Н трубецкой

Глава X. Князья С. Н. и Е. Н. Трубецкие

Князь Сергей Николаевич Трубецкой и его брат князь Евгений были близкими друзьями Соловьева, хотя были мо­ложе его на 10 и 11 лет (Сергей Трубецкой родился в 1862 г., а Евгений Трубецкой – в 1863 г.). Они продолжали дело Соловьева, разрабатывая православное религиозное философское мировоззрение.

Условия, в которых проходила юность этих мыслителей, ярко описаны в «Воспоминаниях» князя Евгения Трубец­кого225 и достойны внимания, ибо они хорошо характеризуют русскую духовную культуру.

Братья Трубецкие учились в классической гимназии в Москве и воспитывались в окружении высококультурных людей. С двенадцатилетнего возраста братья прониклись страстью к музыке, особенно классической – Гайдна, Моцарта, Бетховена, а позднее русских композиторов – Боро­дина, Мусоргского, Римского-Корсакова и др. В 1877 г. вспыхнула русско-турецкая война. В широких массах русского народа эта война рассматривалась как поход за освобождение православных братьев болгар и сербов из-под турецкого ига. Братья Трубецкие были страстными поборниками идеи России как великой нации. Они пережили энтузиазм, которым была охвачена вся Россия.

Будучи еще в гимназии, Трубецкие, подобно Соловьеву и другим русским молодым людям своего времени, преодолели духовный кризис, выразившийся в отрицании всех традиций прошлого. Трубецкие утратили веру в Бога и страстно увлеклись позитивизмом Спенсера и Дж. С. Милля. Господствовавшее в России критическое отношение к общественному и политическому режиму привело не только к осуждению самодержавия, но и к чисто нигилистическому по своему духу отрицанию всех других ценностей. Хотя осуществлялся строгий контроль над политическими мнениями учеников со стороны школьного начальства, два брата, отличавшиеся умом и талантом, не боялись высказывать свои мнения прямо. Старший брат, Сергей, обычно подшучивал над учителем французского языка – швейцарцем: «Федор Федорович, зачем вам нужен Монблан? Он только стоит на пути. Никто не может через него перейти. Разве это не позор? Вот к чему приводит республиканский режим. Другое дело у нас. Будь этот Монблан в России, какой-либо полицейский в чине капитана или губер­натор немедленно приказали бы его убрать с дороги. Вот и не было бы Монблана!»226. Однако позднее Трубецкие приступили к более серьезному изучению философии. Вскоре они пришли к выводу, что эмпиризм Милля был давно опровергнут Лейбницем в его полеми­ке с Локком, а Спенсер оказался бессильным понять отличающееся своей глубиной учение Канта об априорных основах знания. Отрекшись от позитивизма, Евгений Трубецкой пришел к скептицизму, который стал для него источником новых мучений. Хотя Евгений Трубецкой, например, ясно осознал, что бесчестные поступки недопустимы, тем не менее его разум был бессилен привести какой-либо убедительный довод в пользу бескорыстного поведения.

Он преодолел кризис лишь тогда, когда страстно увлекся философией Шопенгауэра. Евгений Трубецкой начал понимать, что пессимизм был неизбежным следствием отрицания абсолютно правильных принципов, управляющих миром. Тогда он встал перед альтернативой: «Или есть Бог, или не стоит жить». Как раз в это время в журнале «Русский вестник» печатались два произведения – роман Достоевского «Братья Карамазовы» и диссертация В. Соловьева «Критика отвлеченных начал». Эти работы в разных формах – художественной и философской – поднимали один и тот же вопрос и отвечали на него положительно. Примерно в это же время братья Трубецкие прочитали брошюру Хомякова, в которой он развивал свое учение о церкви как теле Христовом.

Сердце Трубецкого признавало Бога, а ум отвергал его. Преодолев подобную двойственность, Евгений Трубецкой познал радость исцеления в прямом смысле этого слова. Это случилось потому, что он почувствовал возвращение нару­шенной цельности своего человеческого существа. Братья Трубецкие вернулись в лоно православной церкви и еще более стали интересоваться проблемами русского национального духа. В 1886 г. они встретились с Владимиром Соловьевым и с тех пор стали его близкими друзьями.

Окончательному утверждению религиозного мировоззрения князя Евгения Трубецкого способствовало глубокое религиозное переживание во время исполнения «Девятой симфо­нии» Бетховена (дирижировал Антон Рубинштейн). «Первые звуки симфонии, – рассказывает Е. Трубецкой, – произвели на меня впечатление космической бури. Сверкнули молнии, послышался глухой раскат грома, возвещающий всемирное потрясение. Попытки избавиться от охватившего меня обеспо-койства оказались напрасными. Тревога, вызванная безна­дежным, всеобщим страданием и смятением, росла с каждым новым звуком. Чудесное скерцо с трижды повторяющимися жестокими и безжалостными ударами рассказывает о стремлении души вырваться из неумолимых объятий растущего мрака. Откуда-то доносится тривиальная мелодия сдержанного мещанского веселья, внезапно прерванная теми же сухими и жестокими ударами. Прочь от этого заблуждения, ибо в душе нет места для филистерского удовлетворения, прозаической мелодии, будничной радости! Разлад и хаос, космическая борьба в звуках наполняет душу отчаянием и ужасом. И вдруг, когда вы видите себя на краю темной пропасти, в которую вот-вот низвергнется весь мир, доносятся резкие звуки труб, аккорды, ширящие мир, властный призыв с небес, призыв другого бытия. Издали доносится pianissimo неслышной доселе мелодии радости. В оркестре звучат новые и торжественные ноты. Они растут, ширятся и приближаются. Больше нет предчувствия, миража другого будущего. Человеческие голоса сливаются в мощный хор. Звучит победный гимн радости. Иллюзия стала действительностью, настоящим. И сразу же вы чувствуете себя в надзвездном мире, выше человечества и всех горестей жизни.

Обнимитесь, миллионы!

В поцелуе слейся, свет!

Братья, над шатром планет

Есть отец, к сынам склоненный» (96–98)

Симфония Бетховена снова поставила Е. Трубецкого перед дилеммой: «либо есть Бог, а в нем полнота жизни (неземной), либо жизнь не имеет смысла». Однако симфония дала и неизмеримо большее – живой опыт потустороннего, реальное чувство динамического мира. Человек становится участником космической драмы и переживает ее всю, вплоть до того кульминационного момента, когда смятение и ужас чудесно сменяются радостью и миром. Он осознает, что веч­ный мир ниспосылается на землю свыше и является не отрицанием, а полнотою жизни.

Ни один великий композитор не смог раскрыть все это так глубоко и прочувственно, как Бетховен (96–98).

В 1900 г. С. Н. Трубецкой стал профессором философии Московского университета. Е. Н. Трубецкой был профессором философии права сначала в Киеве, а затем в Москве. Оба брата сыграли выдающуюся роль в русском либеральном движении, отстаивавшем идею ограничения власти самодержавия. 6 июня 1905 г. С. Трубецкой в качестве члена делегации земства и городских органов самоуправления произнес речь о необходимости реформ в присутствии императора Николая II. Е. Н. Трубецкой как философ права был деятельным публицистом и отстаивал идею независимости церкви от государства. Как политик, Трубецкой выступал против реакционных сил, стремившихся «заморозить» Россию, и против революционеров, которые, по его словам, поставили перед собой задачу «перевернуть всех вверх дном». В памфлете «Два зверя» он называет эти силы двумя зверями апокалипсиса и показывает, что пасть красного зверя и когти черного зверя одинаково опасны.

С. Н. Трубецкой умер в 1905 г. от кровоизлияния в мозг. Смерть постигла его неожиданно, в канцелярии министра просвещения, когда он, будучи ректором Московского университета, приехал в Петербург для того, чтобы отстаивать право университетской автономии.

После большевистской революции Е. Н. Трубецкой принимал участие в гражданской войне на стороне противников большевиков и в 1920 г. умер от тифа в Новороссийске.

Профессорская деятельность, ранняя смерть помешали С. Н. Трубецкому разработать цельную философскую систему. Наиболее значительные его работы следующие: «Метафизика в древней Греции» и «Учение о Логосе» (1900); а также те три работы, в которых изложены и оригинальные взгляды: «О природе человеческого сознания», «Основания идеализма» и «Вера в бессмертие».

Говоря об условиях, определяющих логический характер знания и объективность внешней реальности, князь Сергей Трубецкой утверждает, что сознание сверхчеловечно не в смысле бытия личного, гноселогического я, а в смысле сверхличного, совокупного единства мировой души. Исходя из этого положения, Трубецкой развил учение об универсальной чувствительности, формами которой являются время и пространство. Такое ее содержание, как цвет, звук и т. д., независимо от отдельного человеческого сознания. Условием логической последовательности знания является универсальный разум, который рассматривается в его первопричине не как комплекс абстрактных идей, форм, категорий и т. д., а как конкретный субъект, живой Логос, вторая ипостась Св. Троицы. Поэтому он называет свою философию конкретнымидеализмом. Подобно Соловьеву, он истолковывает познание объективной реальности, которую невозможно свести к одним ощущениям и понятиям, посредством внутренней связи между всеми существами. Трубецкой исходит из закона универсальной соотносительности, который он считает применимым также к человеческому сознанию. «Наше сознание, – говорит он, – обусловлено внутренним соотношением вещей, в основании которого лежит внутреннее всеединство Сущего»227. Абсолютное бытие само переходит границы относительности и становится бытием сверхотносительным, существующим не только в себе и для себя, но и раскрывающим свою скрытую субстанцию в существовании для другого, в любви к миру. Он оправдывает веру в бессмертие следующим рассуждением. Установив сверхвременный характер идеального аспекта мышления, чувства и поведения (т. е. сверхвременный характер истины, сущности и т. д. ), Трубецкой утверждал, что духовный рост личности влечет за собой рост знания безвременности абстрактных идеальных принципов и возрастающей веры в личное бессмертие субъекта как носителя этих принципов. Все это возможно благодаря развитию интуиции, в которой и через которую мы познаем не только отдельные функции, но и целостное неделимое бытие человека как индивидуума абсолютной ценности, характеризуемой идеальными атрибутами, как нравственными, так и эстетическими. Эта вера находит себе высшее оправдание на основе христианской религии, которая учит нас видеть в ближних «образ Христа».

Учение С. Трубецкого уходит своими корнями в систему В. Соловьева, которую он, тем не менее, подверг пересмотру в свете критики теории познания Канта и послекантовского метафизического идеализма, в особенности Гегеля. Таким обра­зом учение об универсальной чувствительности было попыткой углубить кантовскую концепцию чувствительности.

Князь Евгений Трубецкой имел возможность изложить свои идеи более обстоятельно, чем его брат. В книге о Соловьеве он, критикуя основные положения системы своего друга, вместе с тем дает представление и о собственном мировоззрении. Основные его работы следующие: «Миросозерцание бл. Августина», 1892; «Миросозерцание папы Григория VII и публицистов – его современников», 1897; «Миросозерцание В. Соловьева», 1912; «Метафизические предположения познания», 1917; «Смысл жизни», 1918. Необходимо также упомянуть две его замечательные брошюры о русской иконографии – «Два мира в древнерусской иконописи» и «Умозрение в красках».

В своей книге «Метафизические предположения познания» Е. Трубецкой поставил перед собой задачу опровергнуть кантовскую теорию познания на основе учения о зависимости истины от абсолютного, которое он развил более полно, чем это сделал его брат в исследовании природы человеческого сознания. По мнению Е. Трубецкого, познание может быть абсолютно достоверным только в том случае, если его основу составляетсверхчеловеческое. Суждение «два плюс два равно четырем», как абсолютно истинное суждение обо всем, предполагает, что все действительное и постижимое подчинено некоторому единству, или, другими словами, обусловливает существование всеединства – абсолютного сознания, в котором все познаваемое определяется мышлением, безотносительно ко времени. Таким образом, всякая истина вечна.

Такие единичные суждения о текущих событиях, как, например, «Брут убил Цезаря», не являются исключениями к указанному правилу. Парадокс вечного осознания временного можно объяснить тем, что абсолютное сознание является вечным созерцанием прошлого и будущего как таковых, т. е. представляет собой конкретную интуицию, синтез вечной памяти и абсолютного предвидения. Наше познание возможно лишь благодаря нашему участию в абсолютном сознаний, благодаря тому, что человеческое и абсолютное мышление, отличаясь друг от друга, одновременно составляют одно неделимое целое. Указанное участие несовершенно и неполно; поэтому мы должны прибегнуть к абстракции и, таким образом, дойти до абсолютной истины. Без абстракции мы не могли бы избавиться от субъективного и случайного в классификации непосредственных данных опыта и восстановить их абсолютный синтез, т. е. необходимый и объективный поря­док» обусловливающий истину. Таким образом, абстракция в познании является только средством и промежуточным звеном для установления конкретного единства сущего. Это единство включает и чувственную сторону восприятия, которую братья Трубецкие рассматривали как транссубъективную.

Князь Евгений Трубецкой развивает свое учение об отношении между абсолютом и миром в двухтомной работе «Миросозерцание В. Соловьева». В ходе критического рассмотрения метафизики Соловьева Трубецкой вносит некоторые важные изменения в нее, вполне совместимые с духом православного христианства. Космология Соловьева близка к космологии Шеллинга своим учением о том, что первая материя лежит в основе мира и является вместе с тем первым субстратом «природа в Боге». Таким образом, вопреки намерениям Шеллинга и Соловьева, их теории носят пантеистическую окраску, ибо теория взаимозависимости Бога и мира исключает воз­можность создания какой-либо последовательной теории свободной воли. Евгений Трубецкой избежал ошибок Соловьева благодаря утверждению, что сотворение мира является абсолютно свободным актом – творением из ничего.

Вместе с тем его концепция Софии как единства боже­ственных идей приобретает иной характер. Соловьев утверждал, что сущностью индивидуума является его идея; Е. Тру­бецкой указывает на то, что он иногда истолковывал отношение вечной мудрости Бога к нашей изменяющейся действительности как отношение сущности к явлению. Если бы, однако, божественный принцип был, таким образом, тесно связан с миром, невозможно было бы найти какое-либо объяснение индивидуальной свободе или источнику зла. Следовательно, Е. Трубецкой приходит к выводу о том, что, будучи реальным принципом в Боге извечно, для земного человечества и всех «Божьих агнцев» София есть не сущность, а только норма, идеальный образ. Индивидуум находится вне божественной жизни и свободен принять или отвергнуть эту идеальную цель, поставленную перед ним. Если он принимает его, то дает осуществление в себе божественному образу, если же отвергает, то становится богохульной пародией или карикатурой на нее228. Божьи творения суть внешние по отношению к Богу. Однако это не ограничивает абсолюта, ибо в себе, вне положительного или отрицательного отношения к нему, Божьи творения – ничто. По взгляду, Бог свободен от мира и, следовательно, мир независим от Бога. Без такой свободы с обеих сторон отношения между Богом и миром и не могли бы иметь характера любви или – со стороны человека – враждебности. Эти понятия далее развиваются Е. Трубецким в его книге «Смысл жизни», изданной в 1918 г.; они дают ему возможность истолковывать христианство как единственную в своем роде религию, в которой человеческий элемент не поглощается божественный, а божественный – человеческим. Оба эти элемента составляют единство в его полноте и цельности. Их единение устраняет противоположность между этим и по ту сторону и рассматривается как переход к другому, высшему плану: процесс земной эволюции является развитием в сторону другого, «более высшего плана». Горизонтальная и вертикальная линии жизни находят друг друга в одном «жизнесозидательном скрещении». Вертикальный процесс требует победы над самостью и невозмо­ жен без страдания.

Однако для абсолютного сознания, созерцающего реальность как законченное целое, блаженство полноты бытия, увенчивающее временный процесс, существует извечно. Даже человек способен разделить вневременное великолепие этой истины, а также чувство близости того, что издалека наполняет душу радостью. Все, что тревожит наши сердца и умы, сразу же отходит в прошлое при радостном возгласе: «Христос воскрес!» Именно поэтому праздник православной русской пасхи, этот «праздник праздников», наполняет душу радостью и освобождает ее, хотя бы на одно мгновение, от пут ограниченного земного существования.

Преображенная телесная жизнь играет важную роль в божественной полноте бытия. Свет и звук суть совершенные средства для выражения духовного смысла и силы жизни. «Наступит день, и истинный источник жизни, – говорит Трубецкой, – облечет себя в солнце. Тогда наше отношение к солнцу из внешнего станет внутренним, а сама жизнь будет повсюду солнечной и уподобится одеянию Христа. Вот почему нас охватывает радостное чувство при взгляде на леса и поля, утопающие в лучах восходящего солнца. Мир настоящего на множестве примеров предсказывает симфонию света и звука в мире будущего. Каждое существо олицетворяет собой день или ночь. Резкий металлический отзвук в крике совы, погребальный вой волка и т. д. – голоса тьмы. Солнечный гимн жаворонка выражает торжество полдневного солнца и сияние безбрежной небесной выси»229.

Недавние открытия наглядно показали, что древнерусская иконопись с ее богатством цветов удивительно живо отражает связь между материальной и духовной реальностями. «София – Премудрость Божия – пишется на фоне темно-голубого и звездного неба. Это и понятно, ибо именно София отделяет свет от тьмы и день от ночи. Розовый лик Софии-созидательницы виден среди темно-голубого звездного неба. Он подобен утру Божьему, а над всем, утверждая и символизируя победу света, ярко, лучезарно горит лик Христа. Таким образом, три особенности – темная голубизна ночи, розовые краски утра и золото солнечного дня, – словом, все то несовместимое и разнящееся, что мы переживаем во времени, представлено в иконописи как нечто вечное сосуществующее и составляющее одно неделимое и гармоническое целое. Идея всеобщей гармонии и воплощения Бога любви в любящих творениях осуществлена в тройственном триумфе света, звука и сознания. Совершенная любовь раскрывается не только в полноте славы, но и в совершенной красоте. Вот почему цельная идея вечной Софии представлена в Библии в художественной форме»230Исследовав вопрос о роли русских в истории человечества, еще в молодости Е. Трубецкой, как и В. Соловьев в начале его деятельности, разделял славянофильское преувеличение миссии России и мечтал об универсальной теократической империи, которую предстояло основать России. «Позднее, – пишет Е. Трубецкой в своих «Воспоминаниях», – я убедился, что в Новом завете все нации, а не какая-либо одна, выделяющаяся среди других, призваны быть носителями Бога. Гордая мечта о русском народе как избранной Богом нации, которая резко противоречит посланию св. Павла римлянам, должна быть отброшена как несовместимая по духу с откровением Нового завета». (69)231.

Князь Трубецкой Володя. Часть 1

БИОГРАФИЧЕСКИЙ СПРАВОЧНИК
лиц, упомянутых в письмах из Тобольска
Государыни Императрицы Александры Феодоровны и Её Детей
к Анне Александровне Танеевой (Вырубовой)
Письма приведены в книге А.А. Танеевой-Вырубовой
«Страницы моей жизни»
«Князь Трубецкой (Володя)». Часть 1.
Где упомянут:
Письмо Государыни Императрицы Александры Феодоровны № 7 от 15-го Декабря 1917 г.
В письме Анне Вырубовой (письмо № 7 от 15 декабря 1917 года) Государыня Императрица Александра Феодоровна упоминает некоего князя Трубецкого по имени Володя: «Подумай, газеты пишут, что князь Трубецкой (Володя) соединился с Калединым, молодец».
О ком пишет Государыня, кого имеет ввиду, кто он, князь Трубецкой (Володя)?
Из тех сведений, которые удаётся почерпнуть по доступным источникам, известно, что ко времени Октябрьского переворота на историческом горизонте нашего Отечества можно встретить трёх представителей старинного рода Трубецких с именем Владимир – тех, кто мог быть хорошо известен Царской Семье и Анне Вырубовой.
Первые два из них, князья Владимир Петрович Трубецкой и Владимир Сергеевич Трубецкой – двоюродные братья, представители той ветки рода Трубецких, которая идёт от князя Петра Ивановича Трубецкого (1798-†1871) – общего прадеда по мужской линии и Владимира Петровича, и Владимира Сергеевича. Третий – князь Владимир Владимирович Трубецкой, контр-адмирал Черноморского Императорского флота.
Попробуем разобраться, кого именно имела ввиду Государыня Императрица Александра Феодоровна в письме к Анне Вырубовой. Для этого необходимо сделать несколько исторических экскурсов.
Князь Пётр Иванович Трубецкой и его потомки
П.И. Трубецкой, как пишет Пиама Павловна Гайденко, «генерал, пожалованный золотой шашкой «за храбрость», служил в одном из московских департаментов правительствующего Сената, воплощал тип вельможи XVIII в. и вносил в семью дух «дореформенной России»».
Добавим, что Пётр Иванович был участником войны с турками в 1828-1829, был смоленским военным губернатором и орловским военным и гражданским губернатором, дослужился до чина генерала от кавалерии. По сведениям А.И. Серкова, (см.: Серков А.И. Русское масонство. 1731 – 2000 гг. Энциклопедический словарь. М.: Российская политическая энциклопедия, 2001), Пётр Иванович, повинуясь тогдашней моде, был посвящён в масонство в петербургской ложе Орла Российского (1819), затем был членом ложи Озириса звезды пламенистой в Каменец-Подольском.
Князь Пётр Иванович Трубецкой (1797-†1871) был женат на Эмилии Петровне ур. Витгенштейн (1801-†1869). У них было девять детей, имена шестерых: Пётр (1822-†1892), Мария (1824-†1913), Иван (1825-†1887), Николай (1828-†1900), Александр (1830-†1872) и Ольга (1838-†1886).
Дед В.П. и В.С. Трубецких, князь Николай Петрович Трубецкой вслед за отцом Петром Ивановичем наследовал родовое поместье Ахтырка. Был женат дважды. Первый раз на Любови Васильевне ур. Орловой-Денисовой. Второй раз на Софье Алексеевне ур. Лопухиной (1842-†1901).
От первого брака родилось трое детей: Софья Николаевна (в замужестве Глебова), Мария Николаевна (в замужестве Кристи) и Пётр Николаевич (05.10.1858 — † 04.10.1911).
От второго брака родилось девять детей: Сергей Николаевич (1862 — †1905), Евгений Николаевич (1863 — †23.01.1920), Антонина Николаевна (в замужестве Самарина) (01.09.1864 — †04.03.1901), Елизавета Николаевна (в замужестве Осоргина) (15.08.1865 — † 04.08.1935), Ольга Николаевна (1867 — † 1947), Варвара Николаевна (в замужестве Лермонтова) (1870 — † 1933), Александра Николаевна (в замужестве Черткова) (1872 — † 1925), Григорий Николаевич (14.09.1873 — † 06.01.1930), Марина Николаевна (в замужестве Гагарина) (1877 — †1924).
Таким образом, Пётр Николаевич и Сергей Николаевич были сводными братьями, а их сыновья: князь Владимир Петрович Трубецкой и князь Владимир Сергеевич Трубецкой – двоюродными братьями.
В контексте нашего рассказа следует обратить внимание и на Григория Николаевича, который доводился родным дядей и Владимиру Петровичу, и Владимиру Сергеевичу.
Мать Сергея Николаевича – София Алексеевна в семье Трубецких оказалась человеком иного духа, противоположного той патриархальности, воплощением которой был её свёкр – генерал кн. Пётр Иванович Трубецкой. «Софья Алексеевна и её семья несли в себе «новую Россию», воспитывая детей «в понятиях равенства всех людей перед Богом»». (Гайденко. Ук. соч.).
Её муж, кн. Николай Петрович (1828 — †1900), дед Владимира Петровича и Владимира Сергеевича, был одним из организаторов и вдохновителей создания Императорского Русского Музыкального общества. Он дружил с музыкантом и композитором Н.Г. Рубинштейном, который часто посещал родовое имение Трубецких Ахтырку. Дети Николая Петровича принимали участие в частых паломничествах в близлежащий Хотьковский монастырь и Троице-Сергиеву Лавру.
Усадьба Ахтырка – родовая подмосковная вотчина Трубецких (Дмитровский уезд), которым владел Николай Петрович Трубецкой, было продано в 1883 году. Одновременно была приобретена подмосковная усадьба Узкое, владельцем которого стал сын Николая Петровича – Пётр Николаевич Трубецкой. Он был, как пишет П.П. Коробко, человеком общительным, энергичным, жизнелюбом, позже ставшим губернским предводителем дворянства.
В Москве П.Н. Трубецкой имел квартиру на улице Знаменка в доме Бутурлиных (ул. Фрунзе; дом впоследствии был арендован под частную гимназию Е.А. Кирпичниковой, которая отличалась либеральным подходом к образованию, в частности, совместным обучением мальчиков и девочек). Чрезмерная занятость П.Н. Трубецкого государственными делами заставила его оставить московскую квартиру и переехать в Санкт-Петербург. Соответственно, меньшее время со стороны хозяина стало уделяться имению Узкое.
4 октября 1911 года Петр Николаевич Трубецкой был убит своим племянником Владимиром Григорьевичем Кристи. Это случилось в Новочеркасске, после торжественного перенесения в усыпальницу нового войскового собора праха общего предка Трубецких и Кристи – графа В.В. Орлова-Денисова.
Убийство произошло на почве ревности. По одним источникам Пётр Николаевич ухаживал за своей родственницей Марией Александровной Кристи (ур. Михалковой), которая с 1902 году была замужем за его племянником В.Г. Кристи.
Однако родной племянник Петра Николаевича, князь Владимир Сергеевич Трубецкой опровергает эту версию, считая, что «нелепое преступление было совершено им , как признал суд, в состоянии аффекта, на почве ничем не обоснованной глупой ревности к кокетливой жене своей».
После официальной траурной церемонии Пётр Николаевич пригласил Марию Александровну покататься на автомобиле. Они приехали на вокзал, где остановились в личном вагоне князя. Муж Марии Александровны, разыскивая жену, обнаружил её в обществе своего дяди, который и был убит на месте выстрелом из браунинга.
Тело Петра Николаевича было доставлено в Москву и погребено в Донском монастыре недалеко от алтарной стены Большого собора. На похоронах присутствовала вдова князя, его сыновья и братья – Евгений Николаевич и Григорий Николаевич Трубецкие. Крестьяне села Узкое возложили венок на могилу своего барина.
«Только благодаря замечательной нравственной силе духа, такту и знанию жизни, сумела овдовевшая тетя А. В. Трубецкая взять в руки всех членов семьи, придать им бодрости и наладить расстроившуюся семейную жизнь, направив ее по нормальному руслу в доме, где никто не смел в то время произнести имя Кристи, несмотря на самые близкие родственные отношения, существовавшие до этого происшествия между обеими семьями». (Трубецкой В.С. Ук. соч)
По ходатайству Александры Владимировны Трубецкой, вдовы князя, Император Николай II прекратил начавшееся следствие, и, воспользовавшись своим старинным самодержавным правом, повелел выслать провинившегося дворянина В.Г. Кристи в своё родовое имение Замчежье, Кишиневского уезда Бессарабской губернии с запрещением права выезда. По официальной версии, убийство было совершено в состоянии «умоизступления».
Мария Александровна Кристи после развода с Владимиром Григорьевичем Кристи вернула свою девичью фамилию Михалкова. В 1913 году она повторно вышла замуж за другого племянника П.Н. Трубецкого – Московского уездного предводителя дворянства Петра Владимировича Глебова (1879 — †1922), члена городского Центрального комитета партии «октябристов».
Владимир Григорьевич Кристи в 1917 году стал комиссаром Временного правительства в Бессарабии, затем в Бессарабском правительстве занимал должность директора внутренних дел.
Князь Владимир Петрович Трубецкой
Петр Николаевич Трубецкой, о ком речь шла выше, женился на княжне Александре Владимировне Оболенской (1861 — †1939). Это произошло 1 октября 1884 г. Через год у молодой четы Трубецких родился первенец – Владимир (1885 — †1954).
Князь Владимир Петрович Трубецкой, проходил воинскую службу в лейб-гвардии Казачьем полку. Он был приписан к Донскому казачьему войску, так как у его отца на Дону были именья
31 января 1907 года женился на Марии Сергеевне Лопухиной (1886 — †1976). Как пишет Коробко, «после шумного свадебного пира в особняке Трубецких, находившемся на углу Пречистенки и Штатного (Кропоткинского) переулка, молодые отъехали в Узкое. Их сопровождал конный эскорт из однополчан Владимира Трубецкого с зажженными факелами в руках».
В 1911 г. Владимир Петрович сдал экстерном офицерские экзамены при Николаевском кавалерийском училище.
Мать Владимира Петровича, Александра Владимировна, после гибели своего мужа была утверждена в правах наследования и ввода во владение огромными имениями, которые остались после П.Н. Трубецкого, в том числе Узким. «Ведением в них хозяйства управлял старший сын княгини – Владимир Петрович (1885 — †1954). После гибели отца он подал прошение об отставке «по болезни» и взял двухмесячный отпуск для устройства неотложных дел. Увольнение из армии дало возможность Владимиру Трубецкому попробовать свои силы и на ниве местного самоуправления. 4 декабря 1912 года молодой князь был избран «бесплатным» членом Московской уездной земской управы на трехлетний срок, а с 17 октября 1914 года одновременно занял и другую выборную должность – пост почетного мирового судьи по Московскому уезду» (Коробко. Ук. соч.).
На досуге Владимир Петрович увлекался охотой. Свидетельством тому в усадьбе Узкое являлось чучело большого бурого медведя, держащее в лапах булаву и блюдо для визитных карточек – охотничий трофей Владимира Петровича Трубецкого. «Чучело украшало просторный вестибюль барского дома еще в 1930-х годах» (Коробко. Ук. соч.).
«Несмотря на события февральской революции 1917 года Трубецкие не побоялись приехать на лето в Узкое. Вместе с ними там жила другая сестра В.П. Трубецкого – Александра Петровна (1894 — 1953, во втором браке Бушек) вместе со своим тогдашним мужем, кавалергардом Сергеем Александровичем Тимашевым (1887 — †1933). Обстановка вокруг уже была достаточно неспокойном: как-то местные крестьяне, навестив своих бывших господ, конфисковали у них почти все имеющееся оружие.
После Октябрьских боев в Москве Трубецкие и Тимашевы в не сезон уехали в курортные Ессентуки, навсегда покинув Узкое. Один из усадебных садовников, Петр Васильевич Горохов (1899 — †1990 ) – «крестник» другой сестры В.П. Трубецкого графини Софьи Петровны Ламсдорф-Галаган (1887 — †1971) – вспоминал, что перед отъездом князь собрал крестьян и сказал, чтобы они разобрали по домам скот, но барского дома не трогали, «… так как он им самим пригодится».
В 1919 году семья Трубецких через Одессу выехала за границу.
«Осев в Париже, Владимир Петрович Трубецкой возглавлял им же основанное Дворянское общество и занимался устройством казачьего музея. Там же он написал работу «История одного хозяйства» об имении Казацкое» (Коробко. Ук. соч.).
На память об Узком Владимир Петрович на парижском «блошином рынке» приобрел оттиск гравюры с изображением сценки из Отечественной войны 1812 года – раненый французский кирасир опирается на свою лошадь. Именно такая гравюра большого размера украшала Малую гостиную в Узком. (Коробко. Ук. соч.).
По воспоминаниям Г.Н. Сперанского («Кое-что о старом Узком»): «Мой бывший ученик Владимир Петрович Трубецкой, как мне рассказывали, жил там не очень хорошо и умер внезапно от сердечного приступа, когда очень волновался по поводу первого выступления его дочери как певицы на каком-то концерте» (Коробко. Ук. соч.).
Князь Сергей Петрович Трубецкой
Летнее время в Узком – подмосковной усадьбе своего брата Петра Николаевича Трубецкого – часто проводил Сергей Николаевич Трубецкой вместе с женой, Прасковьей Владимировной, урожденной княжной Оболенской (1860 — †1914) и детьми: Марией (1888-†1935), впоследствии графиней Хрептович-Бутеневой, Николаем (1890-†1938) и Владимиром (1891-†1937). Коробко указывает на 1895 и 1900 гг, когда Сергей Николаевич с семьёй отдыхал летом в Узком.
Князь Сергей Николаевич Трубецкой окончил историко-филологический факультет Московского университета в 1885 году, в 1890 г защитил магистерскую диссертацию «Метафизика в Древней Греции», в 1900 году – докторскую «Учение о Логосе в его истории», получил должность профессора. В Московском университете он преподавал философию Отцов Церкви, историю древней философии, историю новейшей философии, историю христианской мысли в первые века, философию Платона и Аристотеля.
«Друг и последователь философа Владимира Соловьёва, Трубецкой особое внимание уделял разработке закона «универсальной соотносительности», вопросам соотношения и взаимосвязи философии и религии. Свою философию «конкретного идеализма» Трубецкой изложил в работе «Основания идеализма». Он был убежден, что «знание приобретает логическую последовательность лишь в случае, когда оно является следствием универсального разума или второй ипостаси божественной Троицы». Трубецкой представлял редкий для русской философии тип: глубокий интеллектуальный мистический настрой соединялся у него со строго научным философским критицизмом» (цит. по «Портрет С.Н. Трубецкого»).
Сергей Николаевич Трубецкой «тонкий интеллигент, мыслитель и ученый, составлял почти полную противоположность хозяину имения – своему старшему сводному брату Петру Николаевичу. Обоих братьев сближало своеобразное двойное родство: их супруги приходились друг другу родными сестрами. Сергей Николаевич женился 6 октября 1887 года, и так как его свадьба оказалась второй по счету, то она была сопряжена с рядом трудностей. Ведь церковные каноны не допускали женитьбу двух братьев на двух сестрах. Выход нашелся быстро. Для совершения обряда бракосочетания был приглашен не обычный приходской священник, а военный, менее зависимый от духовного начальства. Крупная денежная сумма быстро успокоила его совесть». (Коробко. Ук. соч.)
«Сводный брат П.Н. Сергей Николаевич Трубецкой <приват> доцент Московского университета, а затем профессор философии и ректор Университета, очень образованный, на редкость симпатичный человек, большой друг философа Владимира Соловьева», – так отзывался о С.Н. Трубецком Георгий Несторович Сперанский (1873 — †1969) – врач-педиатр, член-корреспондент АН СССР, академик Академии Медицинских Наук, который был приглашён для занятий с племянником С.Н. Трубецкого – Владимиром Петровичем Трубецким.
Знаменитый философ и писатель В.С. Соловьёв также приезжал отдохнуть в Узкое. В один из приездов, еще в Москве, у Соловьёва произошло обострение заболевания почек. Всё же он приехал в Узкое, где и скончался 31 июля 1900 г. от уремии.
После смерти В.С. Соловьева Сергей Николаевич больше не проводил летнее время в Узком. Возможно, одной из причин такой перемены – его большая занятость активной общественно-политической деятельностью, которой он постепенно увлёкся с конца 90-х годов. По словам А.А. Мануйлова, ректора Императорского Московского университета и министр народного просвещения Временного правительства, сам Сергей Николаевич считал себя «христианином, уверенном в своём православии». Тем не менее, в своих политических воззрениях оставался убежденным конституционалистом, сторонником гражданских свобод и университетской автономии.
С 1899 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях» стали появляться его статьи, отстаивающие независимость научной и преподавательской деятельности. Вернувшись в конце апреля 1903 г. из Дрездена, где он провел зиму, Сергей Николаевич принялся за организацию собственной еженедельной политической газеты «Московская Неделя». Появление первого номера газеты было приурочено к 1 мая 1905 г. Однако тираж номера, как и два последующих были арестованы. Идею политической газеты удалось воплотить его брату Евгению Николаевичу Трубецкому под несколько иным названием «Московский еженедельник».
В мае 1905 г. С.Н. Трубецкой был приглашён на общеземский съезд, где ему было поручено составить текст обращения к Царю. В ответ на обращение Николай II пригласил Трубецкого в составе группы земских деятелей на высочайший прием, на котором Трубецкой выступил основным докладчиком. Приём состоялся 6 июня в Петергофском Александрийском дворце. Князь обратил к Николаю II смелую речь, в которой отметил нетерпимость нынешнего внутреннего положения страны, и выразив чаяния прогрессивной общественности, обосновал принципы грядущего народного представительства, свободу собраний и отмену цензуры. Князь дерзнул требовать от Государя широкого обсуждения изложенных принципов в обществе и в печати. Вслед за С.Н. Трубецким в том же духе произнес речь гласный Санкт-Петербургской городской думы М.П. Федоров.
Государь в свойственной ему сдержанной манере не стал опровергать ораторов, и ответную речь ограничил лишь тем, что выразил надежду на обновление страны. Одновременно Царь поручил Трубецкому составить «записку о положении высших учебных заведений и о мерах к восстановлению академического порядка».
Через два месяца, 6 августа 1905 г. был опубликован Царский манифест об учреждении Государственной думы. Однако, начала, которые легли в основу деятельности Думы, вызвали разочарование у всех, кто этого ждал.
25 августа профессор Владимир Иванович Вернадский в телефонном разговоре с женой С.Н. Трубецкого, Прасковьей Владимировной, отдыхавшей в Узком, сообщил ей о том, что высшие учебные заведения вскоре получат право самостоятельно выбирать своих руководителей. На основе записки, составленной С.Н. Трубецким по поручению Николая II в августе 1905 года университетам была предоставлена автономия.
Через несколько дней, 2 сентября 1905 г, в Московском университете состоялись первые выборы ректора, на которых победил С.Н. Трубецкой. На этом посту он пробыл всего лишь 27 дней. Ему пришлось заняться тяжелой административной работой. Во время заседания у министра народного просвещения у Сергея Николаевича случился удар. Через несколько дней, 29 сентября 1905 г, князь С.Н. Трубецкой скончался по одним сведениям от инфаркта, по другим от инсульта.
«Его тело, доставленное в Москву, встречала многотысячная толпа с красными флагами. Студенты проводили своего ректора до кладбища Донского монастыря. Огромное количество желающих попрощаться с покойным задержало похороны до конца светового дня. Поэтому в могилу гроб опускали уже при свечах». Перед гробом покойного выступали студенты и преподаватели, прочувственную речь произнёс В.И. Вернадский.
Суть происходящего в те дни подытожил журналист и общественный деятель И.В. Гессен, знавший С.Н. Трубецкого: «…распропагандированная революционными партиями молодежь превратила высшую школу в помещение для всенародных бурных митингов, выносивших задорные резолюции, и внезапная смерть первого избранного ректора Московского университета кн. С.Н. Трубецкого, поразившая его во время заседания в Министерстве народного просвещения, была явным последствием душевных волнений, причиненных университетской смутой, и служила грозным символом безвыходности положения. А студенчество этой смертью воспользовалось, чтобы превратить похороны в грандиозную демонстрацию».
Менее чем через две недели после этого соратники князя С.Н. Трубецкого по земскому движению организовали 12 октября 1905 года партию конституционных демократов (кадетов)». (Коробко. Ук. соч.)
По научным стопам отца пошёл младший сын Сергея Николаевича, Николай Сергеевич – он стал выдающимся ученым-гуманитарием, одним из основателей Евразийского движения, крупнейшим лингвистом, ученым-славистом с мировым именем, академиком Венской и Пражской академий наук.

(1890-1938)

Заслуги Николая Сергеевича Трубецкого перед русской и мировой наукой огромны. Немногочисленные биографы ученого отмечают его необычайную широту интересов уже в юношеском, отроческом возрасте, а затем в период студенчества, сдачи магистерских экзаменов и в самом начале педагогической деятельности в Московском университете.

С 1908 по 1912 гг. он учился на историко-филологическом факультете этого университета, будучи сначала на философско-психологическом отделении, а с третьего семестра – на отделении языка и литературы; в 1913-14 гг., в пору магистерской подготовки, он слушал вместе с Л. Блумфилдом и Л. Теньером лекции Бругмана, Лескина и других младограмматиков в Лейпциге, а с 1915 г. стал приват-доцентом и вел занятия по сравнительному языкознанию в Московском университете. В 1933 г. Н.С. Трубецкой избран почетным членом Финно-угорского общества.

Наследие Н.С. Трубецкого занимает особое место в формировании новых направлений и концепций языкознания ХХ века, в обогащении и углублении научного подхода к общефилологическим фактам и явлениям.

Николай Сергеевич, как один из идеологов и основателей Пражской лингвистической школы, стал ведущим ученым послесоссюровского этапа лингвистической науки.

Н.С. Трубецкой сделал множество блестящих открытий в науке ХХ в. — и в лингвистике, и в истории, и в философии языка, и в литературоведении. Но особого внимания заслуживают его работы по общей теории фонологии, прежде всего – в построении фонологической классификации гласных и в изучении типологических систем гласных для языков мира.

В фонологию Трубецкой шел от диахронии, от исторической фонетики славянских языков. Его исследования в области исторической фонетики славянских языков привели к мысли, что фонетическая эволюция приобретает смысл, если используется для целесообразной перестройки системы. Многие фонетические изменения вызваны потребностью к созданию устойчивости и к соответствию структурным законам звуковой системы. Тем самым ученый впервые выдвинул и обосновал фундаментальное положение исторической фонологии: причины изменения данного звука следует искать в фонологической системе данного языка на данном этапе его развития.

Н.С. Трубецкой, где бы он нинаходился, развивал научные традиции русского языкознания. Известно, что идея разграничения звука и фонемы шла от И.А. Бодуэна де Куртенэ и его Петербургской школы. Общее представление о системном устройстве языка шло от Ф.Ф. Фортунатова и его Московской лингвистической школы.

И.А. Бодуэн де Куртенэ, обобщая опыт первых работ по экспериментальной фонетике, сформулировал положение о принципиальном несовпадении физической природы звуков с их значением в механизме языка. В 1870 г. он обосновал положение о необходимости строго разграничивать звук как физическую субстанцию и фонему как элементарное «звукопредставление» и, соответственно, антропофонику и психофонетику.

Фонологический состав и его систему Трубецкой соотносит с языком, а звуковую реализацию в речи он относит к фонетике. В его исследованиях подтверждается мысль о том, что системой может быть лишь система фонологическая, а не фонетическая. Такое разграничение – в интересах обеих наук, так как обе науки должны применять различные методы: учение о звуках речи, имеющее дело с конкретными физическими явлениями, должно пользоваться методами естественных наук, а учение о звуках языка в противоположность этому – чисто лингвистическими методами. Строгое разграничение фонетики и фонологии имело для Трубецкого принципиальное значение. Он считал, что понятие оппозиции важнее понятия фонемы, ибо имеет общелингвистическое, общенаучное значение. Для него фонология – это основание обработки и апробации «чисто лингвистических методов» исследования языка.

«Фонология, — писал Трубецкой, — как теория звуковых противопоставлений, и морфология, как теория формальных противопоставлений, представляют собой две отрасли одной и той же науки, которая должна исследовать противопоставление лингвистических значимостей. Причем все отрасли этой науки должны применять одинаковые методы исследования» . Итак, другие части лингвистики получают единые методы исследования. Он определил устройство фонологических оппозиций и корреляций, коррелятивных пар как противопоставление признакового беспризнаковому на основе наличия/отсутствия соответствующего признака и т.д.

Трубецкой создал теорию нейтрализации. В центре внимания ученого – парадигматика, оппозиции постоянные и нейтрализуемые. Последние нейтрализуются в позициях нейтрализации и сохраняются в позициях релевантности, т.е. в синтагматическом состоянии. Этим он решил многие теоретические вопросы: парадигмофонолия (Пражской школы) и синтагмофономгия (Московской фонологической школы) объединены в целостную фонологическую концепцию – учение о противопоставлении смыслоразличительных ценностей и способах позиционного этих противопоставления.

Общей теорией фонологии исследователь занимался до последних дней своей жизни, особенно уточнением понятийного аппарата – оппозиции, корреляции, нейтрализации признака, архифонемы, фонологической позиции, принципов их классификации и т.д.

Следует также отметить, что с именем Н.С. Трубецкого связаны работы по сравнительно-исторической фонетике и фонологии северокавказских языков.

Ученый на обширном лингвистическом материале показал родство северокавказских языков, установив основные фонетические соответствия внутри каждой подгруппы, а также между подгруппами, осуществив реконструкцию фонем праязыкового состояния. Последующее исследование языковых и словарных соответствий северокавказских языков показало цельность и достоверность его исследований, установило многое в его реконструкции.

Большое значение Н.С. Трубецкой придавал сравнительно-историческому анализу языка. Выдвинутые им положения во многом схожи со взглядами П.К. Услара в общем понимании возможностей сравнения языков.

В 1922 г. в работе «Латеральные согласные в северокавказских языках» Н.С. Трубецкой выступил против практики сближения кавказских слов со словами самых разных языков без знаний фонетических соответствий или же голословных рассуждений о структуре, о кавказском языковом типе и т.д. Он считал, что все эти сближения и рассуждения не будут иметь никакой научной ценности, «пока они не будут опираться на сравнительную грамматику кавказских языков, построенную по принципам, которым должна следовать всякая сравнительная грамматика любой языковой группы. Без такой сравнительной грамматики на кавказоведении всегда будет лежать печать дилетантизма, оставленная на нем многими учеными, нетерпеливо стремившимися разгадать все тайны и разрешить все темные проблемы исторической этнографии Древнего Востока при помощи двух-трех слов, наудачу выхваченных из какого-либо из 37-ми кавказских языков. Все теории о родстве того или иного мертвого языка с «кавказскими языками» не имеют никакой ценности, но еще научно не доказано родство между южно-кавказскими (так называемыми «картвельскими») и северокавказскими» . Ученый подчеркивает, что для доказательства языкового родства необходимы прежде всего фонетические соответствия, их регулярность, обособление исключений, летальное сопоставление грамматических форм.

Н.С. Трубецкой, как и П.К. Услар, сомневался в кавказской языковой общности: «Пока не установлены соответствия между «картвельскими» фонемами и фонемами северокавказских языков, не имеем права говорить о кавказской языковой общности, и всякая теория, предполагающая эту общность данной, должна быть признана фантастической» . По Трубецкому, сравнительная грамматика кавказских языков не может быть создана, пока не будет создана, с одной стороны, сравнительная грамматика картвельских, а с другой стороны, северокавказских языков. Эти две сравнительные грамматики должны создаваться независимо, и написание каждой из них должно представлять собой самостоятельную задачу. Лишь в этом случае будет получен ответ на вопрос, образуют ли «все кавказские языки действительно языковую семью». Для того чтобы добиться успеха в этом направлении, необходимо начать со сравнительной фонетики, затем перейти к морфологии и синтаксису, точно так же, как это делается при изучении всех прочих языковых семей мира. Следует отметить, что данная проблема в целом остается актуальной, поскольку сравнительная грамматика всех кавказских языков не составлена по сей день.

Северокавказские языки Н.С. Трубецкой подразделяет на две ветви:

I. Абхазо-керкетские, или западно-кавказские языки:

а) адыгский с двумя языками – адыгейским и кабардинским;

б) абхазский также с двумя языками – абхазским и абазинским;

в) убыхский.

II. Чечено-лезгинские, или восточно-кавказские языки, которые Н.С. Трубецкой подразделяет на восемь групп:

а) чеченская группа, включающая в себя: собственно чеченский; бацбийский, или тушский; ингушский;

б) аваро-андийская группа, включающая: аварский (важнейший язык Дагестана, служащий в качестве основного для всего северо-запада этого региона); андийский; ботлихский; годоберинский; каратинский; ахвахский; багвалинский; тиндинский; чамалинский; хваршинский; цезский, бежтинский;

в) лакский, или казикумухский;

г) арчинский;

д) даргинская группа, включающая: урахинский, акушинский, кайтагский, кубачинский;

е) группа самурских языков, которая объединяет: лезгинский, агульский, табасаранский, рутульский, цахурский, будухский, крызский;

ж) удинский;

з) хиналугский.

Создавая фонетическую транскрипцию для исследуемых языков, Н.С. Трубецкой пользовался различными транскрипционными системами, поэтому при чтении его работ возникают трудности в отождествлении тех или иных фонем. В то же время принципы, положенные им в основу научной транскрипции, оказались очень плодотворными для кавказоведения и, в частности, были восприняты грузинской школой кавказоведения.

Анализируя особенности северокавказских фонем, ученый определяет место латеральных спирантов и аффрикат в фонетической системе исследуемых языков. Латеральные спиранты представляют собой результат трения воздуха, проходящего через щель между боковым краем языка и прилегающей к этому краю щекой; латеральные аффрикаты артикулируются посредством дорсального смыкания, за которым следует неполный латеральный взрыв, вызывающий такое же трение воздуха о боковой край языка и щеку и т.д. Указанные фонемы, по данным Н.С. Трубецкого, встречаются в адыгском, убыхском, бацбийской (тушском) и ингушском языках.

Путем реконструкции автор проводит сравнение всех подгрупп восточнокавказских языков.

На основании сравнения данных подгрупп Н.С. Трубецкой впервые в лингвистике устанавливает возможные соответствия латеральных согласных: глухим латеральным спирантам арчинского и аваро-андийских языков во всех остальных чечено-лезгинских языках соответствуют глухие препалатальные или велярные спиранты.

Формулируя основные контуры звуковых соответствий западнокавказских и восточнокавказских звуков, ученый показывает общий принцип соответствия латеральных: исторически восточным латеральным соответствуют исторически западнокавказские латеральные, а велярным – велярные. Автор подкрепляет свои выводы тем, что в тех случаях, когда арчинский и все аваро-андийские языки имеют глухие латеральные спиранты, все остальные кавказские языки обнаруживают глухие велярные или препалатальные спиранты (или же шипящие). В силу этого, предполагает Н.С. Трубецкой, общекавказский имел глухие велярные спиранты, которые были позднее латерализованы в аваро-андийском и в арчинском языках. На промежуточном этапе автор восстанавливал протоаваро-андийские глухие велярные спиранты, которые должны были стать препалатальными, как в некоторых других дагестанских языках (табасаранском, рутульском и др.).

Из наблюдений Трубецкого видно, что латеральные согласные северокавказских языков часто изменяются в дорсальные (велярные, задневелярные, препалатальные) и, наоборот, глухие велярные спиранты превращаются в латеральные.

Таким образом, Н.С. Трубецкой увязывал кавказские латеральные только с дорсальными (велярными, задневелярными, препалатальными) и предполагал возможность объяснения кавказскими влияниями одной особенности армянской фонетики: переход классического армянского t в современный армянский γ и отмечал, что «после всего, что мы установили для чечено-лезгинских языков, вполне естественно предположить, что класс. арм. t изменился в γ через промежуточный этап звонкого латерального спиранта t и что это изменение произошло под влиянием какого-то восточнокавказского языка – может быть, агванского, без сомнения, родственного современным языкам Дагестана .

Научное творчество Н.С. Трубецкого не ограничивается чисто лингвистическими исследованиями, оно весьма многогранно. Его исследования в области общей филологии, истории культуры, этнологии, истории языка привели к открытию нескольких новых научных направлений и дисциплин, которые обогатили филологическую науку. Открывая новые горизонты в области комплексного исследования историко-филологических дисциплин, Трубецкой одновременно указывал на перспективные возможности, которые созвучны с современной гуманитарной наукой. Между тем многие его работы до последнего времени не были предметом научного анализа. В этом плане особый интерес представляет изданная в 1995 году работа Трубецкого по общегуманитарным наукам «История. Язык. Культура».

В статье «Об истинном и ложном национализме» выдающийся ученый проблему самопознания ставит как проблему нравственного долга всякой личности и указывает связь между самопознанием и практической жизнью частночеловеческой и многочеловеческой личности.

Автор пишет о том, что отношение человека к культуре своего народа может быть довольно различно. У романогерманцев это отношение определяется особой психологией, которую можно назвать эгоцентрической. Здесь Трубецкой приводит мысли, высказанные им в его книге «Европа и человечество». Он пишет: «…человек с ярко выраженной эгоцентрической психологией бессознательно считает себя центром вселенной… Поэтому всякая естественная группа, к которой этот человек принадлежит, признается им, без доказательств, самой совершенной. Его семья, его племя, его сословие, его раса кажутся ему лучше всех остальных» . Романогерманцы, будучи насквозь пропитаны этой психологией, всю оценку культур земного шара строят именно на ней. Поэтому возможны два вида отношения к культуре: либо признание, что высшей культурой мира является та, к которой принадлежит «оценивающий» субъект (немец, француз и т.д.), либо признание, что венцом совершенства является не только частная разновидность, но вся сумма родственных культур, созданных всеми романо-германскими народами. Первый вид называется в Европе «узкий шовинизм», а второй – общий романо-германский шовинизм именуется «космополитизмом». Трубецкой отмечает, что негерманские народы, воспринявшие европейскую культуру, обычно вместе с культурой воспринимают от романогерманцев и оценку этой культуры, поддаваясь обману неправильных терминов «общечеловеческая цивилизация» и «космополитизм». Благодаря этому, у таких народов оценка культуры строится уже не на эгоцентризме, а на некотором своеобразном «эксцентризме», точнее – на «европоцентризме». По мнению Трубецкого, долг всякого нероманогерманского народа состоит в том, чтобы, во-первых, преодолеть всякий собственный эгоцентризм, а, во-вторых, оградить себя от обмана «общечеловеческой цивилизации», от стремления во что бы то ни стало быть «настоящим европейцем». Этот долг ученый формулирует двумя афоризмами: «познай самого себя» и «будь самим собой». Трубецкой справедливо утверждает, что борьба с собственным эгоцентризмом возможна лишь при самопознании. Он пишет: «Истинно самопознание укажет человеку (или народу) его настоящее место в мире, покажет ему, что он – не центр вселенной, не пуп земли» . Внешним образом истинное самопознание выражается в гармонически самобытной жизни и деятельности данной личности. Для народа – это самобытная национальная культура.

Культура понимается Н.С. Трубецким как «исторически непрерывно меняющийся продукт коллективного творчества прошлых и современных поколений данной социальной среды, причем каждая отдельная культурная ценность имеет целью удовлетворение определенных (материальных или духовных) потребностей всего данного социального целого или входящих в его состав индивидов» . Аргументы ученого просты и убедительны. Культура какой-либо общественности всегда производит «нивелировку индивидуальных различий его членов». Понятно, что это усреднение должно и может происходить на основе общих для всех «членов» национальной или социальной общности потребностей. Сильно различаясь в стремлениях духовных, люди общи в логике и материальных потребностях. Отсюда примат «логики, рационалистической науки и материальной техники» над «религией, этикой и эстетикой» в однородной общечеловеческой культуре неизбежен. Неизбежно и следствие – духовная примитивизация и бессмысленное строительство «вавилонских башен» (последнее понимается автором предельно широко).

Таким образом, главный и основной грех современной ему европейской цивилизации Н.С. Трубецкой видит в том, что она стремится во всем мире нивелировать и упразднить все индивидуальные национальные различия, ввести повсюду единообразные формы быта, общественно-государственного устройства и одинаковые понятия.

Н.С. Трубецкой связывает так называемую общечеловеческую культуру (или европейскую цивилизацию) с духовно-нравственным одичанием.

Совершенно иначе, по мнению автора, развивается культура, опирающаяся на национальный принцип. Только она стимулирует «духовно возвышающего человека ценности». Ведь идеальный аспект такой культуры органически, «интимно» близок ее носителям.

Н.С. Трубецкого всегда интересовал смешанный характер языков и крупных языковых зон. В статье «Вавилонская башня и смешение языков» он описал механизм «дробления» языка (праязыка) на наречия, говоры и подговоры и вхождения языка в семейства, внутри которых различаются ветви и подветви, описал отношения языковых единиц, объединенных генетически, то есть восходящих исторически к диалектам некогда единого «праязыка» данной генетической группы (семейства, ветви, подветви и т.д. И далее автор отмечает: «Но кроме такой генетической группировки, географически соседящие друг с другом языки часто группируются и независимо от своего происхождения. Случается, что несколько языков одной и той же географической и культурно-исторической области обнаруживают черты специального сходства, несмотря на то, что сходство это не обусловлено общим происхождением, а только продолжительным соседством и параллельным развитием. Для таких групп, основанных не на генетическом принципе, мы предлагаем название «языковых союзов» . Так, впервые автором сформулировано понятие «языкового союза» и отмечена важность этого понятия и явления для сравнительного и общего языкознания и для этнической культурологии. Такие «языковые союзы» существуют не только между отдельными языками, но и между языковыми семействами, то есть случается, что несколько семейств, генетически друг с другом не родственных, но распространенных в одной географической и культурно-исторической зоне, целым рядом общих черт объединяются в «союз языковых семейств». Так, семейства угро-финско-самоедское (иначе «уральское»), тюркское, монгольское и маньчжурское целым рядом общих черт объединяются в один «союз урало-алтайских языковых семейств», несмотря на то, что генетическое родство между всеми этими семействами современная наука отрицает» . Автор пишет, что деление существительных на грамматические роды и способность корня при образовании форм изменять, вставлять и выбрасывать корневую гласную (соберу – собрать – собирать – собор) объединяют семейства индоевропейское, семитское, хамитское и северокавказское в «союз средиземноморских языковых семейств».

«Таким образом, — заключает Н.С. Трубецкой, — принимая во внимание обе возможные группировки языков – генетическую (по семействам) и негенетическую (по союзам), — можно сказать, что все языки земного шара представляют некоторую непрерывную сеть взаимно переходящих друг в друга звеньев, как бы радужную» . Обнаруживая некоторую структурную, функционально-стратификационную и ситуативную изоморфность языка и культуры, Трубецкой в то же время отмечает, что «распределение и взаимное отношение культур не совпадает с группировкой языков». Носители языков не только одного и того же семейства, но одной и той же ветви могут принадлежать к разным типам культур: примером, иллюстрирующим это положение, является народ венгерский (или мадьярский). Как известно, языковые родичи венгров – вогулы и «остяки» (в северо-западной Сибири) – в культурном отношении не имеют с венграми «решительно ничего общего». И все же распределение и взаимные соотношения культур основаны, в общем, на тех же принципах, что и соотношения языков, с тою лишь разницей, что то, что в культуре соответствует «семействам», имеет гораздо меньшее значение, чем то, что соответствует «союзам». Культуры отдельных соседних друг с другом народов представляют всегда целый ряд черт, сходных между собой. Благодаря этому среди этих культур обозначаются известные культурно-исторические «зоны», например, в Азии зоны мусульманской, индостанской, китайской, тихоокеанской, степной, арктической и т.д. культур. Границы всех этих зон взаимно перекрещиваются, так что образуются культуры смешанного или переходного типа. Отдельные народы и части народов специализируют данный культурный тип, внося в него свои специфические индивидуальные особенности. В результате получается та же радужная сеть, единая и гармоничная в силу своей непрерывности и в то же время бесконечно многообразная в силу своей дифференцированности .

Работа «Вавилонская башня и смешение языков» и введенное в ней понятие языкового союза положило в языкознании начало целой его отрасли, занимающейся языковыми союзами и связанной с ними ареалогией. У Трубецкого язык выступает как факт истории и культуры, т.е. история языка есть история культуры.

В настоящее время научные воззрения ученого в области взаимосвязи истории, языка и культуры имеют продолжение и характеризуются многообразием направлений форм анализа. Мысли, высказанные три четверти столетия тому назад выдающимся русским ученым Н.С. Трубецким в его работах, находят отклик и обретают востребованность в наше время.

Евгений Трубецкой. «Гамлет русской революции»

«На последнем краю Русской земли»

Памяти философа Евгения Трубецкого

(23 сентября (5 октября) 1863 – 23 января 1920)

Князь Евгений Николаевич Трубецкой – русский религиозный философ, правовед, публицист. Потомок древнего рода, представители которого участвовали чуть ли не во всех значительных событиях русской истории, он оставил заметный след в осмыслении судьбы своей Родины. Актуальность наследия князя сегодня не вызывает сомнений. Он смог избежать крайностей, присущих взглядам многих современников, и сохранить удивительное трезвомыслие.

Как найти общий язык с народом

Эпоха второй половины XIX – начала XX века принесла с собой множество новых идей и привлекла к переосмыслению старых порядков. Для всей дальнейшей судьбы России важнейшим событием, безусловно, стала отмена крепостного права. Потеря самоидентификации народа, неизбежно произошедшая после такой серьезной перемены вкупе с возрастающей ненавистью к «барину», с оставшейся экономической зависимостью и необразованностью обострили социальное напряжение.

Ребром вставал вопрос: на какой почве можно найти общий язык с народом? Вместе с тем именно в эту эпоху православие – казалось бы, такое близкое, родное и понятное для нашей страны – становится предметом пристального философского рассмотрения и осмысления. И именно православие стало видеться почвой для сближения с народом.

Евгений Трубецкой писал:

«То анархическое движение, которое на наших глазах разрастается, не может быть остановлено никакой внешней, материальной силой. Вещественное оружие бессильно, когда падает в прах весь государственный механизм. Только сила нравственная, духовная может положить предел всеобщему разложению, резне, грабежу, анархии общественной и правительственной. Христианство – та единая и единственная нравственная сила, перед которою у нас склоняются народные массы; иной у нас нет».

Можно с уверенностью утверждать, что православие, как оно было воспринято на Руси, имело одну существенную черту: слабость социальной активности. Отсюда – внешняя пассивность перед лицом власти, смирение, часто перерастающее в глухую покорность и бездеятельность. Но историческая ситуация требовала идти в «мир». Это было понятно многим. Какой путь общественного влияния выбрать? Становилось ясно, что политику не обойти.

Евгений Николаевич проницательно отмечал:

«Отказ от борьбы за мир с религиозной точки зрения может показаться весьма соблазнительным. Особенно у нас в России, при нашей наклонности к пассивной религиозности, многие увлекаются этим отрицательным решением жизненного вопроса. Настроение «неделания» в ожидании непосредственно предстоящего конца мира и скорого пришествия Христова, – свойственно многим из наших религиозных сект. Также и отождествление мирского порядка с «царством антихриста» – уклон религиозной мысли или, скорее, религиозного мироощущения, довольно у нас распространенный. Тем более необходимо предостеречь против опасности, которая создается подобного рода настроениями.

Именно признавая мирской порядок «царством антихриста», мы отдаем его во власть антихриста. А отказ от борьбы за мир есть недостойная человека, и в особенности христианина, капитуляция перед господствующим в мире злом».

Забегая вперед, скажем, что именно поэтому Евгений Трубецкой и поступит на юридический факультет Московского университета: только это направление было непосредственно связано с политикой. Он будет предпринимать самые активные попытки вхождения в политику и влияния на атмосферу общественной жизни.

«В гимназии мы проделали нигилизм»

В эпохи перемен время словно уплотняется, становясь более насыщенным и «интенсивным». Событий, произошедших в жизни Евгения Николаевича, хватило бы на несколько судеб в более спокойные времена.

Счастливое детство под крылом горячо любимой матери-христианки в кругу большой семьи (кроме Евгения, у Николая Петровича Трубецкого и Софьи Алексеевны (в девичестве Лопухиной) было 8 детей) сменилось периодом отрицания. «Переход к безверию, – вспоминал Евгений Трубецкой, – совершился внезапно и, в ту минуту казалось, – необыкновенно легко».

Вслед за многими своими современниками Евгений с братом Сергеем (отметим, что все детство и юность братья были крепко связаны друг с другом и первые шаги в философии делали тоже вместе) увлеклись идеями Дарвина, Спенсера, Добролюбова и Писарева.

Князь Николай Петрович (в центре) с семьей. Стоят: Елизавета Николаевна, Софья Алексеевна, Ольга Николаевна, Фёдор Дмитриевич Самарин, Александра Николаевна. Сидят: Сергей Николаевич, Варвара Николаевна, Николай Петрович, Евгений Николаевич, Антонина Николаевна. Дети на полу: Марина и Григорий. 1886 год

Евгений вспоминал:

«В гимназии мы проделали нигилизм. Тогда, в ответ на призывы моей матери – жить больше сердцем, чем холодным рассудком, Сережа, проникнутый естественно-научной бюхнеровщиной шестидесятых годов, развязно отвечал: «Мама, сердце есть полый мускул, разгоняющий кровь вверх и вниз по телу». Мама огорчилась, и, чтобы ее утешить, я тут же заявил, что я глубоко уважаю Иисуса Христа. Тут, совершенно для меня неожиданно, мама горько заплакала. Она была готова скорее помириться с чем угодно – с пламенным отрицанием, с враждою против веры; но «уважения» к Иисусу Христу она перенести не могла».

По счастью, братья «переболели» достаточно быстро – примерно за год. Отправной точкой к «изживанию» нигилизма стала случайно попавшая в их руки книга Куно Фишера «История новой философии». После прочтения братья всерьез занялись изучением «любомудрия». Последовали труды Э.Гартмана, А.Шопенгауэра, А.С.Хомякова, В.С.Соловьева, и в довершение – оказавший на них сильное влияние роман Ф.М.Достоевского «Братья Карамазовы».

Князь Николай Трубецкой

Дело, начатое философией и продолженное литературой, завершила… музыка! Вообще «искусство интимных внутренних душевных переживаний» (именно так Евгений определил музыку) играло огромную роль в жизни всей семьи: отец, Николай Петрович, был председателем Московского отделения Русского музыкального общества (1863–1876) и соучредителем (вместе с многолетним другом, музыкантом Н.Г.Рубинштейном) Московской консерватории.

Николай Петрович и Софья Алексеевна познакомились на концерте Русского музыкального общества. Ахтырка – имение, в котором Евгений провел все свое детство, – была словно пронизана звуками музыки. Часто бывал там Николай Рубинштейн. Туда же приезжали многие выдающиеся музыканты того времени. Именно музыка чудесным образом окончательно развеяла сомнения и искания Евгения.

Он так вспоминал свое первое впечатление от девятой симфонии Бетховена, исполненной Антоном Рубинштейном:

«В поразительном скерцо, с его троекратными, жестокими и жесткими тонами, душа пытается найти выход из густеющей темноты. Откуда-то раздается тривиальная мелодия буржуазного веселья, и снова те же самые три сухие, жесткие тона прерывают эту мелодию и отбрасывают ее. Долой это недостойное мнимое освобождение! В душе не должно быть места для мещанского самоудовлетворения. И снова диссонанс и хаос. Космическая борьба звуков, наполняющая душу отчаянием… И внезапно, когда вы уже находитесь на краю темной бездны, раздается величественный призыв с высоты, из другого плана бытия. Из бесконечного далека «пианиссимо» слышится до сих пор не слышанная мелодия радости. Оркестр сначала шепчет ее. Но эти звуки растут, расширяются, приближаются. Это уже не только обещание далекого будущего, уже слышатся живые человеческие голоса – хор. И вдруг вы возноситесь выше звезд, выше мира, выше всей скорби существования…»

Так философ снова обрел веру, чтобы больше ее не терять.

Поистине, ТАК слышать музыку доступно не каждому. Это явление конгениальности, когда таланты композитора, исполнителя и слушателя сливаются воедино.

Впереди у Евгения были учеба в Московском университете на юридическом факультете, защита диссертаций (магистерской и докторской), «хождение в политику»…

«Даже не соловьевец, но активный и часто непобедимый его противник»

В 1887 году Евгений Николаевич познакомился с Владимиром Сергеевичем Соловьевым. Трудно переоценить значение этого события в жизни князя. Фактически братья Трубецкие будут главными учениками Владимира Сергеевича: Сергей Николаевич так и останется до конца жизни последователем философа, а Евгений Николаевич многие положения его учения переосмыслит и подвергнет критике.

«Нам представляется, – писал А.Ф.Лосев, – что при всей личной дружбе этих двух мыслителей Е.Н.Трубецкой наибольшей частью даже не соловьевец, но активный и часто непобедимый его противник». В частности, Евгений Трубецкой, будучи верным чадом Церкви и остро чувствуя суть православной веры, не мог согласиться с экуменическими взглядами Соловьева.

Портрет философа Владимира Сергеевича Соловьева. Художник Иван Крамской

И с теорией «вселенской теократии» Трубецкой не был солидарен, так как глубоко понимал суть государства, которому, по его мнению, имманентно стремление к тотальному контролю:

«В государстве протекает вся человеческая жизнь, и от государства человеку уйти некуда. Вследствие необходимости защищать свое существование с оружием в руках оно требует от человека полного напряжения всех его сил; оно стремится подчинить себе без остатка всего человека со всеми его стремлениями и помыслами и, порабощая его, еще более закрепляет подчинение его духа началу биологическому. Борьба народов происходит из-за материальных благ, из-за новых территорий, рынков и иных материальных выгод. Отсюда – неизбежно присущая государству тенденция утверждать эти блага как высшее в мире, подчинять духовное экономическому».

Первые серьезные работы Евгения Трубецкого – «Религиозно-общественный идеал западного христианства в V веке. Миросозерцание Блаженного Августина» (1892) и докторская диссертация «Религиозно-общественный идеал западного христианства в XI веке. Идея Царства Божия у Григория VII и публицистов его времени» затрагивают именно тему построения теократического государства. Евгений Николаевич рассуждает об опасности и недопустимости подмены идеи Царства Божьего на небесах утопической идеей построения «Царства Божьего» на земле.

«Гамлет русской революции»

В мае 1905 года при непосредственном соучастии Евгения Трубецкого в Москве прошел Первый Всероссийский земский съезд.

В начале 1906 года Евгений Николаевич баллотировался в Первую Государственную Думу от «Партии народной свободы».

Премьер-министр С.Ю.Витте (1903–1906) даже предлагал Евгению Николаевичу должность министра народного просвещения. Сергей Юльевич дал такую характеристику Трубецкому: «Это чистый человек, полный философских воззрений, (…) прекрасный профессор, настоящий русский человек (…), но наивный администратор и политик. Совершенный Гамлет русской революции. Он мне, между прочим, сказал, что едва ли он вообще может быть министром, и, в конце концов, и я не мог удержать восклицания: “Кажется, вы правы”».

В 1906–1910 годах Трубецкой работал редактором общественно-политического журнала – «Московского еженедельника», где опубликовал более 300 статей.

В 1907–1908 годах (а затем – в 1915–1917) являлся членом Государственного совета.

В 1911 году, в знак протеста против нарушения правительством принципов университетской автономии, за которые выступал еще его брат Сергей (был первым выборным ректором Московского университета, скончался 29 сентября 1905 года от кровоизлияния в мозг), Евгений Николаевич вместе с группой других профессоров покинул Московский университет. Он оставил Москву и вместе с семьей переехал в имение Бегичево (Калужская губерния).

Князь Евгений Трубецкой. 1910 год

Наследие

В 1913 году в издательстве «Путь» вышел фундаментальный двухтомный труд Е.Трубецкого «Миросозерцание Владимира Соловьева», который А.Ф.Лосев считал лучшим, что было написано о философе.

Совершенно особая тема – исследования Евгения Николаевича, посвященные философии иконы. Это «Умозрение в красках» (1915), «Два мира в древнерусской иконописи» (1916), «Россия в ее иконе» (1917). Иконописные изображения, по Трубецкому, представляют нам человека таким, каким он должен быть в Царствии Божием – сосредоточенным, но не замкнутым на себе, а обращенным к Богу и другим личностям.

Трубецкой считал, что «сущность той жизненной правды, которая противополагается древнерусским религиозным искусством образу звериному, находит себе исчерпывающее выражение не в том или ином иконописном изображении, а в древнерусском храме в его целом»; «икона в ее идее составляет неразрывное целое с храмом»; «отсюда – изумительная архитектурность нашей религиозной живописи». Так философия иконы оказывается невозможной вне философии храма.

Работой, подводящей итог философских исканий, стал труд «Смысл жизни», который был написан в трагическом 1917 году. По словам самого Трубецкого, «этот труд – выражение всего миросозерцания автора – представляет плод всей его жизни».

Евгений Николаевич писал:

«Чтобы найти Христа, человек должен принять на себя труд и подвиг Его искания».

Поэтому так необходимо не просто быть членами Церкви, но и активно искать Бога, поскольку

«Откровение – данный от Бога талант: мы должны растить его в себе, а не зарывать его в землю. Оно завершено и закончено только в вечном божественном сознании; наоборот, в сознании человеческом оно беспрерывно раскрывается и растет, подобно зерну горчичному. Закончиться для нас откровение может лишь тогда, когда закончится процесс нашего духовного роста, когда человечество придет в полноту возраста Христова».

И продолжая эту тему:

«Все мы должны быть деятельными участниками соборного разума Христова: иначе, несмотря на принадлежность нашу к Церкви, мы останемся непричастными ее откровению».

А основой всякой жизни, ее всеобщим истинным смыслом, не зависящим от того, верит в это человек или не верит, является, по Трубецкому, крест.

«Крест – есть наиболее универсальное, точное схематическое изображение жизненного пути. Во всякой жизни есть неизбежное скрещение этих двух дорог и направлений, этого стремления вверх и стремления прямо перед собой в горизонтальной плоскости. (…) ибо вне этих двух скрещивающихся линий жизни других линий и путей быть не может (…) Но, в зависимости от того, приводят ли эти жизненные пути к цели, завершаются ли они удачей или неудачей, – весь смысл креста будет различен. Если последний и окончательный результат всякой жизни есть смерть, то скрещение жизненных линий есть только предельное выражение скорби, страдания, унижения и ничего больше, – тогда крест есть только символ всеобщей муки: таким его и знало до-христианское человечество. Иное дело, если в скрещении своих линий жизнь достигает своей полноты, своего вечного, прекрасного и неумирающего смысла. Тогда крест становится символом этой высшей победы».

В 1917 году князь Евгений Трубецкой удостоился чести стать делегатом Всероссийского Поместного Собора. Более того, он был избран помощником председателя Собора от мирян. Собором была принята позиция именно Евгения Николаевича по вопросу о влиянии Церкви на грядущие выборы в Учредительное собрание.

Резолюция гласила: «Обратиться с воззванием к народу, не опираясь ни на какую политическую партию, и определенно сказать, что следует избирать людей, преданных Церкви и Родине».

«Мировая бессмыслица» и вечный смысл

Катастрофу 1917 года Трубецкой принять не мог. Об этих событиях он писал:

«На наших глазах апокалиптическое видение зверя, выходящего из бездны, облекается в плоть и кровь. (…) В минуту, когда я пишу эти строки, все общество у нас живет в состоянии войны (…) Есть только хищные волки, которые рвут друг друга на части или собираются в стаи, чтобы вместе нападать на одиноких».

В отличие от многих своих современников, Евгений Трубецкой не разделял увлечения теориями «мирового заговора» против России.

По его мнению, революция, поглотившая Родину, была вызвана недугом, охватившим весь мир:

«Наш русский кровавый хаос представляет собою лишь обостренное проявление всемирной болезни, а потому олицетворяет опасность, нависшую надо всеми (…) Провал современной государственности – явление всеобщее: он уже сказался для всех в самом факте всемирной войны и, так или иначе, его до дна переживут все.

Что такое эта кровавая анархия, которая с такою силою проявилась в России? Это – проявление крайнего практического безбожия».

В то же время Евгений Николаевич высказывался против увлечения идеями «русского мессианизма» и «народа-богоносца». В статье «Старый и новый национальный мессианизм» он писал:

«В идее “русского Христа” в одинаковой мере извращается и образ Христов, и русская национальная идея. Быть может, именно благодаря этому искажению мы до сих пор о ней так мало знаем. Увлечение Россией воображаемой помешало нам рассмотреть как следует Россию действительную и, что еще хуже, русскую национальную идею; духовный облик России хронически заслонялся фантастической грезой “народа-богоносца”».

В идее истинного мессианства он видел начало не обособляющее, а объединяющее все народы. В этом смысле Евгений Трубецкой солидарен с Владимиром Соловьевым:

«В «Трех разговорах» («Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» – философское сочинение, написанное весной 1900 года Владимиром Соловьевым за несколько месяцев до смерти. – Прим. автора) нет и следа «народа-богоносца», а есть вместо того три ветви единого христианского ствола, которые необходимо восполняют друг друга, в равной мере подготовляя пришествие истинного Мессии. (…) Русский народ (…) тут не в большей мере народ мессианический, чем Италия, родившая кардинала Симоне Баржонини, и Германия, давшая миру профессора Паули. Оставлена дерзостная мысль о том, что великий синтез вселенского христианства будет делом одной России. Этот синтез в «Трех разговорах» осуществляется не каким-либо народом, а всеми народами во Христе, сходящем с неба на землю».

При встрече с чудесным человек как-то сразу опускает руки

В своей последней статье «Иное царство и его искатели в русской народной сказке», которая была издана посмертно, Евгений Николаевич предельно честно и откровенно касается вопроса, почему именно в России революция разыгралась настолько масштабно и беспощадно.

Ответ – в русской народной сказке, то есть в духе самого народа, где вместе с высокими идеалами правды, справедливости и добра часто уживается образ «человека, который ждет всех благ жизни свыше и при этом совершенно забывает о своей, личной ответственности». Трубецкой называет черты, которые «болезненно поражают в русской сказке»: «превознесение дурака над богатырем, замена личного подвига надеждой на чудесную помощь, вообще слабость волевого героического элемента».

Евгений Николаевич задается неизбежно возникающим вопросом: являются ли такие свойства сказочных героев типичными для всех народов? И вынужденно отвечает:

«По-видимому, нет. (…) Мифология и сказка других народов знает случаи сопротивления человека чудесному, богоборчества или, наоборот, содействия человека сверхъестественной силе. (…) Ничего подобного мы не находим в мифологии или сказке русской.

Тут при встрече с чудесным человек как-то сразу опускает руки. (…) не переходит к действию, а ждет неизреченного богатства жизни как дара свыше – от «щучьего веления», от серого волка, от вещего коня, от мудрой жены или от Божьей благодати».

Но в «диагнозе», данном Трубецким, нет обреченности. Он считал, что все эти «свойства» можно победить, преодолеть. Только для этого «недостаточно ни созерцательного экстаза, ни парения над житейским, ни даже молитвенного подъема к святому и чудесному. Для этого нужно живое дело».

Князь Евгений Трубецкой.
Художник Юрий Селиверстов

На последнем краю Русской земли

1 марта 1917 года, в Петрограде, в гостинице, под «лай пулемета над самой крышей и крики «ура» революционной толпы, раздающиеся на улице», Евгений Николаевич, продолжая свои детские воспоминания, писал:

«Долго еще придется ехать России, и мы не знаем, когда доедем и куда доедем. Эта неизвестность мучительна. Что же такое эта тоска по детской, которую я испытываю? Есть ли это проявление душевной слабости? Нет. Это иное, чрезвычайно сложное чувство.

Это – не бегство от настоящего, а исканиe точки опоры для настоящего».

Вся жизнь князя Евгения Николаевича Трубецкого – это поиск той точки опоры. Не только для себя, но и для ближних.

На пути России – в который раз – снова были страдания, жертвы и предательства. А земной путь Евгения Николаевича подходил к концу. В 1918 году он еще выступал в Москве в качестве оппонента на защите диссертации своего бывшего студента Ивана Ильина «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека».

Но угроза ареста заставила его отправиться на юг, в Добровольческую армию генерала Антона Ивановича Деникина. Оказавшись в почти опустевшем Новороссийске, он заболел сыпным тифом и умер 23 января 1920 года. В атмосфере всеобщей паники и отступления его тело похоронили на военном кладбище в необшитом гробу в присутствии всего лишь трех человек.

Как писал его брат Георгий, «он лежит на последнем краю Русской земли у моря».

Трубецкой С.Н.. Книги онлайн

Трубецкой Сергей Николаевич (1862–1905) — русский религиозный философ, публицист и общественный деятель; Князь. Брат князей Григория и Евгения Николаевичей, отец Н.С. Трубецкого.

Сергей Трубецкой родился в семье князя Николая Петровича Трубецкого и его второй жены Софьи, дочери А.А. Лопухина. Детство провёл с многочисленными братьями и сёстрами в подмосковном имении Ахтырка. В 1874 году он вместе с братом Евгением поступил в частную гимназию Ф.И. Креймана, а в 1877 году — в Калужскую мужскую казенную гимназию, куда переехала семья в связи с назначением отца семейства вице-губернатором.

В 1885 году он окончил Московский университет и был оставлен на кафедре философии для подготовки к профессорскому званию. В следующем году он сдал магистерские экзамены и с 1888 года стал читать лекции в качестве приват-доцента. В 1890 году он защитил магистерскую диссертацию «Метафизика в Древней Греции» и получил звание магистра философии, а в 1900 году — докторскую «Учение о Логосе в его истории», после чего ему было присвоено звание доктора философских наук и он получил должность экстраординарного профессора. С 1902 года он — ординарный профессор кафедры философии историко-филологического факультета. С.Н. Трубецкой читал почти все историко-философские курсы: философию Отцов Церкви, историю древней философии, историю новейшей философии, историю христианской мысли в первые века, философию Платона и Аристотеля.

Вместе с Л.М. Лопатиным был редактором журнала «Вопросы философии и психологии» (1900–1905).

Состоял с 1903 года в земском кружке «Беседа» — протопартийном объединении.

В начале июня 1905 года от лица делегации либералов — выборных от съезда земских и городских деятелей — впервые в русской истории принятой императором, говорил о необходимости народного представительства. После того, как Николай II указом от 27 августа 1905 года ввёл «Временные правила об управлении высшими учебными заведениями Министерством народного просвещения», Совет университета 2 сентября избрал ректором 43-летнего князя С.Н. Трубецкого.

29 сентября на приёме у министра народного просвещения у Трубецкого произошло кровоизлияние в мозг, от которого он скончался.

Трубецкой С.Н. на видео