Не бей меня

«Мамочка, только не бей! Мамочка, прости, я больше не буду!»

Что делают “психологи”, которые одобряют порку

В сети прошла массовая пропаганда «декриминализации семейного насилия», под эгидой «психологов» стали выходить статьи, в которых одобряется порка детей и шлёпанье.

Читатели видят подпись «психолог», и, поскольку опубликовано это в солидном месте, покупаются на якобы «профессиональную» галиматью.

Мне сейчас 48 лет, и из них больше 10 лет я активно проходил личную психотерапию в самых разных форматах, участвовал как клиент во многих группах и тренингах, был на многих мужских группах. И примерно столько же лет сам вел клиентов и тренинги, столкнулся с сотнями личных историй, в которых фигурировал ремень как «средство воспитания».

И я знаю теперь одно: это насилие, избиение, какими бы благородными целями оно не прикрывалось. Люди не животные, и их не надо «дрессировать» методом кнута и пряника.

Моя история про такое «воспитание» и последствия, с которыми всю жизнь пришлось разгребаться.

“Дурь выбить” и “мать слушаться”

Мама развелась с отцом, когда мне был всего годик. Кроме меня был ещё ребенок — брат на три года старше. Мать вынуждена была пойти работать, а это была работа по сменам телефонисткой в воинской части. Таким образом её часто не было дома, а когда приходила, была уставшая, вынуждена была заниматься хозяйством, это был «финский дом» без удобств, а не квартира.

Развод заставил маму собраться, включить механизм «отец бросил вас, он козёл, и вы никому не нужны, кроме меня». Ну и дальше по программе: мы «должны помогать маме, быть послушными и справляться со всем сами».

По большому счету, вместе с отцом я потерял и мать, не в физическом смысле, а в эмоциональном — теплую и принимающую, прощающую и поддерживающую. В материальном плане она готова была разбиться вусмерть, но сделать нас «счастливыми». Поэтому у неё меньше 3-х работ и не было: уборщица, завхоз, оператор котельной, дворник. Одна из работ всегда была на сутки.

Понятно, ей было тяжело. Алименты на двоих составляли 22 рубля, при минимальной в СССР пенсии в 70 рублей. Мы были очень бедными. И очень нам, как детям, не хотелось огорчать маму, где-то и поддержать. Но мы часто были предоставлены сами себе и нас мало кто учил как справляться с ситуациями.

Чаще всего был приказ от матери что-то сделать, убраться, помыть посуду, сделать уроки, помыть обувь. Но это не было ни игрой, ни совместным трудом вместе со взрослыми. Фактически нас сделали «взрослыми» и спрашивали по полной за выполнение приказов. Любая ошибка, забывание что-то сделать вызывали гнев матери и, как следствие, крик и «воспитание» ремнем. Иногда это называлось «дурь выбить», но чаще сопровождалось вопросом «Ты будешь мать слушаться?!».

“Я тебе очень рад, на-ка пряжкой по заднице”

Со скольких лет нас пороли? Мама говорит, что отец применил ремень в отношении брата, когда тому было три годика. Брат сам пришел из садика домой, за что и получил солдатским ремнем. Мать с гордостью показывает руку, на которой след от пряжки, это она вступилась за брата и получила ремнем по руке.

По словам матери, брат после этого спрятался где-то в трубе под шоссе и не хотел оттуда вылезать. Можно представить тот ужас, который он испытал. Проявил инициативу, самостоятельность, своеобразную «взрослость» и огрёб. Отец, который должен защищать сына, поддерживать его смелость, инициативу, подавляет всё это. Не мудрено, что уже в подростковом возрасте брата у них произошел конфликт и до смерти отца брат не хотел с ним общаться.

А собственно, кто отвечал за то, что брат спокойно ушёл из садика? Кого наказывать надо было? И, собственно, какая катастрофа случилась, что в три годика надо ремень было включить в воспитание? И чему это научило бы брата? И, главное, КТО воспринял бы «урок»? Какова дееспособность ребёнка в три года, то есть способность осознавать последствия своих действий и нести обязанности.

А если брата воспитатель терроризировал, и он не выдержал? А если живот заболел?. Его кто-то спросил? Он «нарушил» правила, этого, типа, достаточно. Ведь это ж хорошее правило, быть в советском детском садике целый день без родителей. Кто там был, меня сейчас понимает.

Из моих знакомых я не знаю никого, кто бы был от садиков в восторге. Большинство описывают как фильм ужасов. И так ли нужен ремень, чтобы наказать ребенка за уход оттуда? К маме с папой. Здравствуй сын, я тебе очень «рад», на-ка пряжкой по заднице, прими «воспитание».

На мой взрослый вопрос, почему мать брата от ремня отца защищала, а нас сама порола, она отвечает, что в три годика нельзя ещё пороть, рано. Ну, а вот лет в пять-шесть уже можно, поскольку уже «голова на плечах». Странно, почему уголовная ответственность только с 14 лет, а так бы всех лет с 5 и сажали бы, раз соображалка уже есть.

Когда мать превращается в монстра

На вопрос, а зачем ремнём-то бить, звучит ответ: «А как вас ещё было воспитывать?». Но я бы задал другой вопрос, когда воспитывать? Если ты на 3-х работах и дома не бываешь.

Войти в положение матери можно, и даже понять. Полная вымотанность, желание всё чтобы было как лучше, чтобы кто не подумал, что она «плохая мать». Желание, чтобы хотя бы дети «любили» и поддерживали её, раз муж предал и оставил. Эти ж не должны предавать, а должны «слушаться», чтобы хоть чуть чуть облегчить ей жизнь.

И вот тут появлялся ремень. Именно как средство «воспитания». Плохо помыл посуду или пол в четыре-пять лет — получи. Что-то разбил — получи. Подрался с братом — получи. Учителя в школе нажаловались — получи. Порезал обивку дверей в подъезде из мести — получи. Главное, никогда не знаешь когда и за что получишь.

Страх. Постоянный страх. Всё детство в страхе, что будет больно, невыносимо больно. Страх, что получишь пряжкой по голове. Страх, что выбьет глаз. Страх, что мать не остановится и тебя убьет. Женщина, мать, которая тебя должна защищать от угроз, от повреждений, от врагов, превращается в монстра, от которого не знаешь чего ожидать.

Я даже не смогу описать, что я испытывал, когда от ремня залезал под кровать, а мать оттуда доставала и «воспитывала». Когда я залезал в шкаф, и там находила. Но самое страшное: когда я или брат прятались в туалет, или в ванной, а мать срывала щеколду, вытаскивала оттуда и порола. В квартире не было ни одного уголка где бы можно было спрятаться от «воспитания».

Я бросался в ноги к матери и умолял…

«Мой дом — моя крепость». Ха. У меня ДО СИХ ПОР нет своего дома, кроме моей большой машины, переоборудованной для путешествий. И только с машиной в 40 лет оно, ощущение «дома» появилось. Мать выбила, в прямом смысле, из меня ощущение, что дом — это то место, где хорошо и безопасно. И что она мне, скажите, «воспитала» этим ремнём?

Страх. Я всю свою жизнь боялся сделать что-то «не так». Превратился в перфекциониста, который должен всё делать на «отлично». Скажете: а чего такого, это ж даже хорошо, дерьма делать не будешь. Как бы не так. На ошибках люди учатся, сперва делают так себе, потом исправляют, и с каждым разом делают всё успешнее. А мне ведь ошибаться нельзя, за это можно и ремнем получить, поэтому как лучше всего делать? А НИКАК. Лучше и не начинать, тогда ты просто «оболтус» и «ленивый». Но ремень всё же больнее.

И теперь представьте, через какие самобичевания, усилия, сомнения мне приходилось проходить, чтобы хоть что-то начать. А сколько я бросил интересных увлечений, натолкнувшись на малейшее препятствие. А сколько я на себе волос вырвал и на сколько дней, месяцев зависал в мыслях, что ни на что не способен.

Как тут «помогал» ремень? Ну, видимо, по представлениям матери, он ограждал меня от ошибок. Кто ж будет ошибаться, зная что ремень это больно? А знаете, что ребенок в такой момент думает, если накосячил? А я знаю. «Я урод, все делаю через жопу. Ну зачем я маму расстроил? Ну кто меня просил так делать? Я сам во всем виноват!».

Вряд ли поклонники «воспитания» ремнем содрогнутся, а у меня слёзы наворачиваются, когда вспоминаю как я бросался в ноги к матери и умолял: «Мамочка, только не бей! Мамочка, прости, я больше не буду!». Мне в тот момент было без разницы, буду я делать так же снова или нет, мне хотелось одного, чтобы не били. «Воспитание».

«Да где там больно? Не выдумывай!»

Как то у матери я недавно спросил, понимает ли она, что это БОЛЬНО, ремнем по спине, по плечам, по заду, по ногам. Знаете что она говорит? «Да где там больно? Не выдумывай!». И молчит, когда я ей предлагаю представить, что ее ремнем охаживает великан килограмм 200. Ведь ребенок весит 20 кг, а мама под 70. На секунду представьте размах и силу удара женщины, находящейся в гневе. Если вы не поклонник BDSM, и в три раза меньше по размеру, думаю, передёрнет.

Но это было ещё не полное «воспитание», я вытеснил, а мама напомнила, что у нас всегда дома была хворостина, фактически розги, и мать ее активно применяла. Впрочем, как и прыгалки. Только вот мама до сих пор не довольна, что мы эту хворостину постоянно от нее прятали.

Знаете, игра такая веселая, называется «спрячь хворостину». И вовсе не потому, что это невыносимо — получать розгами по детскому телу. Не верите что больно? А в лесу срежьте и стеганите себя по руке-ноге. Проверите. А теперь представьте, что у вас детская кожа и детская чувствительность и «повоспитывайте» себя, наверняка где-то накосячили в последние дни и есть за что наказать себя.

«Вырасту — отомщу!»

Резонно спросите, а что такого? Уже все в прошлом. Да и мама вот говорит, что только благодаря ремню не спились, не скурились и стали людьми. Стали же? И вот теперь про то, что же «стало», про то, что не любят говорить, проводя параллель. Я провел, поскольку психотерапия давалась трудно, и многое сопоставил, и многое всплыло и дало ответы, откуда у меня, взрослого, проблемы.

Но пока снова в детство. Думаете порка предотвращала наши с братом косяки? Да ни на грамм. Как мы дурили, так и дурили. Как учителя жаловались, так и жаловались. Как что-то ломали, так и ломали. Как дрались, так и дрались. То есть «воспитывать» ремнем было всегда за что.

Спрашивается, где эффект? Где уменьшение причин для ремня? Где лучше успеваемость в школе? Где меньше опозданий? Где меньше хулиганских пацанских проступков, типа наворовать яблок на дачах или взорвать карбид на стройке. Где ответственность за поступки? Может нас удержала мать ремнем от чего-то более страшного? Одна беда, всё время было за что наказать, значит в ангелов не превращались.

А может это был задел на взрослые годы? Ведь целью «воспитания» является будущее, и пофигу, что ребенку сейчас страшно и больно, зато потом…

Так вот. Чувства. Знаете какое было главное, когда я стал чуть постарше? Удивитесь — месть. «Вырасту — отомщу!». Хотелось одного: отплатить матери за боль тогда, когда появятся физические силы. Ударить в ответ. Наверное найдутся и те любители порки, кто сейчас скажет: «Вот сволочь, мать ему всю жизнь отдавала, человека из него вырастить хотела, а он не благодарный!».

Так до того, как я в «человека» стал расти, я прошел опыт зверька, загнанного в угол. Я, как любой зверь, хотел бросаться и кусать того, кто делает ему больно. Инстинкт. Защита своей жизни. Но от кого? Кто тот агрессор, который делает тебе больно? Родная мать. Думаете она была мне в тот момент «родной»? В ответ на боль, я хотел одно — сделать больно в ответ, а если не сейчас, то отомстить!

Поверьте, это страшно, хотеть убить свою родную мать, которую ещё и любишь. С каждым её «воспитанием» ремнем или хворостиной, я всё дальше и дальше от неё отдалялся. Став взрослым, она стала мне совсем чужим человеком, эмоциональной близости нет совсем, только «родная кровь» и благодарность за то, что вырастила. Всё. Теплоте неоткуда взяться. Она потеряла меня там, когда уничтожала.

Любовь — это когда больно

Скажете: не выдумывай! Она ж тебе же лучше делала, предостерегая тебя от ошибок. Ан нет, именно «уничтожала» мою животную, самцовую сущность по защите себя, своего тела. Она лишала меня возможности сопротивляться, защищать себя от боли, отвечая агрессией на агрессию. Она вносила странное понятие «любви» в мою реальность. «Любовь — это когда больно».

И уже тогда я научился закрывать сердце. Уже тогда я научился агрессировать на каждый «наезд» или «непонимание» в отношениях. Я научился замораживаться и выключать все чувства, просто исчезая из коммуникации. Уже тогда я научился быть в отношениях, которые меня разрушают, в которых мне больно.

Но самое печальное, я «научился» отключать тело, ощущения, боль. И потом много много спортивных травм, истязания себя в марафонах, обмерзания в походах, бесчисленные ушибы и синяки. И осторожности ноль, и заботы о теле. Мне просто было ПЛЕВАТЬ на свое тело: болит, болеет ну и хрен бы с ним. А то и вовсе не замечал что что-то повредил, и надо бы лечить. Результат — убитые колени, спина, травматический геморрой, истощенный организм, плохой иммунитет. Так чему тут ремнем научили?

“Еще раз тронешь — убью!”

В мои 12-13 лет произошел переворот. Мать пришла как-то с мужиком домой, и шла к себе в комнату через мою, проходную. Ну и ногой стала с дороги отшвыривать мои машинки и солдатики. Сказала что «выбросит вообще, если ещё раз такое увидит». Я заступился за игрушки, за что получил пинка — «воспитывала».

Ну а теперь на секунду представьте, сколько во мне накопилось на тот момент «воспитания», если я встал и сказал ей: «Ещё раз тронешь — убью!». Родной матери. Наверное это предполагалось эффектом «воспитания-порки»? Вот ведь гад, воскликнут адепты ремня, ведь мать всю жизнь ему отдала, горбатилась на 3-х работах, замуж даже не вышла повторно. А кто «воспитал гадом»?

И вот вопрос, а убил бы? А кто проверил? Больше меня ни разу мать не тронула. Мужик попытался влезть, на что был послан, и вот ему бы точно глотку в тот момент перегрыз бы. Он понял и не лез.

Я знал, что агрессивный, и начну бить детей

Результат для будущего? Отсутствие доверия к женщинам. Постоянные агрессивные реакции на любое их «нарушение» моих интересов, границ. Фактически невозможность строить нормальные, спокойные принимающие отношения. Почти полное отсутствие терпимости к ошибкам и несовершенству партнерши. Практически мгновенное выключение чувств и отстранение от человека. Иногда наказывал холодностью, превращаясь в киборга. Ну и эта гребаная «истеричность», психические срывы если что-то идет не так. Повышенный голос, часто просто орал во весь голос, суета, разбитые о стены кружки. Ушли сотни часов терапии и тренингов чтобы хоть что-то с этим сделать.

Но, самое печальное, я боялся быть… отцом. Да! Я не хотел своим детям той же судьбы, что была у меня! Я знал, что агрессивный, и что я начну бить детей, а я не хотел их бить, ой, простите, «воспитывать». Я не хотел на них орать, а я знал, что буду орать. Итог — у меня нет детей, мне 48 лет и не факт что уже есть здоровье их «организовать». Выстудил себе весь организм, помните «заботу» о себе?

Брат, знаете, что подростком заявил матери? «Я не дам тебе своих детей на воспитание!». Именно потому, что она била его, ой, «воспитывала ремнем». Мать до сих пор ему это заявление простить не может. Уже правнуки. Отношения у них натянутые и мама брату периодически мозг выносит, доводя до белого каления.

Когда братовой дочке было полтора годика, мать меня просила убедить брата, чтобы он «надавал по губам внучке». Знаете за что? Она кусала тётю, которой было за 80: брат взял её к себе в квартиру и поселил в комнате дочки. Та тупо воевала с «агрессором», занявшим её территорию. Но мамина фраза шикарна: «Если ей сейчас по губам не надавать, что же из неё вырастет?».

Повторюсь, девочке было полтора(!) годика. «Воспитание», закричат адепты ремня. «Защита своих границ», скажет адекватный психолог. А способ не тот? А какой он у ребенка в этом возрасте, если и говорить еще не умеет? И если чужая женщина-завоеватель норовит на руки взять? Отнимите у домашней собачки вкусную косточку.

Чему научит «воспитание»? Не защищай себя, свою территорию? И как выросшая девушка поведет себя когда на неё нападут? А когда травить в классе или на работе будут? А когда собственности лишать будут? Условный рефлекс собачки Павлова как сработает? Правильно, не рыпайся, а то по губам получишь. И не будет рыпаться и кричать, даже если грабят или насилуют. Поверьте, десятки таких клиенток было.

Такой “урод” больше никому не нужен

В 15 лет я запал на девушку, и это был полный каюк.

Ругались-мирились-расставались-сходились-ругались-расставались-женились-ругались-развелись. Помните, «любовь, когда больно». Мне было ОЧЕНЬ больно. Бесконечные ссоры, предательства, претензии. Так семь лет, из них всего два года брака.

Я женился в 21 год с полным ощущением того, что это мой ПОСЛЕДНИЙ шанс, и что я, такой «урод», никому больше не нужен. Ведь фраза при «порке-воспитании» была: «Всю жизнь матери испортили! Не любите совсем мать!». То есть я — не любящий человек, сволочь и козел, весь в отца. Никакая нормальная женщина не полюбит и замуж за тебя не захочет.

Моя мужская самооценка была равна нулю, хотя я был обладателем маскулинного крепкого тела. «Я из тебя всю дурь выбью!» — фраза от мамы. Выбила и остатки самоуважения, самоценности. Я же все только порчу, за что и получаю ремня. Поэтому каких-то нормальных отношений у меня не было, даже на дискотеках боялся подходить к девушкам. Да я вообще БОЯЛСЯ женщин. Просто как данность: не знал что с ними делать и что от них можно ожидать. Итог — совершенно разрушительный брак, который меня вымотал до основания. Так чему там мама «воспитывала ремнём»? Уверенности в себе?

И вот теперь главный результат маминой «любви» ко мне через ремень. Брак был последней каплей, жена «воспитывала» меня, шантажируя сексом и вынося мозг, не хуже мамы. «Любовь» становилась все больнее и больнее. Развод, и сердце закрылось. Намертво. Следующие 25 лет я даже не влюблялся! Быть в близости, доверять стало слишком опасно.

Спросите, как это-то с поркой связано? Да просто, чем ближе человек, тем рядом с ним больнее и лучше быть от близости подальше. Там била-«воспитывала» самый родной человек мама, тут моя первая любовь, любимая женщина тоже делала больно, «воспитывала». Учительница, кстати. И тоже, я ж во всём виноват. Боялся встретиться случайно с женой много лет, чтобы опять не вернуться в эту «жизнь в любви». И 20 лет после развода называл ее «женой», а не «бывшей». Привычка быть в ситуации насилия, хотя бы над собой.

Негатив и неверие

Можно ещё описать «побочные» эффекты от «воспитания». Кратенько.

По молодости, да и сейчас порой, страх ввязаться в драку: тело просто вымораживается и внутри живет «поражение», ведь матери я, как защищающий себя, проиграл много раз. Просто всё обмякает, страшно. И не помогает даже черный пояс и выигранные драки. Тело предает, научилось сдаваться. Фигня? А если надо будет защищать близких? А если кого-то надо в транспорте защитить?

Постоянно мышцы низа спины, ягодицы в гипертонусе. Как собрались тогда, так и не расслабляются больше. Геморрой пришлось лечить и спина-колени больные. Вообще тело плохо расслабляется, ведь «кругом враги», я все время на стреме и жду удара. Мать была непредсказуема и ремень в любой миг мог начать свистеть в воздухе.

Я пессимист и склонен к депрессивному состоянию. Точняк результат «воспитания ремнем», поскольку в детстве перспективы не было, а точно знал, что «прилетит».

Постоянное ожидание негатива и неверие, что беда обойдет стороной. Перестраховываюсь везде и всюду. Тотальный контроль.

Ну и постоянное нежелание убираться, мыть посуду, заниматься хозяйством. За все это пороли и, когда стал взрослым и самостоятельным, вошел в тотальный протест. Просто забиваю на все домашние дела, уборку, ремонт. Ауууууу. Где же ты, подкрепление позитивного опыта «ремнем-воспитателем»?.

Семейственность. Нет. Тотально. С братом вижусь раз в год на его день рождения. С матерью раньше не чаще пары раз в год, сейчас проще, поскольку почти не цепляют её закидоны, и уже мало на что реагирую. Стараюсь принимать как есть, но особой теплоты нет. «Воспитание» сильно отдалило. С другими представителями и материнского и отцовского рода желания общаться нет. Я стал волком-одиночкой и не ценю родственность. С племянниками и их детьми не общаюсь.

Одиночество. Это страшно, когда ты, ребенком, знаешь что тебе некуда пойти за защитой. Мать — бог-всевершитель. Хочет любит, хочет наказывает. Ты остаешься один. Совсем. Тотально. Главная мечта детства — уйти в лес и там умереть, как слоны в саванне, чтобы трупным запахом никому не мешать. Я ВСЕМ МЕШАЮ! Главное ощущение, преследующее меня и в детстве и во взрослой жизни — Я ВСЕ ПОРЧУ! И одиночество.

Когда я вопил от ужаса, Бог мне помог?

Бог. А зачем? Чтобы так же наказывал-воспитывал как мать? Можно ли ему верить? А где он был, когда меня мать «воспитывала» и мне было страшно до безумия?! Когда я вопил от ужаса, моля мать о пощаде. Он мне помог? Я спроецировал на него всеужасающую Мать и потерял его, и тут стал волком-одиночкой. Потребовались годы, чтобы научиться доверять и принимать, опираться. Годы тотального одиночества.

Семья. После развода так и не женился, никого из тех, с кем жил, не любил, открыто говорил, что детей не хочу. Фактически семью ни с кем и не построил. Возможности быть «близким» полностью утратились. Ушли годы терапии и мужских групп, чтобы снова открыть сердце, начать любить. «Воспитание»… чего? Не спился зато и не скурился. Показатель счастливой жизни, однако.

Знаете какой у меня любимый тренинг, который я провел много раз? Про границы. Мать своим «воспитанием ремнем» переходила все границы, и физические, и эмоциональные, и поведенческие, и социальные. Я стал экспертом по границам и учу людей их защищать.

Последнее. Знаете, что самое страшное когда тебя ремнем «воспитывают», и им плевать, что ты чувствуешь в этот момент? ТЕБЯ НЕТ. Ты нуль. Ты прозрачный. Ты механизм, который плохо работает. Ты отравитель чей-то жизни. Ты беспокойство. Ты не человек, ты НИКТО, и с тобой можно делать все, что угодно. Ты кукла, которая плохо работает, и её надо починить. А знаете, как это для ребенка — быть «прозрачным» для своей матери, отца?

Не превращайте детей в “плохих”

Лучше и не знать. Воспитывайте лучше своих детей без ремня. Видьте их, принимайте их, ругайте их действия, но не превращайте их в «плохих». «Хороший индеец — мертвый индеец». Ребёнок может и «умереть» символически, «убив» в себе всё, что мешает жить маме и папе, фактически Себя. Став удобным, куклой. Либо став агрессивным и активно воюющим со всем миром. Что ничуть не лучше.

ЛЮ-БИТЬ. Правда, что-то общее слово содержит? Собачек тоже любят и «воспитывают» дрессируя. Вы хотите, чтобы из ребенка кто вырос? Преданная собачка, которая вас не огорчает? Озлобленный зверёк? Или человек, любящий жизнь, мир, вас, других, себя?

«Других же били, и вон, ничего, люди выросли». Спросите у них, как им было и как есть в тех темах, что я тут описал. Спросите у их близких, каково им быть рядом с этими «продуктами воспитания ремнём». Много интересного узнаете.

Вишняков Андрей, психолог, тренер, практик

Мама

Я давно собиралась написать небольшой очерк о своей маме, но как-то все откладывалось, не было вдохновения. И вообще о близких людях трудно писать. Наверное самые сложные отношения в период детства и юности были у меня с мамой. Нет, не то чтобы меня она морально терроризировала, избивала, держала в черном теле. Вовсе нет, скорее наоборот, мне отдавалось все самое лучшее, она честно пыталась вырастить из меня свое подобие. Именно в этом и была ее основная ошибка. Я — классическая папина дочка. А мама… единственный человек, которого я всю жизнь побаивалась. Только с рождением внука, переходом ее в разряд моложавых бабушек наши отношения стали, можно сказать, безоблачными.
Во многих вопросах мы с мамой антиподы. Она идеальная аккуратистка, у которой все разложено по своим местам. Я живу, вернее сказать жила, в творческом бардаке. Мама человек очень сдержанный в своих эмоциях, она может буквально размазать по стенке не повышая голос. А меня, особенно в период моих гормональных бурь, вывести из себя могла любая мелочь. Мама очень терпелива, она всегда добивается своего. Я, если что не по-моему, могу взорваться, послать ко всем чертям или еще дальше и успокоиться, бросить задуманное. Я не помню маму, разговаривающую на повышенных тонах. Ко мне относилась очень и очень ровно, но я всегда чувствовала какую-то прохладу, отстраненность, особо заментную на фоне наших горячих отношений с отцом. Быть может виной тому мое рождение, после которого у мамы уже не могло быть детей, и на память остался едва заметный шрам на животе. В моем воспитании мама придерживалась принципов неотвратимости наказания, преимущественно телесного, но в роли воспитующе-наказывающего родителя с ремешком в руках почти всегда выступал отец. Она считала, что главой семьи должен быть мужчина, хотя на самом деле у нее намного более жесткий и мужской характер чем у отца. Именно мама свято верила, что периодическая порка мне просто необходима, учитывая особенности моего характера. Ее увереность основывалась на собственном опыте, правда отец-лесник не предлагал ей альтернативного наказания, а в качестве воспитующего орудия предпочитал тонкие березовые прутья. Как большой знаток и любитель леса, он искренне верил что периодическое общение с молодыми березовыми побегами растущему организму мамы просто необходимо. Мама совершенно без всякого стеснения рассказывала о том, как ее наказывали. Сама по себе идея телесных наказаний была для нее абсолютно приемлемой, ни в коей мере не постыдной; она основывалась на том, что воспитание должно быть не только духовным, но и физическим. А соответственно и наказание более эффективно телесное, особенно для молодых подрастающих девушек. Я с ней не спорила, и совершенно не храню обиду за ее подход к моему воспитанию, скорее наоборот. А отца я просто обожала, хотя порол он меня весьма и весьма основательно. Мама была и остается убежденной сторонницей домашней воспитательной порки, порки без фанатизма, но достаточно болезненной. Мы с ней много раз затрагивали эту «деликатную» тему, а когда в Новосибирские местные эскулапы стали розгами лечить всяческие телесные и душевные недуги, она мне не без гордости заметила:
— вот видишь, я еще давно знала об этом. И тебе это помогало. Да и вообще девушкам-подросткам порка в период полового созревания просто необходима, так уж устроена физиология. В Литве на хуторах девушек пороли розгами до замужества, и без всякого стеснения. А если проблемы с месячными, то очень хороший способ нормализовать процесс — это получить хорошую порку за пару дней до ожидаемой даты.
В этом мама была абсолютно права. Я знала это по собственному опыту.
Может все дело в генах, бабушка — из прибалтийской аристократии, дедушка из семьи богатых литовских крестьян. Что их роднило — это место рождения, город Кокчетав или его окрестности, куда семьи попали не по воей воле. А потом не слишком пламенная и горячая любовь к Эсэсэру, передавшаясь по наследству моей маме. У нее в свою очередь были натянутые отношения с родителями, они никак не могли понять принять ее замужество с русским, да еще из семьи советских военных. Правда после моего рождения, так совпало, что дедушка с бабушкой уехали сперва в Литву, а затем вообще в Германию. А свою пристойную квартиру без всяких сомнений и колебаний оставили дочери-отступнице. Потом и отца моего стали привечать. Наверное история повторяется: бабушка приняла брак своей дочери после моего рождения, отношения установились нормальные, теперь, после рождения Юхана, и с мамой у нас наступило полное взаимопонимание.
С папиными родителями, в особенности с отцом , будущим свекром, у мамы отношения не сложидись практически с самого начала знакомства. Когда отец привез свою будущую жену-студентку в Одессу, знакомить с родителями, то взаимная антипатия между потенциальными невесткой и свекром проявилась практически сразу. Мама всегда гордилась своей великолепный фигурой и особенно точеными длинными ногами. и не считала нужной прятать достоинства своего тела от окружающих. Длина юбки была под стать. В те далекие временв она должна была составлять 36, а еще лучше 35 или 34 сантиметра от талии, и не больше. Мама носила 34 если не меньше. Как раз в это время дедушка вел решительную борьбу с папиной младшей сестрой Машей по поводу этих самых супер мини. Борьба велась с переменным успехом, несмотря на весь арсенал домашних воспитательных средств включая кожаную портупею. Маша была не преклонна и дед уже практически сдался. И тут появляется потенциальная невестка в еще более короткой юбке.
Но самое ужасное произошло на следующий день. Лето, жарко. Мама облачилась в коротенькие облегающие джинсовые шортики, самые что ни на есть фирмовые, Вранглер или Левис. Подобные шорnики она презентовала и будущей снохе. Та была в восторге и разумеется вырядилась в них к полному негодованию отца. Всыпать ей хорошего портупейного ремня он уже не мог, как никак совершеннолетняя, да еще и студентка. но своего негодования по поводу наряда дочери он не скрывал. Бабушка Соня тихо посмеивалась, но сохранила видимый нейтралитет. Она вообще во всех семейных разборках была, как теперь принято говорить, не при делах. А будущая невестка явно отрицательно влияла на младшую дочь. Кстати с тех злополучных шортиков началась дружба мамы с Машей, длящаяся уже более тридцати лет.
Ну и совсем стало понятно , что за фрукт приобрел Николай, когда как-то за столом мама на рассуждения будущего свекра о величия России и русского народа ни к месту заметила, что Россия — это хорошо, только с середины 18 века ею управляли немцы. И вообще, — продолжала мама, что это за народ , который так легко одурачила шайка малограмотных проходимцев, превратившая никогда великую империю в социалистической концлагерь. Дедушка Миша не знал что ответить, как-никак офицер, полковник, хоть и мед службы.
И вынес вердикт : или мы с мамой, или эта фашистка. Папа выбрал фашистку о чем не жалеет уже 33 года. Да, фашисткой мама стала потому что не скрывая юрассказала, что импортные вещи ей присылает двоюродный дедушка из ФРГ, который в 1940 году бежал из Риги в Германию от советских оккупантов. А затем работал на Люфтваффе у Дорнье и дружил с Вилли Месершмитом. В воздухе уже витал воздух свободы, через пару лет к власти пришел Горбачев и империя советов стала с колоссальный скоростью разлагаться. Так что мама позволяла себе полное свободомыслие, тем более что и обоих ее родителей были свои счеты с СССР. Вообще то она всегда была вне политики, но свою германофилию никогда не скрывала. Дома мы с ней часто разговаривали по немецки, за что я ей особо благодарна.
От мамы я конечно многое почерпнула, прежде всего ее телесную философию. Она убеждена, что основная проблема большинства современных людей в том, что они все отдают себя духовным или псевдодуховным искусам, совершенно забывая о теле. А тело не менее важно, чем дух. В таком стиле она и воспитывала меня, в вопросах борьбы за красоту своего тела служила мне примером. И так с самого детства и поныне. Наверное это повышенное внимание к своему телу, стремление к его совершенстованию всегда роднило нас с мамой. Своей любовью загорать да и вообще ходить топлесс мама обязана немцам. В далеком 1978 году она, тогда еще 14-летняя девочка-подросток с командой спортивных акробаток побывала в Германии и провела целый месяц в их тренировочном лагере на Балтике. В ГДР очень гордились своими спортсменами, создавала для них идеальные условия, в стране немецкого социализма спорт был инструментом политики. Так что девочек и мальчиков из тогдашнего СССР гостеприимно разместили на комфортной спортбазе, каждому спортсмену подарили по комплекту спортивной одежды фирмы «Аддидас», несмотря на ее западногерманское происхождение. Утром оказалось, что гимнастику немецкие ребята делают в одних трусиках, независимо от пола. Весело и дружно, под развлекательную мелодию все радостно прыгали и скакали, а потом отправились на пробежку. Руководительница советских спортсменов сперва слегка ошалела от увиденного, а потом скомандовала: Майки долой. Мы в гостях и должны уважать местные правила. Ребята мгновенно сбросили верхнюю часть своего спортивного наряда и радостно присоединились к немцам. Мама частно призналась, что испытала чувство восторга, ветерок так приятно ласкал обнаженное тело, особенно приятно было касание груди. Так что практически все время тренировок, да и на пляже мама не обременяла себя верхней частью купальника или спортивной формы. К возвращению на родину ее тело имело красивый бронзовый загар без отвратительных белых пятен на груди.
Как истинный врач, она не делала секретов из того, откуда берутся дети. Мне все было показано и рассказано в 14 лет, проиллюстрировано картинками из атласа кож-вен болезней. Наверное такой нетрадиционный подход сыграл свою положительную роль в моих отношениях с противоположным полом.
Сейчас мы с мамой достаточно откровенно беседуем на интимные темы, даже такая деликатная как моя привязанность к порке, не вызвала у нее ужаса и негодования, скорее понимание. Она даже пошутила насчет генов предрасполагающих к порке:
— Я никогда не сомневалась в том, что, ты выберешь наказание ремнем, а не домашний арест, ты же моя дочь. Идея альтернативного наказания — это было изобретение отца, его педагогическая новация, чтобы не травмировать тебя морально. Но ты всегда приносила ремень…
Мы с отцом понимали, что порка — это очень несовременно, может даже ужасно с точки зрения современных нравов. Но твои нервы и безумный характер можно было исправлять только хорошей поркой. Но ты ведь на нас не обижалась? Да и потом, как оказалось, ремень оказался полезен для тебя во всех отношениях. Честно говоря, пороть тебя — это была моя инииатива. Я вообще хотела пороть тебя тонким пучком березовых прутьев, настоящими розгами, это гораздо более эффективно и с медицинской, и с воспитательной точки зрения. Но отец и на ремень еле-еле согласился. Правда порол он тебя основательно, я по следам на твоем теле это видела и очень эффективно лечила твои красные полоски. Эффект охлаждающей мази на фоне горячих ягодиц тоже полезен, как контрастный душ шарко.
Мама задела мою больную тему, я не выдержала и честно призналась что в 15 лет просто мечтала чтобы отец заменил ремень на розги. Мама расхохоталась: воспитали на свою голову дочь-мазохистку.
— Что ты, мамочка, — лучше быть сексуально активной мазохисткой, хотя я не совсем мазо, чем полусумасшедшей неврастеничкой. Спорт и порка сделали свое дело, я много читала о гормональных аномалиях и эндорфиновые всплески были мне просто необходимы. Мама удивилась моим познаниям, а я ей честно призналась, что читала много литературы по психопатологии периода полового роста. А потом добавила, что регулярная порка очень обостряет наш с Кристианом сексуальный мир, мол я вся в тебя, люблю экстрим. И еще отец явно недопорол меня в юные годы, вот крису и приходится наверстывать упущенное.
Мама смутилась, а потом, как бы задумавшись спросила:
— Интересно, пороть тебя…это была инициатива Кристиана, или твоя собственная?
— Конечно же моя, Кристиан сперва тушевался и стыдился брать в руки ремень, хотя розги в домашний обиход ввел именно он, — я ответила маме откровенно. Вообще я попросила его хорошенько меня выпороть где-то на пятый день нашего феерического знакомства. Сначала ремнем, а потом на природе в ход пошли розги.
Знаешь, когда отец наказывал меня ремнем, я не боялась боли от порки, больше всего я боялась что вы поймете, что наказание, ну… действует на меня не совсем так как расчитано, и отец перестанет пороть меня.
Оказывается мои опасения были ненапрасны. Мама спокойно заметила, что отец как то поделился с ней своими наблюдениями, мол Аня во время наказания возбуждается, у нее по коже мурашки, как у тебя когда мы вместе. И наверное пора заканчивать пороть Аню ремнем. Мама, по ее словам, ответила, что это естественная реакция на порку, идет выброс гормонов и кожа на него реагирует. Так что порки надо продолжать, только вместо ремня попробуй розги. На розги отец не согласился, так что продолжал пороть меня ремнем. А жаль.
Незадолго перед этим разговором я, как говорится, «спалилась». Вышла утром к завтраку как обычно в одних плавочках, но попа была в следах от ремня. Утром Крис меня хорошенько выпорол, очень хотелось получить ремня, желание пересилило стыд быть разоблаченной. Хотя какой стыд? Взрослая женщина, любимый мужчина.
Мама разумеется заметила полоски на моем теле, так наша «тайна» перестала существовать. Более того, она одобрила, что Крис порет меня. Я поняла, что она где-то мне даже завидует.
Вопросы сексуальных преференций мы с мамой обсуждаем как две закадычные подруги, или сестры. Сказывается, наверное что она врач, да и тайну рождения детей я узнала от нее, как и то что, щелочка между ног нужна не только чтобы писать.
Как-то она «пошутила»:
— знаешь, после твоего рождения у меня уже не могло быть детей. Само по себе осознание этого факта ужасно, но с другой стороны… нам с Николаем всегда доступен секс без всяких ограничений, мы всецело принадлежим друг другу, так что нет худа без добра. Потом она рассказывала, как смеялась по поводу моих комплексов маленькой груди:
-Дурочка, ты еще не знала чем меньше размер груди, тем больше нервных окончаний вокруг сосков и тем они чувствительнее к мужским ласкам. И говорила, что если партнеры хорошо чувствуют друг друга, то могут довести себя до взаимного оргазма, даже без самого сексуального контакта. Мама вообще много интересного поведала мне, а я как-то довольно детально рассказала о том как секс и порка сливаются воедино, и как мы с Кристианом друг друга чувствуем, прямо как вы с отцом. Я прочла ей целую лекцию о прелестях эротической порки, какой это сумасшедший обмен энергией. Мама слушала меня, я бы сказала с грустью, а потом заметила:
— Расскажи это Николаю, он меня даже ни разу ладошкой не шлепнул, а ты розги, ремень…
Мама считает что мы живем в мире предрассудков, стыдимся собственной физиологии вместо того, чтобы ее понимать, изучать и совершенствовать. Когда-то я ей в и-нете показала ролик, как московская профессорша, вполне элегантная дама, рассказывает зрителям как правильно опорожнять кишечник. Реакция мамы была самая нормальная: это важно, то, о чем она говорит. И смеяться над этим не надо, а лучше прислушаться к советам доктора, особенно в пожилом возрасте.
Мама однолюбка, в этом плане я вся в нее. Как-то она деликатно спросила, был ли у меня кто-нибудь до Кристана, и я ей честно поведала что он первый, и как все произошло. Как она смеялась! А потом с серьезным видом изрекла: ты вся в меня. У меня тоже был и есть мой единственный Николай и никого другого мне не надо.
Она может шутливо пофлиртовать, даже с собственным зятем, но всегда есть черта. А как мы с ней развлекались в Дубровнике когда мне было 15-16, а ей соответственно 35-36. Ни дать, ни взять две сестички, обе стройные, загорают на камнях в одних плавочках. И как тушевались наши потенциальные ухажеры, узнав что перед ними мама и дочь.
Меня всегда потрясала взаимная любовь родителей,не только духовная, но и телесная. Отец, боготворивший тело мамы, мама отвечавшая ему взаимностью.Из Швейцарии он привозил маме комплекты роскошного сексуального белья и мама с удовольствием демонстрировала ему , а заодно и мне красивые швейцарские обновки. Никакой неловкости, все разумно и логично, как и все у мамы. Папе нравится ее тело, ей самой впрочем тоже, он привозит ей изысканные сексуальные предменты туалета, значит они должны радовать его взгляд. Все логично, хотя может опять же несколько выпадает из норм «общепринятого» поведения. Но мама есть мама, и в этом плане я вся в нее. Так что дома мама обычно ходит в трусиках и лифчике или просто одних трусиках. Сохранить упругую стоящую грудь в 48 лет — это надо уметь. Но для того, чтобы вид тела радовал и его обладательницу, и окружающих, телом надо заниматься. Гимнастика — это святое. В этом плане я стараюсь ей подражать. Обнаженное тело — это полезно, через кожу из организма выходит массашлаков, — утверждала она. Еще мама считала, что у женщины на теле не должно быть растительности, кроме головы и неукоснительно за этим следила. А потом, когда моя «нижняя прическа» стала достаточно взрослой, научила и меня от нее избавляться. Потом я поняла почему, уже когда мы стали жить с Кристианом.
Особенно ярко взаимное сексуальное притяжение родителей проявлялось летом, во время нашего отдыха в Дубровнике. Минимум одежды, максимум сексуальных радостей. Я была девочкой тактичной и всегда старалась не мешать побыть родителям наедине. Послеобеденный отдых, во время которого я уходила побродить по старому городу, а вернувшись заставала счастливых родителей, мама вся просто светилась.
Маме свойственно провокативное поведение. Дайвинг — любимое наше с отцом занятие. Арендовали небольшую яхточку и в море. там бросаем якорь, и мы с отцом уплываем в морские пучины. мама не очень любит наше занятие, она просто загорает на палубе. Когда мы заканчиваем увлекательную прогулку, мокрые вылазим на яхточку, мама буквально бросается к отцу, своим горячим стройным телом , на котором нет ничего кроме узеньких символических платочек,прижимается к нему, прохладному, вылезшему из морской пучины. Вижу как отец реагирует на мамины ласки, понимаю что они хотят обладать друг другом и я третья лишняя.
Все в порядке, я сама проявляю инициативу позагорать на палубе, пока родители спустятся в каюту отдохнуть. Час-полтора и они счастливые возвращаются. Я никогда не подсматриваю, не подслушиваю. Я прекрасно понимаю суть происходящего, но для меня личная жизнь родителей — это святое. У нас в семье многое проходило на уровне полунамеков, без лишних слов. Сейчас я прекрасно понимаю то, какую замечательную семейную атмосферу создавали родители. и наверное прежде всего мама — хранительница семейного очага. Они с отцом старались создать для меня максимально комфортную жизнь, но в то же время и уметь отвечать за свои поступки. Плюс моя подростковая психопатия, борьба с которой давалась им нелегко.
Сейчас я хорошо понимаю идеологию, которую родители, прежде всего мама, закладывалив мое воспитание. Девочка-истеричка, с ужасными гормональными бурями. И тут сработал принцип клин клином вышибают. Выброс эндорфиновых гормонов, телесная составляющая, получение удовольствия от познания собственного тела, косвенно развивавшее мою сексуальность. И все это как защита против гормональных монстров, тезвавших мою психику. Как оказалось, очень эффективная.
Провокативность своего поведения мама распространила и на Кристиана. Она пристально следит за состоянием кожного покрова любимого нордического зятя, заставляет его защищаться кремами от солнечных ожогов и сама с удовольствием наносит и втирает крем. Особенно хорошо смотрится когда она в одних плавочках тщательно втирает защитный крем в тело Криса. Разумеется в моем присутствии, и еще игриво поглядывает на меня. Отца эти профилактические процедуры тоже забавляют. Иногда он просит маму, чтобы она и его намазала кремом.
А руки у мамы потрясающие, лечебные. После домашних порок, когда попа горела и вся была в полосках от ремня, мама на сон грядущий втирала в нее, бедную и пострадавшую, правда заслуженно, замечательную ментоловую мазь, доводя своими прикосновениями меня до предоргазменного состояния. Я стойко держалась, но когда она закончив процедуру оздоровления моей попы и бедер, поцеловав меня в спинку, уходила, я предавалась запретным ласкам и требовалось буквально пара минут, чтобы я «дошла».
Для меня всегда было мукой, когда она пыталась заставить меня навести порядок в своих тетрадках, книжках, одежках. Но в 7 утра утрення пробежка с мамой по Ботаническому саду была мне всегда в радость. С точки зрения среднестатистического обывателя это дико: мама с дочкой в спортивных трусиках и топиках перелезают через забор и пол-часа носятся по оврагам Ботаники. А потом потные и счастливые бегут домой. И сразу под душ, иногда чтобы сэкономить время, вдвоем. намыливаем друг дружку, мама может меня шутливо шлепнуть по попке, я смеюсь. В этот момент это не мама с дочкой, а скорее две сестры, веселые, бодрые с зарядом энергии.
Если погода не позволяет — утренняя гимнастика, с хорошей нагрузкой, вместо того, чтобы понежиться в постели. А когда мама работала еще дерматологом, то придя с работы, строгая и недоступная, вся в себе, она первым делом раздевалась, потом под холодный душ, а затем пол-часа интенсивной гимнастики. Так она снимала стресс после работы. Красивая женщина, ковыряющаяся в отвратительных вавках, хоть и за деньги, — в этом был какой-то элемент абсурда.
Ко всем своим достоинствам, мама еще и отличная бизнесвумен.Как-то на мой вопрос о том, почему такая красивая и изысканная женщина выбрала такую жуткую специальность, мама не раздумывая ни секунды ответила:
— Деньги не пахнут. Это изрек еще римский император Веспасиан в Первом веке, введя оплату за пользование общественными туалетами. А мне надо было зарабатывать деньги, труд кардиолога ценится ниже чем труд венеролога. Я все поняла.
Потом после кончины своей тети, она унаследовала косметический кабинет ипервоначально всецело отдалась новому занятию. Потом наскучило, к тому времени они с отцом уже прикупили домик в Далмации, так что мама в один прекрасный день продала свой косметический салон и вложила деньги в Хорватии в пансионат, наполовину с доктором Марко, папиным приятелем, а потом , когда мы удачно распродали картины, хранившиеся в чулане моей квартиры, то откупила пансионат целиком. И теперь имеет новое занятие. Мадам хозяйка. Но уже после вступления Хорватии в ЕС и в связи с резким ростом цен на рекреационную недвижимость, подумывает о продаже. По жизни она очень нетребовательный в быту человек , из одежды предпочитает купальник и шорты, так что траты денег на наряды и драгоценности не планирует. Ничего, придумает что-нибудь новенькое.
Первым переломным моментом в наших отношениях стало появление Кристиана. Я к тому времени уже жила одна, мама периодически вычитывала меня по поводу моего творческого бардака, что не для того мне отдали тетину квартиру, чтобы я превращала ее непонятно во что. К Кристиану мама сразу прониклась, у них установились самые искренние отношения, насколько они могут быть между сдержанными нордическими характерами. Мама всегда занимала сторону любимого зятя, я огрызалась, но все заканчивалось мирно.
Рождение Юхана вообще все перевернуло. Мама превратилась в самоотверженную бабушку. К тому времени она уже избавилась от опостылившего ей косметического кабинета, стала свободным человеком, переместилась в благословенную Далмацию и всю себя отдает единственному внуку. Папа, разумеется, не в счет, об их любви можно написать целую сагу.
А мама, наверное всю свою нерастраченную к детям любовь она обратила к своему внуку, маленькому и смышленому мальчику, в котором намешано столько разных кровей.
Спасибо мама, что ты у меня есть, такая как есть.
48 лет — не возраст, если смотреть за своей фигурой.

Порка впрок

Я помню, мне лет пять, я лежу у бабки на коленях, а она секет тонкой вицей мою голую попку. Я плачу и визжу от боли и стыда, а мои младшие сестры смотрят на меня в приоткрытую дверь и тихонько хихикают в кулачок, чтобы бабка, увлекшись поркой, их не заметила и тоже не всыпала.
Вичка была тонкой, но злючей и кусачей. Она больно секла мою маленькую попу, и ее я запомнил надолго, как и батин ремень и дядины-тетины розги.
Матушка меня тоже порола, но порола редко и не так сильно как отец или его родственники. Порке она предпочитала слово, что было мучительно, но не так больно, как тети-дядино воспитание. Я даже не помню как и за что она наказывала меня, а вот как меня драли отцовские родственники помню очень хорошо. Они пороли быстро и сильно. Как делают не очень любимую работу, делать которую все-таки надо.
Тетя могла просто войти в комнату со сложенным ремнем в руке и негромко скомандовать:
— Спускай штаны и ложись!
Если я не выполнял ее приказ, она говорила:
— Выпороть — я тебя все равно выпорю! Только дам не тридцать, а все шестьдесят, и еще скажу Николаю, и он тебе вечером добавит! И получишь ты не одну порку, а три! Устраивает?
Конечно, меня это не устраивало, и я, плача и всхлипывая, заголял свой бедный зад и подставлял под очередную порку.
И хоть, как я уже говорил, порола она быстро, практически без пауз, но порола сильно. Ремень звонко шлепал по моей заднице, оставлял красно-синие полосы, заставляя меня ерзать животом по кровати, лавке или дивану (смотря, где меня разложили) и считать удары про себя.
Если кто-нибудь входил в этот момент в комнату (двоюродные сестры, родственники или тетины подружки), ничего не менялось, даже при подружках она начинала пороть сильней. Ей нравилось, что все считали ее женщиной сурового нрава, никому не дающей спуска.
Выпороть она могла в любой момент, в любую секунду, и наличие в доме посторонних этому не мешало. Наоборот, порка при чужих считалась чем-то особенным, чем-то, более выдающимся.
Дядя не отставал от тети, только он редко брал ремень в руки, предпочитая розги, которые я помню до сих пор.
Особенно мне запомнилась порка впрок.
— Ну-ка, племяшь, поди сюда. Я тебя посеку немного.
— За…, за что?
— Было бы за что ты бы уже с голой поротой задницей по дому ходил! Тебя всегда есть за что сечь, а сегодня я тебя просто впорк высеку.
Все во мне похолодело — я понял, что это не шутка — ноги стали ватными и во рту резко пересохло.
— Пойдем-ка в сенки.
Мы вышли в сени, дядя развернул лавку, стоявшую у стены, и поставил ее поперек. Рядом в жестяной ванне мокли розги.
— Что встал? Спускай штаны и ложись.
Я всегда боялся порки, и всегда перед поркой силы для какого-либо сопротивления покидали меня, под розгами я мог кричать и требовать прекратить экзекуцию, и даже ругался матом, пока из меня не выбили этой привычки. Поэтому я молча расстегнул брюки, стянул их вместе с трусами и лег голым задом вверх. Дядя выбрал одну розгу из ванны и поглядывая на меня несколько раз резко взмахнул ей. От этого знакомого свистящего звука я вздрогнул и непроизвольно сжал попу ожидая удара.
— Что боишься?
Я промолчал.
— Боишься? — и он снова просвистел розгой.
— Дда.
— То-то, — довольным голосом сказал он, — будешь помнить, как я тебя сек. Будешь? — и снова свист розги, и снова я сжался ожидая жгучего удара.
— Буду.
И тут розга снова просвистела и жадно впилась в мой беззащитный зад, когда я уже и не ждал.
— Надолго запомнишь? Удар.
— Надолго? Новый удар.
— Что молчишь? И эту розгу дядя потянул на себя.
— Да.
Боль после каждой розги накатывала все сильней, но я еще не стонал и не плакал. Стыдно плакать в четырнадцать лет.
— Так на сколько запомнишь? И снова с потягом розга просекла мою попу.
— Яяяя нааадоолгоооо за…помню!
— Вот то-то! Сколько раз я тебе уже всыпал?
— Я…, — и я замолчал, я забыл, что когда тебя секут надо считать.
— Так значит ты не считал?
— Я, я…
— Что ты? Раз не считал — начнем сначала!
— Нет! Нет! Не надо! Было пять! Пять! Я считал!
— Ты еще и врешь! Ну, с этим после разберемся, а сейчас считай вслух громко, чтоб я слышал. Не услышу начнем по-новой тебя учить.
И розга впилась в мой уже горящий зад.
— Один! Два! Три! Четыре! — прилежно отсчитывал я жгучие розги. Дядя больше ничего не говорил, а усердно сек.
Я дергал задом изо всех сил, пытаясь избежать прожигающих все тело насквозь ударов розги, но он спокойно и усердно полосовал мой истерзанный зад и только начал приговаривать:
— Получи еще! И еще! И еще! И еще раз! Получи! Вот те еще!
Каждое слово сопровождалось новым рассекающим ударом розги и моим истошным воплем:
— Нет!!! Нет! Не надо! Ааааааааа! Двааааааадцать пяяяять! Оуууууууууу! Боооооольно кааааак! Нееееееее наааадоооооооооууууу! Дваааааадцаааать шеееесть! Двааадцать сеееемь! Двацать воооосеееемь!
Я крутил задом как мог, но всегда розга настигала и обжигала сильнее предыдущих.
После тридцатого удара дядя сделал перерыв. Отбросил измочаленную розгу в сторону, снял с гвоздя две веревки и привязал меня к лавке. Затем ушел в дом и вернулся со своим старым армейским ремнем. С ним я тоже был знаком не понаслышке и хорошо помнил какие синие полосы он отпечатывал на моей заднице. Конечно розга секет больнее, но если вам всыпать таким ремешком полсотни горячих, то сидеть вы долго не сможете.
Дядя намотал часть ремня на руку, отошел немного назад, примерился и вытянул меня прямо по свежим рубцам точно посередине задницы.
— Ууууууу, — простонал я, — тридцать один.
— Нет, теперь счет идет сначала! Запомни, как мой ремень порет, — сказал он и продолжил порку.
— Один, два, три, четыреее, пять, шесть, — начал я считать удары ремнем, стараясь отвернуть свой зад, чтобы было не так больно.
После десяти ударов порка прекратилась опять. «Наверное все» — подумал я и ошибся. Дядя расправил ремень и притянул им мою поясницу к лавке, так что теперь я не мог уже увернуться.
— Ну что ж, продолжим, — и он выбрал новую розгу и встал с другой стороны, — на чем мы остановились?
Ремень выбил-таки из меня первые слезы и я сквозь них непонимающе посмотрел на него.
— Сколько было розог?
— Три…тридцать, — сказал я уже всхлипывая и понимая, что сегодня меня очень крепко выпорят и никто мне не поможет, не защитит. Тетя иногда спасала меня от, казалось бы, неминуемой порки, но сейчас ни ее, ни двоюродных сестер не было. Мы с дядей были дома одни.
— Тогда считай дальше!
— Тридцать ооодин! Трииииидцать два! Ооооууууууууу! Тридцааать триииии! Оооооой, боооооольно! Тридцать четыреее! Пяяяять!
— Сколько? Сколько?
— Тридцать пять! — Быстро поправился я, хотя с теми, первыми, которые я забыл считать было уже сорок, а с ремнем — пятьдесят!
Ссссссчох — просвистела розга.
— Тридцать шеееесть! — выдохнул я.
И снова тонко просвистела розга.
— Тридцать сеееемь! — выдохнул я.
Ссссчак — впилась розга.
— Ууууууииииий, как боооольно! Трииидцааать ооосеемь! — выкрикнул я.
Под розгой я уже немного пообвык, дядя понял это и тридцать девятый, сороковой и сорок первый нанес очень быстро, подряд, так что я не успел сосчитать и от резкой усилившейся боли громко взвыл, забыв обо всем на свете.
— Оооооо, блять, уууяяяяяяяяяяя, блять! Ицать евять, орок, орок один! — прокричал я как мог.
— Вот и пробрало наконец! Услышал я голос дяди откуда-то издалека. И опять три сильных удара подряд. И я, не успев отдышаться от предыдущей серии, снова взвыл. Слезы и сопли залили лицо, но мне было уже все равно, я хотел только, чтобы меня перестали пороть.
— Ааааааауууууууииииияяяй! Хватит, пожалуйста! Не надо больше! Не надо! Не надо! Я никогда, я ничего!
— Это хорошо! Вот так тебя и буду сечь! И три раза розга обхватила мой зад, заставив меня непрерывно выть во весь голос.
— Аааааааааааа! Ооооииииииййй! Ууууиииияяяяя! Не надо больше! Не надо сегодня! Не надо! Дядюшкаааа, не надоооооо!
— Когда же надо? Когда же мне тебя сечь?
— Завтра! Дяденька, родненький, посеки меня завтра, пожалуйста!
— Хорошо, сейчас я тебе всыплю еще! А за мат, за то, что не считал, за ложь — я тебя вместе с дочками высеку! Сколько им назначу не знаю, но тебе — вдвойне!
— Да-да! Хороошоооо! — дядя не стал меня слушать, а снова резкими и быстрыми ударами продолжил меня пороть.
— Что тут у вас происходит? — услышал я над собой тетин голос, когда последняя розга просекла мой зад.
— За что ты его? Ведь даже на улице слышно! Парень не успел приехать, а ты его под розги!
— Ничего! Напомнил ему, что такое розги! А то забыл видать!
Я поднял голову и увидел тетку и двух моих сестер.
— Прекрати его пороть!
— Да мы пока вроде закончили, остальное позже дам.
— Эй, вы, — прикрикнула она на сестер, — чего уставились, ну-ка быстро на кухню! А то самих высеку!
И сестры мгновенно исчезли.
— Давай, отвяжи его! — и сама первой начала развязывать тугие узлы веревки.
— Вставай, — потребовала она. Я опустил на пол одну ногу, затем другую и осторожно встал на ноги. Прикрываясь рукой попытался натянуть трусы и брюки.
— Не надо! Вообще сними их, иди умойся, и ляг в кровать. Спорить с ней я не посмел и сняв одежду всхлипывая пошел в дом умываться под рукомойником. Когда я смыл слезы и сопли, я немного успокоился, прошел в маленькую комнату и лег на кровать, как велели. Я стал очень послушным! Лежа я слышал как переругивались дядя и тетка, и радовался про себя, когда она ругала его. Потом дядя ушел, он сегодня еще работал. Я осторожно поднялся и подошел к трюмо, повернулся к нему спиной и посмотрел на мою бедную попку. Она вся распухла и была в темно-синих, фиолетовых рубцах. Следы от розги были и на спине, и на ногах. Особенно сильно рубцы вспухли там, где розга захлестывала, огибая ягодицы.
— Вот гад, как высек! — сказал я вслух, все еще всхлипывая.
— Ничего, заживет! — моя тетя стояла в дверях и улыбаясь, смотрела на меня, — давай, ложись на живот. Я прикрываясь руками подошел к кровати и снова улегся на нее.
— Сейчас я твою поротую попу смажу и станет полегче.
— Не надо! Нет! Не надо!
— Ты еще поспорь у меня! Мало прилетело? Хочешь, чтобы я добавила!
— Нет, — пробурчал я.
— Тогда лежи смирно,
— она выдавила мазь из тюбика прямо на мой зад и осторожно начала втирать его. Было немного больно от прикосновений к еще горяще-болящей попе, но постепенно боль и вправду уходила, уступая место новому, приятному чувству, которое начало крепнуть внизу живота и твердело все больше. Мне стало стыдно и за это, и за то что тетка и сестры видели меня таким — голым и выпоротым. Конечно, меня пороли и раньше, в другие года, и бывало, что меня с сестрами пороли вместе, но такое возбуждение и вместе с ним стыд после порки были впервые. Тетя все так же нежно гладила меня, втирая какую-то мазь в мой истерзанный зад, а мой член неудобно уперся в кровать и я хотел приподнять попу, чтобы стало комфортнее, но я боялся, что она заметит это и все поймет.
— Ну-ка, ноги раздвинь, я посмотрю не попало ли тебе куда не нужно.
— Нет! Не надо! Там все впорядке! — испуганно сказал я.
— Опять споришь! Мало тебе видно досталось? Раздвинь ноги! — И она легонько шлепнула меня по заду. Я тут же приподнялся, давая свободу окрепшему члену, и раздвинул ноги, как просили. Она провела рукой по внутренней стороне бедер, смазала самый низ попы, ляжки и легонько провела рукой по яйцам.
— Ну, по яйцам не попало, а остальное заживет! — весело сказала она. «Так по ним и не могло попасть», — хотел сказать я, но помня шлепок и зная, что она тоже может крепко драть — смолчал.
— Сейчас мазь впитается, — продолжала она поглаживая иссеченые бока и ягодицы, — я тебя накрою и ты отдохнешь.
— А правда, что на улице было слышно, как я.., как меня…?
— Мы за два дома услышали. Я сразу все поняла. Да ты не переживай, у нас тут это дело обычное. Или ты забыл? Ты лучше скажи, за что тебе Николай добавить обещал?
— Я забыл про счет.
— Забыл считать розги и все? — недоверчиво спросила она, поглаживая меня.
— Нет.
— Так за что?
— Я соврал, и еще я ругался.
— Тогда понятно. И когда обещался?
— Когда Настю с Олей пороть будет. Сколько им назначит — мне вдвойне даст.
— А он их сегодня вечером пороть хотел.
— Сегодня? — и внутри у меня все снова упало, похолодело и во рту стало сухо. Внизу живота разом все обмякло.
— Да, сегодня и в субботу, если здорово нагрешат. Помнишь наши субботы?
— Помню.
— Мамке-то с отцом не хвастался, как тебя родня воспитывает?
— Нет, я никому ничего…
— Впрочем, она и так знает, — тетка, казалось, не слушала меня, — звонила, просила, чтоб тебя сильно не обижали. А ты умудрился в первый день на розги нарваться. Ну, ничего это только на пользу.
Тут я не выдержал и снова разревелся.
— Поплачь, поплачь со слезами боль уйдет, станет легче. Она достала свежую простынь из шкафа, накрыла меня и ушла. Через пять минут я уже спал, я всегда быстро засыпал после порки.

Мамины сумочки

Мамины сумочки

Мамины сумочки все, как назло, имели длинные тонкие ремешки. Ежедневно ведя меня в детсад она стегала ими меня по ногам, потому-что я сопротивляляся и идти не хотел. Перед входом она садилась на лавочку, перекидывала меня через колено и заголив попку больно стегала ремешком. Рыдая и потирая ушибленное место я плелся в группу. У мамы была своя собственная философия наказания: где провинился там и получи свое. Таким образом я был порот на детстой площадке, в кино, в зоопарке, однажды даже в трамвае. Везде система была одинакова я оказывался вниз головой с голым задом, больно отхлестан ремешком от сумочки. Когда я пошел в школу мама ежедневно приходя за мной и слушая отчет учительницы наказывала тут же, при ней. Я рос, росло и количество ударов. Я так привык к тому, что могу быть выпорот за недоеденый бутерброд, пролитый чай и т. п., что в те редкие дни когда мне не «доставалось на орехи», я чувствовал себя брошенным, ненужным. Перейдя в пятый класс я приобрел привычку, которая очень импонировала маме, сам приносил ей ремень или скакалку, в зависимости от обстоятельств при которых полагалось получить урок. Дома мама всегда секла скакалкой, приобретенной специально для этих целей, или шлангом. Мамины подруги восхищались тем как она растит из меня «настоящего мужчину» и нередко сами принимали в этом участие. Например тетя Нина любила трепать меня за уши и бить линейкой по рукам. После ее наказания, естественно не смея плакать, неизменно оказывался опракинутым на подлокотник дивана и сечен мамой. В седьмом классе добавилась угроза, что если я не исправлюсь и еще хоть раз получу тройку придется обратиться к Сергею. Я стал бояться Сергея не зная его и не представляя, что он может сделать.

В то утро я проснулся около десяти и взглянув на часы удивился, что мама не разбудила, как обычно в 8 и не успел подумать, что вот сейчас мне влетит за прогул школы, как вошла мама. Приказала лечь на живот и заголить зад. Порола, как обычно, недолго но очень больно и не позволяя пикнуть. После велела привести себя в порядок и явиться на кухню для знакомства с Сергеем. Я чуть не сошел с ума от страха, стал умолять ее не знакомить нас и обещал исправиться. Она смотрела на мою истерику несколько секунд, потом толкнула назад на кровать содрала трусы и добавила ударов 15. Я понял знакомства не избежать. Когда я вошел на кухню увидел невысокого бородатого мужчину. Он кого-то напоминал, но кого я не понял. Он сверлил меня взглядом некоторое время, а потом протянул руку.

–Будем знакомы, Сергей.

–Гера. Герман-бледнея и заикаясь представился я

–Да знаю я-расхохотался Сергей-сам называл. Нин, он что не в курсе кто я?

-Не говорила я. Вот Гера, ты имеешь честь познакомиться со своим отцом -резко заявила мама.

Я чуть не упал. Захотелось убежать или прижаться к нему, плакать или смеяться. Не понимал я своих чувств.

–Чего молчишь? -Сергей посерьезнел.

–Где ты был? -тихо спросил я

–В экспедициях. Я геолог-разведчик. Вот наконец приехал. Заберу тебя к себе. Поедешь?

Я посмотрел на маму.

-Чего смотришь? Я тебя отпускаю. Сереж, только ты его в строгости держи, распустишь не соберешь.

–Мама-закричал я и упал перед ней на колени-что я сделал тебе такого ужасного? Не отдавай меня ему. Сергей растерялся, а вот мама, как обычно, нет. Я был за волосы поднят с колен и облакочен тут же на стол. Шланг всегда был под рукой. Мама била долго, пока я не взмолился о пощаде. Сергей очнулся и вырвав шланг у матери, бросил в угол. Отодвинул маму, подтянул мне штаны и обняв за плечи вывел в зал. И там дрожа от страха перед ним я признался, что меня всегда пугали, что за плохое поведение или оценки придется обратиться к нему-Сергею. Умолял не избивать меня сильнее, чем это делает мама.

–Она что часто тебя бьет? -сурово спросил он.

Боясь врать и стесняясь говорить правду все же выдавил, что в месяц 28 дней бываю бит.

–Сегодня уже трижды порола-пожаловался я.

Сергей встал и молча вышел на кухню. Они долго о чем-то говорили. Я сидел в зале и ждал исхода их переговоров. Скакалка, оставшаяся на подоконнике, со вчерашнего вечера переодически привлекала мое внимание. Слышал как Сергей ушел хлопнув дверью. Он вернулся с огромным чемоданом. Побрасал в него мои вещи из шкафа, велел одеваться и взяв за руку увел из дома не дав даже попращаться с матерью. В тот же день мы улетели в Душанбе. С мамой я виделся раз в год на свой день рождения. Она прилетала. Никогда никто больше не бил меня.

Жаль что обратиться к Сергею пришлось так поздно!