперлась в комнате, а, когда вышла готовить ужин, прямо сказала, что отец нас бросил и вряд ли вернётся. Тогда я дал себе слово, что никогда не оставлю свою будущую жену и ребёнка – слово, которое сейчас нарушаю. Какая чёрная ирония!

Я получил постельное бельё и почти сразу лёг спать, мгновенно заснув. Проснулся ночью, когда поезд стоял на остановке, и почувствовал необъяснимую тревогу. Я прошёлся по вагону и никого не увидел; матрацы, скатанные в рулеты, лежали на верхних полках.

Тогда я вышел на пустой перрон, освещённый болезненным светом мигающих фонарей. Я немного постоял и уже собирался вернуться в вагон и перейти в следующий, чтобы найти хоть кого-нибудь и убедиться в том, что всё в порядке, как заметил неподалёку шарообразную женскую фигуру, одетую не по погоде: бледно-голубое платье, панамка… Что ж, я знал, что рано или поздно её увижу. Она просто стояла и смотрела на меня, уперев пухлые руки в бока.

Затем она махнула рукой, как бы говоря «следуй за мной», развернулась и пошла к зарослям густого кустарника, до которых почти не доходил свет от ближайшего фонаря. Не думая, я отправился за ней. Мне казалось, что она шла очень медленно, но я, даже переходя на бег, не мог её догнать. Мы шли путанной извилистой тропинкой, по лицу хлестали тонкие гибкие ветки и остроконечные листья. Я споткнулся об корень дерева, выступающий из земли, и упал. Тут же меня ослепила мощная вспышка света, и глаза наполнились белым маревом…

Когда глаза стали различать что-то кроме блестяще-белого полотна, я понял, что свет исходил от необыкновенно яркого солнца. Оно застыло на лазурном небе и пекло что было сил. Передо мной стояла та самая свежесколоченная лавочка, пахнущая древесиной и смолой. На ней лежал голый старик, в котором я узнал своего отца. Егор, Мишка и Денис лупами выжигали на его теле похабные слова. Старик бубнил что-что вроде:

– Если бы я мог исправить, то никогда бы не бросил семью… Если бы я мог исправить, то никогда бы не бросил семью… Если бы я мог исправить, то никогда бы не бросил семью…

Массивная фигура заслонила солнце – передо мной возникла Василиса. Она шевелила губами и, с трудом выдавливая слова, говорила:

– Она не я… Она не я… Я уме – рла… Давно уме – рла…

Она вытянула руку в сторону и указала на свою могилу. На отпечатанном цветном снимке, заключённом в каменном надгробии, Василиса весело улыбалась. Улыбка, которой я никогда не видел. По щекам потекли слёзы, и я вспомнил свою дочь. Дочь, которую поклялся никогда не бросать. Огромная фигура Василисы растворилась в воздухе, и в глаза снова ударил столп света.

Когда я смог открыть глаза, увидел склонившегося надо мной человека – он пытался привести меня в чувство.

– Как вы? – спросил он.

– Где я?

– На станции.

Я поднялся и уже сам вспомнил, где нахожусь и как сюда попал.

– Вы упали и на пару минут отключились.

– На пару минут?

– Ну да. Я обходчик, решил тут на лавочке отдохнуть. Смотрю, кто-то бежит. Фонарь включил, вы тут же и упали. Вы из поезда?

– Ага.

– Тогда поспешите, скоро отходит.

Я поблагодарил неравнодушного человека и рванул к составу. Удалился от поезда я совсем недалеко – метров на двести. Проводница ходила вперёд-назад у вагона и посматривала на часы, явно нервничая. Завидев меня, она закричала:

– Вы где шляетесь? Поезд отправляется! Только вас ждём!

– Извините, я дальше не поеду. Только вещи заберу!

– Бегом!

Я вскочил в вагон, забрал сумку и выбежал на перрон. Проводница сразу закрыла за мной дверь, осыпая всевозможными ругательствами, и вскоре поезд тронулся. Спустя сутки я уже был дома и с порога вручил дочке Василисе мягкую игрушку-жирафа, которой она очень обрадовалась.

С тех пор, когда я смотрю на своего ребёнка, вижу девочку Василису – активного, любознательного, и очень доброго человечка. Да, перед другой Василисой я виноват, и мне хотелось бы верить, что она меня простила, и именно она подтолкнула меня изменить решение и вернуться. Всё, что я могу сделать, и что я должен сделать – подарить всю любовь и заботу, на какую только способен, своему ребёнку».

– Ну вот и вся история, – подытожил Виктор.

Последние полешки догорали в костре, пиво закончилось. Его рассказ произвёл на меня сильное впечатление, и я не знал, что и сказать. Благо и не пришлось. Открылась дверь и на улицу вышла Кристина.

– Ну вы долго собрались тут сидеть?

– Идём, – ответил Виктор.

– Спать хочется, – сказал я, зевая.

– Да, пора, – согласился свояк.

Ночью я проснулся от жажды и направился на кухню выпить воды. Сердце начинало ныть, едва я вспоминал о том, что случилось с несчастной безобидной женщиной. Сложно представить, как Виктор живёт с этим всю жизнь, но мне казалось, что он искупил свою вину. Проходя мимо приоткрытой двери в комнату, где спала Василиса, я на миг остановился и посмотрел на ребёнка: она мирно спала, сжимая в объятиях игрушечного жирафа. Моих губ коснулась лёгкая улыбка, и я вернулся в спальню, обняв мягкую, тёплую жену.

История появления первых лечебных заведений&nbsp

До середины XVII века на Руси о здоровье народа полагалось думать лишь самому народу. Государство и церковь стояли в стороне.

Перемены начались, когда лучшие люди Московии стали задумываться о необходимости интеграции европейских научных знаний.

МОСЛЕНТА вспомнила, как появились в столице первые настоящие больницы.

Первые благотворители

Ситуация с лечением народа в Москве была действительно плачевной. Единственный Аптекарский приказ, созданный только при Борисе Годунове, ведал лечением царской семьи и, при случае, армейской медициной, лечение же простолюдинов в его функции не входило. При некоторых монастырях существовали богадельни, но это, скорее, были не больницы, а хосписы. О научном подходе к лечению там речь не шла, все ограничивалось минимальным уходом и молитвой за упокой души — книжная мудрость, присущая монастырям Киевской Руси, растворилась во мраке средневековья.

Но в XVII веке в столицу зачастили образованные богословы из Речи Посполитой (в основном из Украины и Беларуси), а с ними понемногу стали возникать неведомые ранее общественные институты, в том числе и первые больницы. Поначалу инициатива исходила «снизу», но в петровское время власть подхватила ее.

Первый известный нам настоящий госпиталь появился в Москве благодаря стараниям удивительного человека, окольничего царя Алексея Михайловича Федора Ртищева. Заведение, которое открылось около 1653 года и располагалось в доме самого Ртищева, функционировало за его счет и могло принять несколько десятков больных. Просуществовало оно более полувека, потом здание сгорело.

Потомки знаменитого мецената и мыслителя не горели желанием продолжать его начинание, но в дело вмешался царь Петр. По его указанию госпиталь отстроили и назвали «Больница Федора Ртищева» в память о «милостивом муже», как называли его современники. К сожалению, больница эта просто постепенно угасла, материальных следов ее не сохранилось.

Следующая яркая благотворительная инициатива была связана с именем знаменитого дипломата петровской эпохи князя Бориса Ивановича Куракина. Он занимал пост русского посла в Париже и так вдохновился идеей отстроенного по приказу Людовика XIV Дома инвалидов, что по возвращении решил построить в Москве нечто похожее — «шпиталь (госпиталь) для призрения заслуженных воинов, не имевших средств к существованию».

К сожалению, князь вскоре умер в Париже, не успев реализовать свой замысел, но перед смертью он взял со своего сына Александра слово, что тот завершит его начинание. В 1731 году по ходатайству князя Куракина Анна Иоановна выделила земли в Басманной слободе, а через десять лет госпиталь принял первых постояльцев — увечных офицеров. На открытии лично присутствовала императрица Елизавета Петровна.

Каждому ветерану была выделена мебилированная комната, к столу подавали мясо и птицу в скоромные дни и рыбу в постные. Постояльцам полагалось вино каждый день и мед по праздникам. За домом был разбит сад для прогулок. К проживающим было всего два требования — ночевать в госпитале и посещать службы в храме.

Здание «Куракинской богадельни», позже переименованной в Странноприимный дом, не раз перестраивалось, но в целом пансион просуществовал до революции. Представители рода Куракиных по наследству передавали пост попечителя и обязанность заботиться о заведении. В сталинские же годы расположенная в середине комплекса церковь была снесена, само здание отдали под коммуналки. В 90-е здание по адресу Новая Басманная, дом 4 отреставрировали (правда, без церкви) и передали Дому национальностей.

Теперь перейдем к самым ранним больницам Москвы, которые существуют по сей день.

Лефортовский гошпиталь

Самым старым медицинским заведением непрерывно работающим в Москве по сей день является Главный военный госпиталь имени Бурденко. Более того, это еще и первое в стране полноценное медицинское учебное заведение. Сохранился указ Петра от 25 мая 1706 года адресованный московскому градоначальнику боярину Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину:

«…построить за Яузой-рекою против Немецкой слободы в пристойном месте гошпиталь для лечения болящих людей. А у того лечения быть доктору Николаю Бидлоо, да двум лекарям… да из иноземцев и из русских, изо всяких чинов людей, набрать для аптекарской науки 50 человек…».

Можно сказать, что госпиталь был именной, поскольку связан он был с именем доктора Бидлоо. Сей незаурядный и разносторонне образованный человек происходил из Голландии, из рода потомственных лекарей, одновременно проявляя талант художественный и научный. Несколько его картин по сей день висят в галереях родного Амстердама, но, когда русский посол Андрей Матвеев стал искать для Петра личного врача, ему порекомендовали именно доктора Николаса. Жалование лейб-медику предложили такое, что он особенно не думал.

Несколько лет Бидлоо честно сопровождал царя и заботился о его здоровье, одновременно объясняя любознательному монарху тонкости лекарской профессии, но потом взмолился о пощаде:

«После приезда в Россию в 1702 году в качестве простого врача к Его Императорскому Величеству, Величайшая ему память, и после сопровождения Его везде в течение нескольких лет, в конце концов, в связи с моей неустроенностью и слабым здоровьем, я не мог сопровождать Его более. Его Величество, когда я попросил Его позволить мне вернуться домой, был настолько любезен ко мне, что приказал построить госпиталь рядом с Немецкой слободой, и здесь ухаживать за пациентами и обучать 50 студентов анатомии и хирургии».

С первого дня это был не только госпиталь, но и учебное медицинское учреждение. Первый набор в основном состоял из студентов Греко-Латинской академии, поскольку доктор Бидлоо настаивал на том, чтобы студенты знали латынь. Вскоре преподаватель академии отец Гедеон Грембецкий даже жаловался в Святейший Синод, обзывая Бидлоо «записующим что наилучших учеников в анатомическое учение без ректорского и префекторского ведома».

Выпускники новой Медико-хирургической школы стали первыми европейски образованными докторами, выученными в России, а честь именоваться учеником школы Бидлоо было лучшей рекомендацией для дальнейшего продвижения по службе:

«я лутчих из сих студентов Вашего Царского Величества освященной особе или лутчим господам рекомендовать не стыжуся, ибо они не токмо имеют знание одной или другой болезни, которая на теле приключается и к чину хирургии надлежит, но и генеральное искусство о всех болезнях от главы даже до ног … како их лечить … Взял я в разных городах 50 человек до науки …, из которых осталось 33, 6 умерло, 8 сбежали, 2 по указу взяты в школу, 1 за невоздержание отдан в солдаты».

Здание для госпиталя Бидлоо проектировал сам, он же лично разбил парк и ботанический аптекарский сад с целебными растениями. Через некоторое время деревянное здание пострадало при пожаре, и Бидлоо обратился к Петру за средствами для строительства нового каменного дома. Ответ был лаконичен: «Давать и строить!».

Новое здание тоже было построено по проекту самого Бидлоо. Оно не дошло до наших дней, но известно, что завершалось оно восьмигранным деревянным куполом, увенчанным резной золоченой статуей Милосердия. Помимо больничных палат и операционных, в нем был анатомический театр, палата алхимика, аптека, покои для студентов, ученические комнаты и даже настоящий театр, где силами докторов и студентов ставились назидательные спектакли. Страсть к искусству у знаменитого врача была неискоренима.

До самой смерти доктор Бидлоо был верен своему детищу и старался всячески развивать его. Сам написал несколько учебников. Уже после смерти доктора, в 50-е годы, здание было перестроено и расширено по проекту князя Дмитрия Ухтомского, но вскоре и оно стало тесным.

При Павле I известный московский зодчий Иван Еготов (ученик великих Василия Баженова и Матвея Казакова) построил новое здание в классическом стиле, дожившее до нашего времени. Пожар 1812 года обошел его стороной. Впоследствии, конечно, предпринимались реконструкции и перестройки, но характерный облик главного корпуса со сдвоенными колоннами и античным портиком на высоком стилобате сохранился.

Лефортовский госпиталь в разные годы именовался Генеральным сухопутным госпиталем, Военным госпиталем, Генеральным Императора Петра I военным госпиталем, Первым Московским коммунистическим госпиталем, Главным госпиталем РККА. Сейчас это Главный военный клинический госпиталь имени академика Н. Бурденко — старейшее учебное и лечебное заведение страны.

Последнее творение Матвея Казакова

Следующей вехой в медицинской истории Москвы стало открытие первой государственной общедоступной больницы, ведь Лефортовский госпиталь к этому времени уже именовавшийся Генеральным сухопутным и имел ярко выраженную военную направленность.

Связана эта история с заговором, переворотом, страхом и счастливым избавлением, случившимся с Екатериной II в роковом и судьбоносном 1762 году. В начале года умерла императрица Елизавета и на престол вступил Петр III. Прошло полгода, и Екатерина возглавила заговор гвардейских офицеров, сместив незадачливого мужа и взяв власть в свои руки. Это случилось в конце июня.

В начале осени Екатерина с сыном Павлом выехала в Москву на коронацию. Стоит отметить, что на тот момент законности ее притязаниям на императорскую корону придавало именно то, что она мать наследника, а не жена свергнутого ей же Петра. По приезду в Первопрестольную маленький Павел тяжело заболел, а это делало положение будущей императрицы весьма шатким.

К счастью, московские медики сумели быстро поставить наследника на ноги, после чего коронация прошла спокойно. В ознаменование счастливого избавления была выпущена памятная медаль с надписью «Освобождаясь сам от болезней, о больных промышляет», а еще десятилетний наследник обратился (якобы) к маме с просьбой, чтобы в Москве была создана «свободная», то есть общедоступная больница:

«Просил Ее Императорское Величество любезный Ее Императорского Величества сын, цесаревич и великий князь Павел Петрович, чтобы Ее Императорское Величество позволили ему в Москве под его именем учредить свободную больницу, к чему и способное место избрано близ Данилова монастыря — загородный дом Ее Императорского Величества генерал-кригскомиссара и генерал-прокурора Глебова, на что Ее Императорское Величество всемилостивейше соизволяет, повелевая сенату, упомянутого генерал-прокурора Глебова вышеозначенный двор со всяким строением и с принадлежащею к нему землею, без всякого изъятия, что ему по купчей следует, приняв, отдать в полное ведомство и диспозицию Ее Императорского Величества тайному действительному советнику и любезного Ее Императорского Величества сына обер-гофмейстеру Панину». (Из указа императрицы Екатерины II)

Приобретать место для больницы не пришлось, на это сгодилось загородное имение Александра Глебова, обер-прокурора Синода и генерал-кригскомиссара, который на тот момент был должен казне больше 200 тысяч рублей. Скорее всего, эта сумма не была так уж неподъмна для Глебова, который слыл знатным казнокрадом. Но дело в том, что царедворец ранее был близок к Петру III, даже писал «Манифест о вольности дворянской», и теперь был рад загладить вину перед матушкой-императрицей, преподнеся подарок наследнику.

Возможно, в финансировании госпиталя Глебов тоже принимал участие, возможно, были и другие меценаты. Но официально считалось, что средства идут из личных накоплений малолетнего наследника, о чем говорилось в развешенных по городу объявлениях:

«Неимущи люди мужеска и женска пола, как лекарствами и призрением, так пищею, платьем, бельем и всем прочим содержанием довольствованы будут из собственной, отложенной от Его Высочества суммы, не требуя от них платежа ни за что, как в продолжение болезни их там, так и по излечении».

Павловская больница была официально открыта 14 сентября 1763 года и располагалась в нескольких деревянных корпусах. Однако в 1784 году главный больничный корпус сгорел, и тогда, снова благодаря вмешательству благородного и рыцарственного Павла Петровича, для больницы было построено большое каменное здание.

Поручено это было великому московскому зодчему Матвею Казакову, который к этому времени построил роскошные корпуса-дворцы для Ново-Екатерининской (на Страстном бульваре) и Голицынской (в начале Ленинского проспекта) больниц. Павловскую он решил в таком же палладианском стиле.

Некоторые исследователи считают, что изначально проект был поручен не Казакову, а его товарищу Василию Баженову, который был близок с Павлом и строил для него Михайловский дворец. Возможно это и так, зодчие не раз работали вместе. Точно, что руководил строительством именно Казаков, и это обернулось для него крупными неприятностями: некий смотритель Троянкин растратил казенные деньги, а вину за недосмотр переложили на архитектора.

Хотя без сомнения, Казаков не имел к этому никакого отношения, суд запретил ему впредь заниматься казенными строениями. Так что здание главного корпуса Павловской больницы, сохранившегося до наших дней, — это последнее архитектурное творение Матвея Федоровича Казакова.

После гибели Павла покровительство над больницей взяла вдовствующая императрица Мария Федоровна, а потом и его сыновья — императоры Александр и Николай. Одно время главным врачом больницы был знаменитый доктор Федор Гааз. Однако со временем статус первой гражданской лечебницы на время забылся, и Павловская больница стала обычным городским медицинским учреждением.

Сейчас она именуется городской клинической больницей номер 4, зато находится на названной в честь нее Павловской улицей. Редкая больница может похвастать чем-то подобным.