Отношение к декабристам

Миф о декабристах

Почему на протяжении 150 лет они оставались героями почти для всех слоев российского общества? Историк Ольга Эдельман составила хронологию отношения к декабристам: от окончания процесса над ними до развала СССР

Автор Ольга Эдельман

Дореволюционная Россия

Декабристы утверждаются в пантеоне главных героев русской истории

Даже когда декабристы жили в сибирской ссылке, многие — в том числе правительственные чиновники — относились к ним с глубоким уважением и даже восхищением. В европейской части России о них знали меньше, но Герцен и Огарев еще детьми знали о декабристах и считали их героями и мучениками свободы.

Такое же отношение окружало и вернувшихся из ссылки декабристов после амнистии 1856 года. Накануне великих реформ в обществе нарастали либе­ральные настроения и, следовательно, сочувствие идеям декабристов. К тому же в массовой литературе по-прежнему царил романтизм с его обостренным интересом к фигуре узника — мятежника, благородного страдальца, поплатившегося за свободолюбие, верность убеждениям, или же жертвы интриг и клеветы. Русская образованная публика 1850–60-х годов прекрасно знала и переведенного Жуковским «Шильонского узника» Байрона, и «Графа Монте-Кристо» Дюма (он к тому же был автором романа «Учитель фехтования», где речь шла о декабристах).

В пореформенной России цензура была смягчена, правительство объявило курс на гласность, и сразу же началась публикация декабристских мемуаров. То, что не могло пройти цензуру, публиковалось за границей, в первую очередь в герценовской вольной печати.

Титульный лист альманаха Александра Герцена и Николая Огарева «Полярная звезда». 1855 год © Wikimedia Commons

С 1863 года выходил журнал «Русский архив» Петра Бартенева, с 1870-го — журнал «Русская старина» Михаила Семев­ского. Бартенев по убеждениям был умеренным консерватором с нале­том славянофильства, Семевский был радикальнее и тяготел к либерально-народническим взглядам. Их бурная публикаторская деятельность, а также старания Евгения Якушкина, сына декабриста Ивана Якушкина, и других родственников и наследников декаб­ристов сыграли большую роль в соби­рании декабристских материалов. Более того — оставшихся декабристов (со времен восстания прошло почти полвека) активно побуждали к состав­лению новых записок и воспоминаний.

Тогда же декабристская тема вошла в русскую литературу, и характерно, что наиболее значительным посвящен­ным ей произведением стала поэма Некрасова «Русские женщины» — чистейшая апология жертвенного подвига любви и верности.

Восхищение декабристами стало своего рода общественным консенсусом, на этом сходились представители большинства появившихся во второй половине XIX века политических течений, кроме крайне правых. Все, от умерен­ных либералов до народовольцев, большевиков и эсеров, готовы были считать декабристов своими предшественниками, зачислить их в свой символический багаж. Это было тем легче, что в эпоху декабристских обществ оппозиционная мысль еще не делилась на разные направления, проявившиеся позднее (западники, славянофилы, либералы, демократы, радикалы и т. д.).

Декабристы называли свои идеи «либеральными», но слово это в их эпоху наделялось иным значением, нежели то, которое оно приобрело позднее. Политический окрас декабристов по более поздней шкале определить невозможно, тем более что это движение объединяло людей различных взглядов. Тем проще было позднейшим партиям считать себя их наследни­ками. В том числе Ленину с его пресловутой схемой трех этапов освободи­тельного движения в России, где «декабристы разбудили Герцена». Мани­фест 17 октября 1905 года снял цензурные барьеры, а заодно открыл доступ к материалам декабристского следствия. В предреволюционные годы декабристы все прочнее утверждались в пантеоне главных героев русской истории.

Послереволюционные годы, 1917 — 1920-е

Годятся ли декабристы в предшественники большевикам?

Титульный лист очерка Дмитрия Мережковского «Первенцы свободы». 1917 год

Неудивительно, что едва произошла Февральская революция, как в Петро­граде вышла из печати книжка Дмит­рия Мережковского «Первенцы сво­боды. История восстания 14 декабря 1825 года» с посвящением «продолжа­телю дела декабристов А. Ф. Керен­скому». В Петрограде устраивали вечера памяти декабристов. Деятели Февраля всех направлений считали декабристов своими предшествен­никами, это вытекало из давних традиций демократической, либеральной, радикальной интеллигенции. После Октября отношение к декабристам было не столь очевидно.

В первые годы советской власти на идеологическом фронте царила неразбериха. Большевикам было нужно переписывать историю под себя, нужны были героические предшест­венники. Но было неясно, годятся ли декабристы в таковые, ведь они хоть и революционеры, но классово чуждые, дворяне и, хуже того — офицеры, а в годы после Гражданской войны офицер стойко ассоциировался с белогвардейцем (военно‑патриотическая риторика с возвеличиванием Суворова, Кутузова, Багратиона вернулась только во второй половине 1930-х годов).

Разнообразным левацким деятелям, стремившимся стать идеологами новой власти, декабристы казались недостаточно революционными и народными, в отличие, например, от народных бунтарей Емельяна Пугачева и Степана Разина. Цитата из Ленина про декабристов  «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но дело их не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен начал революционную агитацию» (В. И. Ленин. Памяти Герцена, 1912). в начале 1920-х решающим аргументом еще не служила. С декабристами так запутались, что одна из брошюр 20-х годов вышла с заголовком «Революционеры или предатели-дворяне?».

При этом писали и печатали про декабристов невероятно много. Историко‑революционная тематика была на подъеме, она служила легитимации новой власти. Был и вполне естественный интерес к недавнему прошлому, помноженный на энтузиазм исследователей, получивших возможность полного доступа к архивам и ощущающих спрос публики на результаты своих изысканий.

Барельефное изображение пяти казненных декабристов на марке из серии «100-летие восстания декабристов». 1925 год © stamps.ru

В 1925 году широко отмечали столетний юбилей восстания декабристов. Множество книг издавалось под эгидой Нарком­проса, Центрархива, Академии наук, выходили журналы «Красный архив», «Исторический архив». Разнообразные советские, профсоюзные издательства выпускали популярные брошюры для народа в массовых дешевых сериях. Печатались и академические труды крупных ученых, и написанные ими же брошюры для широкого читателя, и творения авторов, имена которых заслуженно забыты.

Декабристы органично вливались в образ героя-революционера, которому старались соответст­вовать вернувшиеся из ссылок радикалы всех мастей — они активно создавали вокруг себя ореол мучеников. Все они числили декабристов своими предшественниками и использовали их для легитимации и утверждения своих притязаний на статус героев, пострадавших за свободу. Действовало влиятельное Общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев, которое издавало книги и журнал «Каторга и ссылка».

Декабристы. Рисунок Сергея Чехонина для блюда Ленинградского фарфорового завода имени М. В. Ломоносова. СССР, 1925 год © Государственный Эрмитаж

Сталинская эпоха

Декабристы утверждаются в качестве предков большевиков

К началу 1930-х годов отношение советской власти к декабристам опреде­лилось и устоялось, как устоялось и представление власти о самой себе. Декабристы оказались прочно вписаны в пантеон героев-предшественников.

Советская власть нуждалась в героях из прошлого. Декабристы, несмотря на их классовую чуждость, оказывались наиболее подходящим примером, нейтральным и удобным во всех отношениях. Дело в том, что как раз с классово близкими возникали проблемы: это были или многочисленные враги большевиков, или официальные предшественники этих врагов (как народовольцы, от которых произошли эсеры). Набор приемлемых, удобных персонажей суживался до декабристов, Герцена и Огарева, петрашевцев, революционных демократов во главе с Чернышевским и собственно большевиков.

В сталинскую эпоху для историков декабристоведение (и еще пушкинистика) была той нишей, в которой сохранялась возможность исследований русского XIX века. В декабристоведение были привнесены элементы марксистских (в советском варианте) оценок. Надежным прикрытием стала служить ленинская схема трех этапов революционного движения  Ленин выделил этапы: дворянский, разночинский, пролетарский., где декабристам отводилась почетная роль героев первого, дворянского этапа.

В середине 20-х годов в советской науке прошла дискуссия, являлись ли декабристы революционерами или либералами. Подоплека состояла в том, что революционеров большевики считали положительными героями и своими предшественниками, а либералов — противниками, обслуживавшими интересы господствовавших классов. Разумеется, советской исторической науке удалось доказать революционный характер декабризма. Но исследователи перестали применять к ним часто употреблявшиеся в 20-х годах термины «заговор» и «бунт» и доказывали их неуместность, утверждая, что декабристы не заговорщики, они стремились не к политическому перевороту, а к более широким социальным преобразованиям. Термин «восстание декабристов» уступил место термину «движение декабристов».

Середина 20-х — начало 30-х годов были для декабристоведения периодом расцвета. Были написаны блистательные работы, до сих пор представляющие интерес. Можно смело рекомендовать сегодняшнему читателю труды П. Е. Щеголева, Б. Л. Модзалевского, С. Я. Штрайха, А. Е. Преснякова, С. Я. Гессена, Б. Е. Сыроечковского, М. К. Азадовского, С. Н. Чернова и многих других — в частности, яркие работы молодой М. В. Нечкиной.

В те годы сложился канон трактовки декабристов советской историографией. Он включал утверждения об их революционности, о подготовке военного восстания, о сравнительно большей прогрессивности Пестеля, выделявшегося на фоне своих сподвижников. Конечно же, желательно было видеть декабристов атеистами или хотя бы умалчивать об их религиозности. Трактовка тяготела к апологетичности, проблемные темы исследователи обходили молчанием. Причиной тому было не только давление принятой догмы, но и искренняя любовь к декабристам, желание ими восхищаться.

С середины тридцатых годов активность декабристских публикаций стала падать, а выходившие книги относились преимущественно к жанру нарочито сухих академических публикаций. В сороковые годы декабристская литература вообще практически прекратилась из-за войны. Немного ее выходило и в 1950–60-х годах: у хрущевской оттепели были другие герои.

1970–80-е годы: официоз и диссиденты

Чем декабристы устраивали и власть, и диссидентов?

Почтовая марка «150-летие восстания декабристов». 1975 год Использована картина Дмитрия Кардовского «Декабристы на Сенатской площади», 1927 год. © РИА «Новости»

Следующий всплеск интереса широкой публики к декабристам приходится на 1970–80-е годы. На этот раз его подпитывали заново востребованная в хрущевское время революционная романтика, официальная пропаганда, утверждавшая, что советская власть воплотила в жизнь мечты всех героев‑революционеров, а также готовность «перешедшей на антисоветские позиции» интеллигенции видеть в декабристах своих предшественников, а в самодержавии — параллели с советским режимом. В очередной раз декабристы оказались парадоксальной точкой консенсуса.

Декабристы. Репродукция гравюры Виктора Пензина. 1980 год © РИА «Новости»

Для интеллигенции на первый план выступила проблема свободной личности, противостоящей тираническому режиму, с насущными вопросами нравственно-этического свойства. Они были сформулированы Натаном Эйдельманом как дилемма о «подвиге ожидания и подвиге нетерпения», то есть выбор между революцией, чреватой кровью и новой диктатурой, и медленным эволюционным развитием, обрекающим ныне живущих терпеть имеющееся положение. Из всего отечественного революционного пантеона наиболее симпатичными, близкими, морально безупречными были декабристы и Герцен. Они служили нравственным мерилом, тем святым в отечественной истории, чему можно было поклоняться открыто, лукаво пользуясь совпадением с официальной системой ценностей. Показательно, что в 1960–70-е годы декабристы вернулись в актуальную художественную литературу, причем наиболее востребованы были стихи, где размышление о декабристах переплеталось с поиском собственного жизненного выбора (Д. Самойлов, Н. Коржавин, Б. Окуджава, Ю. Ким, А. Галич).

Мемориальная доска на обелиске в Петропавловской крепости, установленном в 1975 году © Mark A. Wilson (Department of Geology, The College of Wooster) / Wikimedia Commons

В научном отношении эти годы оказались плодотворными, дали ряд авторитетных авторов и блестящих работ. Празднование 150-летнего юбилея восстания декабристов в 1975 году способствовало публикациям как научной, так и популярной литературы. Было издано огромное количество краеведческих книг о декабристах — ярославцах, пензенцах, смолянах, о декабристах на Украине, в Грузии, Армении, в Молдавии и Казахстане. Особенно важны они были для петербургской легенды и для Сибири. Популярность темы привела к появлению массы не только превосходной, но также и слащавой, сентиментальной, откровенно дурновкусной литературы. Увлечение декабристами выходило далеко за круги диссидентствующей интеллигенции. Очень притяга­тельным и волнующим на шестом десятилетии советской власти оказался образ дворянина и царского офицера. Декабристы, герои 1812 года, писатели и поэты стали ярчайшим романтическим образом позднесоветского времени. Откликнулось и кино, о декабристах был снят фильм «Звезда пленительного счастья». К тому же книги про декабристок и их «подвиг любви бескорыстной» восполнили потребность публики в любовных романах. Сложился образ декабристов, в котором главным было то, что они офицеры и герои, с флером гусарства, умевшие хранить верную дружбу, чувство собственного достоинства и свободу суждений, поэты и мыслители, задававшие себе те же вопросы, какими терзались их потомки полтора века спустя. Главным героем эпохи с талантли­вой подачи Эйдельмана стал гусар, независимый остроумец Михаил Лунин. 

«14-е декабря 1825» Ф. Тютчев

Вас развратило Самовластье,
И меч его вас поразил, –
И в неподкупном беспристрастье
Сей приговор Закон скрепил.
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена –
И ваша память для потомства,
Как труп в земле, схоронена.

О жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, может быть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить!
Едва, дымясь, она сверкнула
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула –
И не осталось и следов.

Анализ стихотворения Тютчева «14-е декабря 1825»

Поэтический отклик на декабрьское восстание появился в 1826 г., однако впервые был опубликован спустя 55 лет после написания. Являясь образцом гражданской лирики, стихотворение отражает политические убеждения автора. Монархия и православие, по мнению Тютчева, – основа российской государственности, гарант ее развития и процветания. Поэт считал революцию порождением западной традиции, губительной для Отечества. Под влиянием иноземных идей в худшую сторону меняется и личность отдельного человека: он может не выдержать искушения и поставить свое мнение выше закона и исторических традиций. С подобной трансформацией связана категория самовластья, толкуемого как сочетание властолюбия и гордыни. Тютчевская трактовка самовластья не имеет отношения к характеристике русской монархии.

Произведение написано в форме обращения, адресатами которого становятся декабристы. Герой заявляет, что лирическое «вы» «развратило» безоглядное стремление к власти, подкрепленное дерзостью и самоуверенностью. Утверждается справедливость беспристрастного приговора, под впечатлением которого создан стихотворный текст.

Решение, явленное законом, поддерживает народ. Лирический субъект отказывает адресату в праве на историческую память: он прогнозирует скорое забвение, сравнивая воспоминания о восстании на Сенатской площади с «трупом», навсегда схороненным в земле.

В начале второго восьмистишия возникает формула «жертвы мысли безрассудной», которая трактует мятежников как людей, пострадавших от собственных заблуждений. Тем же смыслом наделен образ меча, размещенный в зачине: герои наказаны за неоправданные апломб и высокомерие.

В финале появляется развернутая метафора, в иносказательной форме представляющая бессмысленность противоборства оппозиционеров и государственной системы. Последнюю символизируют образы с семантикой бессмертия, обжигающего холода и величия. Исход противостояния фантастического ледяного великана и «крови скудной» революционеров предрешен. Жертва напрасна: следы бесплодных попыток побежденной стороны стираются одним выдохом холодного колосса.

«Гений самовластный» Наполеона из одноименного тютчевского стихотворения имеет общие черты с образами декабристов. Автор именует французского императора «сыном Революции»: он был наделен вдохновением и «буйством дерзновенным», но лишен «божьего пламени» истинной веры.

Восстание декабристов

ВОССТАНИЕ

…Наконец настало роковое 14-е декабря — число замечательное: оно вычеканено на медалях, с какими распущены депутаты народного собрания для составления законов в 1767 году при Екатерине II.

Это было сумрачное декабрьское петербургское утро, с 8° мороза. До девяти часов весь правительствующий Сенат был уже во дворце. Тут и во всех полках гвардии производилась присяга. Беспрестанно скакали гонцы во дворец с донесениями, где как шло дело. Казалось, все тихо. Некоторые таинственные лица показывались на Сенатской площади в приметном беспокойствии. Одному, знавшему о распоряжении общества и проходившему через площадь против Сената, встретился издатель «Сына Отечества» и «Северной Пчелы» г. Греч. К вопросу: «Что ж, будет ли что?» он присовокупил фразу отъявленного карбонария. Обстоятельство не важное, но оно характеризует застольных демагогов; он и Булгарин сделались усердными поносителями погибших за то, что их не компрометировали.

Вскоре после этой встречи часов в 10 на Гороховом проспекте вдруг раздался барабанный бой и часто повторяемое «ура!». Колонна Московского полка с знаменем, предводимая штабс-капитаном Щепиным-Ростовским и двумя Бестужевыми, вышла на Адмиралтейскую площадь и повернула к Сенату, где построилась в каре. Вскоре к ней быстро примкнул Гвардейский экипаж, увлеченный Арбузовым, и потом баталион лейб-гренадеров, приведенный адъютантом Пановым (Панов убедил лейб-гренадеров, после уже присяги, следовать за ним, сказав им, что «наши» не присягают и заняли дворец. Он действительно повел их ко дворцу, но, увидя, что на дворе уже лейб-егеря, примкнул к московцам) и поручиком Сутгофом. Сбежалось много простого народа и тотчас разобрали поленницу дров, которая стояла у заплота, окружающего постройки Исаакиевского собора. Адмиралтейский бульвар наполнился зрителями. Тотчас уже стало известно, что этот выход на площадь ознаменовался кровопролитием. Князь Щепин-Ростовский, любимый в Московском полку, хотя и не принадлежавший явно к обществу, но недовольный и знавший, что готовится восстание против великого князя Николая, успел внушить солдатам, что их обманывают, что они обязаны защищать присягу, принесенную Константину, и потому должны идти к Сенату.

Генералы Шеншин и Фредерикс и полковник Хвощинский хотели их переуверить и остановить. Он зарубил первых и ранил одного унтер-офицера и одного гренадера, хотевшего не дать знамя и тем увлечь солдат. По счастию, они остались живы.

Первою жертвою пал вскоре граф Милорадович, невредимый в стольких боях. Едва успели инсургенты построиться в каре, как показался скачущим из дворца в парных санях, стоя, в одном мундире и в голубой ленте. Слышно было с бульвара, как он, держась левою рукою за плечо кучера и показывая правою, приказывал ему: «Объезжай церковь и направо к казармам». Не прошло трех минут, как он вернулся верхом перед каре (Он взял первую лошадь, которая стояла у квартиры одного из конногвардейских офицеров оседланною) и стал убеждать солдат повиноваться и присягнуть новому императору.

Вдруг раздался выстрел, граф замотался, шляпа слетела с него, он припал к луке, и в таком положении лошадь донесла его до квартиры того офицера, кому принадлежала. Увещая солдат с самонадеянностью старого отца-командира, граф говорил, что сам охотно желал, чтобы Константин был императором. Можно было верить, что граф говорил искренно. Он был чрезмерно расточителен и всегда в долгу, несмотря на частые денежные награды от государя, а щедрость Константина была всем известна. Граф мог ожидать, что при нем заживет еще расточительнее, но что же делать, если он отказался; уверял их, что он сам видел новое отречение, и уговаривал поверить ему.

Один из членов тайного общества князь Оболенский, видя, что такая речь может подействовать, выйдя из каре, убеждал графа отъехать прочь, иначе угрожал опасностию. Заметя, что граф не обращает на него внимания, он нанес ему штыком легкую рану в бок. В это время граф сделал вольт-фас, а Каховский выпустил в него из пистолета роковую пулю, накануне вылитую (Известна была всей армии поговорка графа: «Бог мой! на меня пуля не вылита!», — которую он всегда повторял, когда предостерегали от опасности в сражениях или удивлялись в салонах, что не был ни разу ранен.). Когда у казармы сняли его с лошади и внесли в упомянутую квартиру офицера, он имел последнее утешение прочитать собственноручную записку нового своего государя с изъявлением сожаления — и в 4 часу дня его уже не существовало.

Тут выразилась вполне важность восстания, которою ноги инсургентов, так сказать, приковались к занимаемому ими месту. Не имея сил идти вперед, они увидели, что нет уже спасения назади. Жребий был брошен. Диктатор к ним не явился. В каре было разногласие. Оставалось одно: стоять, обороняться и ждать развязки от судьбы. Они это сделали.

Между тем по повелениям нового императора мгновенно собрались колонны верных войск ко дворцу. Государь, не взирая на уверения императрицы, ни на представления усердных предостерегателей, вышел сам, держа на руках 7-ми летнего наследника престола, и вверил его охранению преображенцев. Эта сцена произвела полный эффект: восторг в войсках и приятное, многообещающее изумление в столице. Государь сел потом на белого коня и выехал перед первый взвод, подвинул колонны от экзерциргауза до бульвара. Его величавое, хотя несколько мрачное, спокойствие обратило тогда же всеобщее внимание. В это время инсургенты минутно были польщены приближением Финляндского полка, симпатии которого еще доверяли. Полк этот шел по Исаакиевскому мосту. Его вели к прочим, присягнувшим, но командир 1-го взвода барон Розен, придя за половину моста, скомандовал стой! Полк весь остановился, и ничто уже до конца драмы сдвинуть его не могло. Та только часть, что не взошла на мост, перешла по льду на Английскую набережную и тут примкнула к войскам, обошедшим инсургентов со стороны Крюкова канала.

Вскоре, после того как государь выехал на Адмиралтейскую площадь, к нему подошел с военным респектом статный драгунский офицер, которого чело было под шляпою повязано черным платком (Это был Якубович, приехавший с Кавказа, имевший дар слова и рассказами о геройских своих подвигах умевший заинтересовать петербургские салоны. Он не скрывал между либералами своего неудовольствия и ненависти личной к покойному государю и в 17-тидневный период члены тайн общ убеждены были, что при возможности «он себя покажет».), и после нескольких слов пошел в каре, но скоро возвратился ни с чем. Он вызвался уговорить бунтовщиков и получил один оскорбительный упрек. Тут же по повелению государя был арестован и понес общую участь осужденных. После его подъезжал к инсургентам генерал Воинов, в которого Вильгельм Кюхельбекер, поэт, издатель журнала «Мнемозина», бывший тогда в каре, сделал выстрел из пистолета и тем заставил его удалиться. К лейб-гренадерам явился полк Стюрлер, и тот же Каховский ранил его из пистолета. Наконец подъезжал сам вел кн Михаил — и тоже без успеха. Ему отвечали, что хотят наконец царствования законов. И с этим поднятый на него пистолет рукою того же Кюхельбекера заставил его удалиться. Пистолет был уже и заряжен. После этой неудачи из временно устроенной в адмиралтейских зданиях Исаакиевской церкви вышел Серафим — митрополит в полном облачении, со крестом в преднесении хоругвей. Подошед к каре, он начал увещание. К нему вышел другой Кюхельбекер, брат того, который заставил удалиться вел князя Михаила Павловича. Моряк и лютеранин, он не знал высоких титлов нашего православного смирения и потому сказал просто, но с убеждением: «Отойдите, батюшка, не ваше дело вмешиваться в это дело». Митрополит обратил свое шествие к Адмиралтейству. Сперанский, смотревший на это из дворца, сказал с ним стоявшему обер-прокурору Краснокутскому: «И эта штука не удалась!». Краснокутский сам был членом тайного общества и после умер в изгнании (Над прахом его стоит мраморный памятник с скромною надписью: «Сестра страдальцу брату». Он погребен на Тобольском кладбище близь церкви). Обстоятельство это, сколь ни малозначащее, раскрывает, однако ж, тогдашнее расположение духа Сперанского. Оно и не могло быть инаково: с одной стороны, воспоминание претерпенного невинно, с другой — недоверие к будущему.

Когда таким образом совершился весь процесс укрощения мирными средствами, приступили к действию оружия. Генерал Орлов с полною неустрашимостью дважды пускался со своими конногвардейцами в атаку, но пелотонный огонь опрокидывал нападения. Не победя каре, он, однако ж, завоевал этим целое фиктивное графство.

Государь, передвигая медленно свои колонны, находился уже ближе середины Адмиралтейства. На северо-восточном углу Адмиралтейского бульвара появилась ultima ratio — орудия гвардейской артиллерии. Командующий ими генер Сухозанет подъехал к каре и кричал, чтобы положили ружья, иначе будет стрелять картечью. В него самого прицелились ружьем, но из каре послышался презрительно повелительный голос: «Не троньте этого…, он не стоит пули» (Эти слова были показаны после при допросах в комитете, с членами которого Сухозанет разделял уже честь носить ген-адъют аксельбант. Этого мало, он был после главным директором кадетских корпусов и президентом Военной академии. Впрочем, надо отдать справедливость: он лишился ноги в польскую кампанию.). Это, естественно, оскорбило его до чрезвычайности. Отскакав к батарее, он приказал сделать залп холостыми зарядами: не подействовало! Тогда засвистали картечи; тут все дрогнуло и рассыпалось в разные стороны, кроме павших. Можно было этим уже и ограничиться, но Сухозанет сделал еще несколько выстрелов вдоль узкого Галерного переулка и поперек Невы к Академии художеств, куда бежали более из толпы любопытных! Так обагрилось кровию и это восшествие на престол. В окраине царствования Александра стали вечными терминами ненаказанность допущенного гнусного злодеяния и беспощадная кара вынужденного благородного восстания — явного и с полным самоотвержением.

Войска были распущены. Исаакиевская и Петровская площади обставлены кадетами. Разложены были многие огни, при свете которых всю ночь убирали раненых и убитых и обмывали с площади пролитую кровь. Но со страниц неумолимой истории пятна этого рода невыводимы. Все делалось в тайне, и подлинное число лишившихся жизни и раненых осталось неизвестным. Молва, как обыкновенно, присвояла право на преувеличение. Тела бросали в проруби; утверждали, что многие утоплены полуживыми. В тот же вечер произведены арестования многих. Из первых взяты: Рылеев, кн. Оболенский и двое Бестужевых. Все они посажены в крепость. Большая часть в последующие дни арестованных приводимы были во дворец, иные даже с связанными руками, и лично представлены императору, что и подало повод Николаю Бестужеву (Ему удалось сначала скрыться и убежать в Кронштадт, где он некоторое время проживал на Толбухином маяке между преданными ему матросами) сказать впоследствии одному из дежурных генерал-адъютантов, что из дворца сделали съезжую.

Из воспоминаний участника восстания и одного из авторов «Манифеста к русскому народу» В.И.Штейнгеля

НИКОЛАЙ I — КОНСТАНТИНУ ПАВЛОВИЧУ

С.-Петербург, 17 декабря 1825 г.

<…> Пишу вам несколько строк, только чтобы сообщить добрые вести отсюда. После ужасного 14-го мы, по счастью, вернулись к обычному порядку; остается только некоторая тревога в народе, она, я надеюсь, рассеется по мере установления спокойствия, которое будет очевидным доказательством отсутствия всякой опасности. Наши аресты проходят очень успешно, и у нас в руках все главные герои этого дня, кроме одного. Я назначил особую комиссию для расследования дела <…> Впоследствии для суда я предполагаю отделить лиц, действовавших сознательно и предумышленно, от тех, кто действовал как бы в припадке безумия <…>

КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ — НИКОЛАЮ I

Варшава, 20 декабря 1825 г.

<…> Великий боже, что за события! Эта сволочь была недовольна, что имеет государем ангела, и составила заговор против него! Чего же им нужно? Это чудовищно, ужасно, покрывает всех, хотя бы и совершенно невинных, даже не помышлявших того, что произошло!..

Генерал Дибич сообщил мне все бумаги, и из них одна, которую я получил третьего дня, ужаснее всех других: это та, в которой о том, как Волконский призывал приступить к смене правления. И этот заговор длится уже 10 лет! как это случилось, что его не обнаружили тотчас или уже давно?

Агитклуб.ру

ЗАБЛУЖДЕНИЯ И ПРЕСТУПЛЕНИЯ НАШЕГО ВЕКА

Историк Н.М. Карамзин был сторонником просвещенного самодержавия. По его мнению, это исторически естественная для России форма правления. Не случайно именно такими словами он охарактеризовал правление Ивана Грозного: «Жизнь тирана есть бедствие для человечества, но его история всегда полезна для государей и народов: вселять омерзение ко злу есть вселять любовь к добродетели — и слава времени, когда вооруженный истиною дееписатель может, в правлении самодержавном, выставить на позор такого властителя, да не будет уже впредь ему подобных! Могилы бесчувственны; но живые страшатся вечного проклятия в Истории, которая, не исправляя злодеев, предупреждает иногда злодейства, всегда возможные, ибо страсти дикие свирепствуют и в веки гражданского образования, ведя уму безмолвствовать или рабским гласом оправдывать свои исступления».

Такие взгляды не могли быть восприняты противниками самодержавия и рабства — членами существовавших в то время тайных обществ, позднее названых декабристами. Причем со многими из лидеров движения Карамзин был близко знаком и подолгу жил в их домах. Сам Карамзин с горечью отмечал: «Многие из членов удостаивали меня своей ненависти или, по крайней мере, не любили; а я, кажется, не враг ни отечеству, ни человечеству». А оценивая события 14 декабря 1825 года, он сказал: «Заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века».

ДЕКАБРИСТ В ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ

Существовало ли особое бытовое поведение декабриста, отличающее его не только от реакционеров и «гасильников», но и от массы современных ему либеральных и образованных дворян? Изучение материалов эпохи позволяет ответить на этот вопрос положительно. Мы это и сами ощущаем непосредственным чутьем культурных преемников предшествующего исторического развития. Так, еще не вдаваясь в чтение комментариев, мы ощущаем Чацкого как декабриста. Однако Чацкий ведь не показан нам на заседании «секретнейшего союза» — мы видим его в бытовом окружении, в московском барском доме. Несколько фраз в монологах Чацкого, характеризующих его как врага рабства и невежества, конечно существенны для нашего толкования, но не менее важна его манера держать себя и говорить. Именно по поведению Чацкого в доме Фамусовых, по его отказу от определенного типа бытового поведения:

У покровителей зевать на потолок,
Явиться помолчать, пошаркать, пообедать,
Подставить стул, подать платок…

— он безошибочно определяется Фамусовым как «опасный человек». Многочисленные документы отражают различные стороны бытового поведения дворянского революционера и позволяют говорить о декабристе не только как о носителе той или иной политической программы, но и как об определенном культурно-историческом и психологическом типе.

При этом не следует забывать, что каждый человек в своем поведении реализует не одну какую-либо программу действия, а постоянно осуществляет выбор, актуализируя какую-либо одну стратегию из обширного набора возможностей. Каждый отдельный декабрист в своем реальном бытовом поведении отнюдь не всегда вел себя как декабрист — он мог действовать как дворянин, офицер (уже: гвардеец, гусар, штабной теоретик), аристократ, мужчина, русский, европеец, молодой человек и проч., и проч. Однако в этом сложном наборе возможностей существовало и некоторое специальное поведение, особый тип речей, действий и реакций, присущий именно члену тайного общества. Природа этого особого поведения нас и будет интересовать ближайшим образом…

Конечно, каждый из декабристов был живым человеком и в определенном смысле вел себя неповторимым образом: Рылеев в быту не похож на Пестеля, Орлов — на Н. Тургенева или Чаадаева. Такое соображение не может, однако, быть основанием для сомнений в правомерности постановки нашей задачи. Ведь то что поведение людей индивидуально, не отменяет законности изучения таких проблем, как «психология подростка» (или любого другого возраста), «психология женщины» (или мужчины) и — в конечном счете — «психология человека». Необходимо дополнить взгляд на историю как поле проявления разнообразных социальных, общеисторических закономерностей рассмотрением истории как результата деятельности людей. Без изучения историко-психологических механизмов человеческих поступков мы неизбежно будем оставаться во власти весьма схематичных представлений. Кроме того, именно то, что исторические закономерности реализуют себя не прямо, а через посредство психологических механизмов человека, само по себе есть важнейший механизм истории, поскольку избавляет ее от фатальной предсказуемости процессов, без чего весь исторический процесс был бы полностью избыточен.

Ю.М. Лотман. Декабрист в повседневной жизни. (Бытовое поведение как историко-психологическая категория). Литературное наследие декабристов. Л., 1975

ПУШКИН И ДЕКАБРИСТЫ

1825 и 1826 годы были вехой, рубежом, разделившим многие биографии на периоды до и после…

Это относится, конечно, не только к членам тайных обществ и участникам восстания.

Уходила в прошлое определенная эпоха, люди, стиль. Средний возраст осужденных Верховным уголовным судом в июле 1826 года составлял двадцать семь лет: «средний год рождения» декабриста — 1799-й. (Рылеев — 1795, Бестужев-Рюмин — 1801, Пущин — 1798, Горбачевский — 1800…). Пушкинский возраст.

«Время надежд», — вспомнит Чаадаев о преддекабристских годах.

«Лицейские, ермоловцы, поэты», — определит Кюхельбекер целое поколение. Дворянское поколение, достигшее той высоты просвещения, с которой можно было разглядеть и возненавидеть рабство. Несколько тысяч молодых людей, свидетелей и участников таких всемирных событий, которых хватило бы, кажется, на несколько старинных, дедовских и прадедовских, столетий…

Чему, чему свидетели мы были…

Прежде чем появились великие писатели и одновременно с ними должен был появиться великий читатель.

Молодежь, сражавшаяся на полях России и Европы, лицеисты, южные вольнодумцы, издатели «Полярной звезды» и другие спутники главного героя книги — первые революционеры своими сочинениями, письмами, поступками, словами многообразно свидетельствуют о том особенном климате 1800-1820-х годов, который создавался ими сообща, в котором мог и должен был вырасти гений, чтобы своим дыханием этот климат еще более облагородить.

Без декабристов не было бы Пушкина. Говоря так, мы, понятно, подразумеваем огромное взаимное влияние.

Общие идеалы, общие враги, общая декабристско-пушкинская история, культура, литература, общественная мысль: поэтому так трудно изучать их порознь, и так не хватает работ (надеемся на будущее!), где тот мир будет рассмотрен в целом, как многообразное, живое, горячее единство.

Рожденные одной исторической почвой два столь своеобычных явления, как Пушкин и декабристы, не могли, однако, слиться, раствориться друг в друге. Притяжение и одновременно отталкивание — это, во-первых, признак родства: только близость, общность порождает некоторые важные конфликты, противоречия, которых и быть не может при большом удалении. Во-вторых, это признак зрелости, самостоятельности.

Привлекая новые и раздумывая над известными материалами о Пушкине и Пущине, Рылееве, Бестужеве, Горбачевском, автор пытался показать союз спорящих, несогласных в согласии, согласных в несогласии…

Пушкин своим гениальным талантом, поэтической интуицией «перемалывает», осваивает прошлое и настоящее России, Европы, человечества.

И внял я неба содроганье
И горний ангелов полет…

Поэт-мыслитель не только русского, но и всемирно-исторического ранга — в некоторых существенных отношениях Пушкин проницал глубже, шире, дальше декабристов. Можно сказать, что от восторженного отношения к революционным потрясениям он переходил к вдохновенному проникновению в смысл истории.

Сила протеста — и общественная инерция; «чести клич» — и сон «мирных народов»; обреченность геройского порыва — и другие, «пушкинские», пути исторического движения: все это возникает, присутствует, живет в «Некоторых исторических замечаниях» и трудах первой Михайловской осени, в собеседованиях с Пущиным и в «Андрее Шенье», в письмах 1825 года, «Пророке». Там мы находим важнейшие человеческие и исторические откровения, исполненное Пушкиным повеление, адресованное самому себе:

И виждь, и внемли…

Смелость, величие Пушкина не только в неприятии самодержавия и крепостничества, не только в верности погибшим и заточенным друзьям, но и в мужестве его мысли. Принято говорить об «ограниченности» Пушкина по отношению к декабристам. Да, по решимости, уверенности идти в открытый бунт, жертвуя собой, декабристы были впереди всех соотечественников. Первые революционеры поставили великую задачу, принесли себя в жертву и навсегда остались в истории русского освободительного движения. Однако Пушкин на своем пути увидел, почувствовал, понял больше… Он раньше декабристов как бы пережил то, что им потом предстояло пережить: пусть — в воображении, но ведь на то он и поэт, на то он и гениальный художник-мыслитель шекспировского, гомеровского масштаба, имевший право однажды сказать: «История народа принадлежит Поэту».

Н.Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы. Из истории взаимоотношений. М., 1979

вишневый пирожок, позавчера про них эссе писала. в общем, что я скажу. идея восстания, конечно, хорошая, но черезчур опрометчиво они поступили. и что странно, за отмену крепостного права и понижения срока службы выступали именно дворяне, хотя им от этого только хуже.
я вообще одобряю их, но побег Трубецкого это конечно ваще ужас. они изначально шли к поражению ведь! они выступали чисто группой дворян, не привлекая крестьян! к тому же, они не знали, что Николай уже присягнул на трон так сказать, и собственно ожидаемого междуцарствия, когда войска не служат государю, не было. то есть, все пошло на смарку!
еще глупо было то, что один из декабристов начал пальбу по полиции. ведь все могло решиться более благоприятным образом… а казнь? Муравьев-Апостол, Каховский и Рылеев вообще были приговорены к четвертованию, но чтобы их не посчитали великомученниками, Николай приказал их повесить. то есть, он боялся, что народ из вознесет и воспримет на равне с Иисусом. и, да, если бы они тогда не восстали, весь ход истории пошел бы по другому. кто-то же должен был начать бунтовать против власти