Машкова Диана

«Филантроп» публикует главу из книги «Караван счастливых историй», в которой Диана Машкова, руководитель клуба «Азбука приемной семьи» фонда «Арифметика добра», собрала истории 18 приемных семей и в том числе своей.

«Караван счастливых историй» — вторая книга Дианы Машковой об усыновлении, в 2014 году Диана написала роман «Если б не было тебя», основанный на реальных событиях: рассказала о собственном пути усыновления младшей дочери, это одна из первых в России художественных книг, посвящённых теме усыновления.

Диана Машкова, писатель, журналист, мама четверых детей, из которых трое приемных, — о своем пути к усыновлению, любви и сложностях адаптации.

«Классная девчонка, берем и бежим!»

Диана Машкова со своей семьей

«Первый приемный ребенок появился в нашей семье в 2013 году. К тому времени мы с Денисом были женаты уже 17 лет, а кровной дочке Нэлле исполнилось 14. К усыновлению мы готовились целых семь лет. Долго мешали внутренние проблемы – страх не справиться, неуверенность в своих силах, банальные бытовые трудности – сначала нужно было самим повзрослеть, заработать на жизнь, обзавестись жильем, а потом уже принимать на себя ответственность за детей-сирот.

К тому же важно было о многом подумать, многое узнать. С распространенными мифами о «дурных генах» и «страшных болезнях» пришлось разбираться самостоятельно. Постепенно выяснили, что у подавляющего большинства детей в детских домах и домах ребенка стоит «задержка психического развития». Разобрались, откуда это берется. Оказалось, все очень просто — если младенец лишен привязанности, его не берут на руки, не выкладывают на животик, не купают в ванной, очень скоро по своим умениям он будет сильно отличаться от малыша, растущего на маминых руках. Депривация в учреждении успешно делает свое дело. И можно спокойно ставить «умственную отсталость», «олигофрению в степени дебильности» и другие диагнозы. Ребенок старшего возраста находится в детском доме в постоянном стрессе, он занят выживанием, поэтому не может сосредоточиться на учебе, на своем развитии, и, естественно, отстает. А педагогическая запущенность, в свою очередь, тоже нередко превращается в диагноз. В семье, при индивидуальном внимании к развитию ребенка, и ЗПР (задержка психического развития. – ред), и УО (умственная отсталость. – ред.) нередко удается снять. Что касается других заболеваний, генетических в том числе, они не реже встречаются и у «домашних» детей. Вопрос здесь только в компетенциях и ресурсах родителей. По поводу «дурных генов» мы тоже со временем пришли к простым выводам. В формировании генетического кода нового человека участвуют не только мама-папа, но и бесчисленные родственники с обеих сторон. Предугадать, какая именно информация ляжет в основу личности, невозможно. Гарантировать, что есть семьи, в которых никогда не было алкоголиков, а были сплошь академики, тоже нельзя. Значит, еще большой вопрос, что намешано в каждом из нас.

В 2012 году, после того как был принят «закон Димы Яковлева», мы с мужем, наконец, «дозрели» и записались в Школу приемных родителей. Тот период нашей жизни подробно описан в моей книге «Если б не было тебя». Там и о месяцах учебы, и о сомнениях, и о знакомстве с новыми людьми, и о встрече с ребенком. После курса ШПР, где мы постоянно слышали о том, что «все закладывается до трех лет», решили, что, наверное, нужно усыновлять ребенка помладше. Лет до пяти. И столкнулись с забавной ситуацией — большинство сотрудников органов опек отвечали на наш запрос коротко и ясно — «детей нет». Там, где удавалось пообщаться, нам объясняли, что в детских домах в основном подростки, и закрывали тему.

В Москве мы так и не получили ни одного направления на знакомство с ребенком, поэтому решили поехать в родные края. Объездили несколько городов и поселков, оставили везде копии заключения о возможности быть усыновителями. И спустя месяц, когда уже вернулись в Москву, нам позвонили. Предложили немедленно прилететь, чтобы познакомиться с девочкой. Маленькой Даше, нашей землячке, было всего два месяца.

Даша «маленькая»

В тот же вечер мы купили билеты на всю семью, и полетели. При первой встрече с будущей дочкой ни у меня, ни у мужа никакой моментальной любви не случилось. Перед нами была крошечная девочка с круглым личиком и опухшими веками, совершенно на нас непохожая. По медицинской части хватало разных вопросов. Из кровных родителей известна была только мама, на месте папы в свидетельстве о рождении стоял прочерк. Нам рассказали, что у мамы уже довольно давно проблемы с алкоголем, Даша ее пятый ребенок, и ни одного она не смогла воспитывать сама — все дети в приемных семьях. Я никак не могла понять, есть у ребенка фетальный алкогольный синдром или мне просто мерещатся некоторые его признаки. Врачи, к которым мы поехали для независимого обследования, тоже ясности не внесли — «Никто не знает, как и что проявится в будущем. Кот в мешке».

Сомнения разрешила Нэлла, сказала: «Да классная же девчонка, моя сестренка! Берем и бежим». Так мы и сделали.

За что я невероятно благодарна старшей дочери. Кстати, мы никогда не скрывали от нее своих намерений усыновить. Нэлле было 7 лет, когда она впервые услышала о детских домах, детях без родителей. Тогда она сама и предложила: «Давайте всех заберем». Постоянно торопила нас с Денисом, спрашивала, когда же мы перейдем от разговоров к делу. Ей оказалось гораздо легче, чем нам, взрослым, принять идею усыновления. Ребенка не волновали вопросы генетики, наследственности, возможного несовпадения характеров, неизбежных изменений в жизни, ресурсов семьи. Она была любопытна и открыта всему новому. Для нашей дочери, к счастью, оказалось совершенно естественным делиться с другими детьми своими родителями, друзьями, домом и благополучием. Нэлла до сих пор всегда поддерживает нас с мужем в этом вопросе и говорит, что каждый новый ребенок в семье — это интересная и пока непрочитанная книга.

Одним словом, мы подписали согласие на удочерение Даши и нас отправили в Москву за недостающими документами для суда. Прежде чем улететь, мы попытались разыскать кровную маму Даши. Для себя должны были убедиться, что ситуация и правда безнадежна, что даже при помощи со стороны, которую мы могли оказать, она не сумеет воспитывать своих детей сама. Кроме того, хотели собрать хотя бы минимальную информацию – понимали, что когда Даша подрастет, она обязательно задаст нам вопрос о своих кровных родителях. К сожалению, встретиться нам не удалось. По адресу, где мама Даши была прописана, никто не знал, где ее искать. У нас остались в итоге только ее фамилия-имя-отчество, дата рождения и тот самый адрес.

17 сентября 2013 состоялся суд – этот день стал одним из самых важных в жизни нашей семьи. Сразу после заседания суда мы забрали Дашу, сели в поезд и поехали домой, в Москву. Так у нас и появилась потрясающая младшая дочка. Теперь отмечаем эту дату как семейный праздник, второй День Рождения Даши.

Все вопросы, которые были связаны со здоровьем, мы постепенно снимали – делали массажи, корректировали питание, уход, наблюдались у специалистов. И каждый маленький шажок вперед приносит громадную радость. Даша невероятно сообразительная, лучше всех знает, что и где в доме лежит, любит помогать по дому – то она с тряпкой, то посуду пытается мыть, то пылесосить. Я стараюсь поощрять ее природное любопытство и желание помочь. Раньше сама не подозревала, какое это счастье наблюдать за развитием маленького ребенка. Когда Нэлла была маленькой, мы как родители были еще совсем «зеленые», почти не умели наслаждаться общением с младенцем, да и материальные проблемы выбивали из колеи. С Дашей уже все иначе – нам как будто подарили вторую юность, только уже осознанную, зрелую. А любовь, о которой поначалу не было речи, постепенно пришла и стала невероятно сильной, крепкой. Сегодня я лично не представляю себе жизни без Даши, считаю ее абсолютно «своей», а временами совершенно забываю о том, что не сама ее родила.

Программа «выживание»

Постепенно мы с мужем пришли к выводу, что можем пытаться помочь и тем детям, у которых не так много шансов найти семью, как у малышей. Подросткам.

И познакомились с Дашей. Ей было почти тринадцать лет. В ней, как мне показалось с первого взгляда, был заложен огромный потенциал, которым она пока не пользовалась. Даша жила в детском доме с девяти лет, с того момента, когда ее мама попала в тюрьму. День разлуки стал для ребенка катастрофой. Любовь и привязанность у них очень сильная. Контакт с мамой Даша продолжает поддерживать – они переписываются, созваниваются. Даже лишить маму родительских прав дочка в свое время не дала – сама написала заявление в суд о том, что поддерживает с мамой отношения и вернется к ней сразу же, как только истечет срок наказания. Приемную семью Даша начала искать только потому, что невыносимо устала от детского дома. И то поначалу речь шла лишь о гостевом режиме. Мы с Денисом подумали, что если ребенку нужна поддержка, семейное тепло и общение, мы можем это дать. Была надежда, что чувство защищенности поможет Даше успокоиться и переключиться с режима «выживание» на программу «развитие». Нэлла нас поддержала. Мы стали забирать Дашу домой каждые выходные: я приезжала за ней в детский дом в пятницу вечером и привозила обратно в воскресенье вечером. Из совместных выходных мы намеренно не делали праздников. Проводили время, как обычно – готовили, убирались, ходили в магазин, делали уроки, гуляли. Я уже знала к тому времени, что подростки из детских домов часто воспринимают гостевой режим как возможность получить что-то материальное от взрослых – подарки, праздники, развлечения, рестораны.

У большинства детей-сирот, к сожалению, не сформировано иной схемы отношений «взрослый-ребенок». Только потребительская.

Они вырастают с опасной позицией «я несчастный сирота, мне все должны». Тем временем, подросток должен понять, что отношения межу людьми сами по себе намного важнее и дороже денег, что взрослые могут стать надежной опорой в жизни, что они готовы защитить, окружить теплом и помочь в любой ситуации. Но становиться просто банкоматом или кошельком ни в коем случае не должны. Ложные установки – эти и многие другие — успели за четыре года жизни в детском доме сформироваться и у Даши. Было непросто пытаться их менять, но мы решили, что дорогу осилит идущий.

Прошло три месяца гостевого общения, и в одно из воскресений, когда я везла Дашу обратно в детдом, она сказала, что больше не хочет и не может там жить. До освобождения кровной мамы оставалось чуть больше полутора лет. Мы решили, что лучше Даша проведет их в семье, чем в учреждении. Я специально поехала к директору детского дома, хотела посоветоваться, как правильно поступить. Замечательный человек с огромным опытом работы, он сказал, что, к сожалению, нередко родителям после таких драматичных поворотов судьбы не удается восстановиться настолько, чтобы забрать из детского дома и содержать детей. В случае Дашиной мамы, когда речь идет о наркотиках, в принципе прогнозировать что-либо сложно. Бывает, мамы и папы выходят из тюрьмы и возвращаются к прежнему образу жизни, навещают детей раз в полгода, обещают забрать. Дети ждут, но ничего не происходит. В общем, оставлять Дашу в детском доме не было смысла. Внутри семьи мы согласовали, что если она захочет вернуться к кровной маме, и это будет возможно, мы поддержим ее решение и будем помогать.

Даша «Большая»

28 марта 2015 года в детском доме был День Аиста. Так случайно совпало, что именно в этот день я забрала Дашу домой. Так у нас стало две дочки Даши. Младшую мы в семье называем Дасик, старшую — Даша или Даша Большая.

Не буду лукавить – адаптация у нас проходит довольно трудно. Но интересно.

К счастью, Даше удалось встроиться в коллектив новой школы, хотя она панически боялась туда идти. Проблемы с учебой, конечно, никуда не делись, но мы не торопились – было важно, чтобы она почувствовала себя комфортно, смогла наладить с детьми и учителями контакт. Поначалу многие родители, узнав о приходе «новенькой», переполошились — начали звонить директору, выяснять, что это за «детдомовский ребенок» появился в их классе. Но у нас замечательный классный руководитель – после личной встречи с ней удалось сгладить все углы.

До сих пор огромное нежелание учиться, которое происходит от страха, что у нее ничего не получится и от несформированной привязанности к нам, осложняет жизнь. Но я верю, что постепенно это можно будет исправить. К счастью, есть увлечения, которые помогают. Даша с удовольствием ходит на танцы. Осенью занималась в Московской школе радио, куда ее пригласил известный радиоведущий Александр Ветров, за что ему огромное спасибо. Был у нас счастливый период, когда Даша, казалось, уже прижилась, адаптировалась и говорила, что, скорее всего, останется жить с нами, а с мамой будет общаться по выходным. Мы с радостью поддержали такое решение. Но потом ситуация резко осложнилась. Боюсь, сегодня Даша разрывается между двух огней, и это очень сильно отражается на жизни нашей семьи. Внешних же причин нестабильности и нового витка адаптации, думаю, как минимум три. Во-первых, недавно умерла бабушка Даши, и она тяжело перенесла эту потерю. Мы с ней были на похоронах, общались там с большим количеством родственников и, к сожалению, узнали немало болезненных подробностей о семье. Во-вторых, недавно из тюрьмы вышел старший брат Даши, за которого она сильно переживает. И третье — в нашей семье появился еще один ребенок.

Переходный возраст

Пока в течение трех месяцев я приезжала за Дашей в детский дом, успела познакомиться там еще с одним подростком, Гошей. Точнее, это он проявил инициативу и в один из дней сам подошел к нам с Дашей. Сказал, что прочел мою книгу об усыновлении, чем немало меня удивил – подростки в детских домах читают еще реже, чем их «домашние» сверстники. Оказалось, что Гоша пишет стихи, я предложила общаться в социальной сети, мы обменялись контактами. Для ребенка, который всю жизнь с рождения провел в детском доме, Гоша оказался на редкость коммуникабельным и доброжелательным молодым человеком. О его истории ему самому известно не слишком много — отец умер за несколько месяцев до его рождения, а мама написала отказ. В семье к тому времени уже было два старших ребенка. Искать кровную семью Гоша пока сам не хочет.

Гоша

Когда большая Даша стала частью нашей семьи, Гоша начал приезжать в гости по выходным. У Даши в тот период адаптация была в самом разгаре, собственно, как и ревность. О том, чтобы 16-летний Гоша стал ее братом, она даже слышать не хотела и начинала демонстративно хлопать дверями, когда он появлялся в доме. В общем, с Гошей мы продолжали общаться, учились помогать по хозяйству, обменивались рассуждениями о жизни, но как быть дальше, я не знала. С одной стороны, теоретически, мы могли бы его принять, а с другой — сочетание двух непокорных девиц сложного возраста с молодым человеком, тоже весьма изобретательным на разные фокусы, могло в два счета порушить нашу семью. Я решила, что не буду торопить события и пока останусь для Гоши просто наставником – человеком, который поддержит, подскажет, придет на помощь. К концу весны стало ясно, что девятый класс он не окончит — к ОГЭ его не допустили за пропуски и плохую успеваемость. На базе восьмого можно было пойти учиться только на повара, чего он категорически не хотел. Я начала искать училище, которое приняло бы его на коммерческой основе, на желаемую в тот момент специальность – парикмахера. Мы готовы были оплачивать его обучение. Параллельно, чтобы отвлечь подростка от неконструктивных идей, я предложила Гоше писать книгу о его детдомовской жизни. Не сразу, но он увлекся этой идеей. И все больше времени стал проводить с нами. Приходил уже не только домой, но и на все мероприятия клуба — помогал в качестве волонтера. В общем, Гоша стал важной частью нашей жизни, а мы его.

Приближалось лето, Гошу определили в лагерь от детского дома, но не на море, как он надеялся, а в Подмосковье. И мы решили, что надо будет хотя бы на пару недель официально забрать его в гости, чтобы лучше во всем разобраться, понять, сможем ли мы справиться. Документы на гостевой режим у нас были еще в силе, оставалось только оформить все в детском доме. Однако ситуация разрешилась стремительно — нашлась семья, которая приняла Гошу. Встреча случилась в последних числах мая, а в июле подросток уже был в семье. К сожалению, мы с ним прекратили общаться. А через четыре месяца выяснилось, что Гоша возвращается в детский дом. Из всех объяснений, почему, более-менее внятным было только одно – «это не мои люди». Из семьи опекуна Гоша должен был попасть в приют и потом снова в детский дом. Мы с Денисом обновили документы, за несколько дней прошли медицину и успели забрать Гошу в свою семью. Сложно сказать, как все сложится дальше, — прошло слишком мало времени. Но пока все неплохо. Гоша на этот раз настроен серьезно и в плане своего будущего, и в смысле учебы. Собирается сдать ОГЭ. Его теперь интересует другая специальность, которая потребует больших знаний. Мы максимально помогаем. Дай Бог, чтобы не пропали радость общения, взаимное уважение и интерес, которые сейчас у нас есть.

При желании Гоши встать на ноги и найти себя в жизни, это должно получиться. Тем более, когда есть поддержка семьи.

В подростковом возрасте человек занят определением себя и выбором жизненного пути. Какая судьба его ждет, нередко зависит от жизненных обстоятельств, окружающей среды и близких людей. Если у ребенка благополучная семья, где каждый трудится, все уважают и любят друг друга, он может многое для себя пересмотреть. Даже просто наставник – значимый взрослый, который поддерживает и направляет в жизни, хотя и не может принять в семью — для подростка играет громадную роль. Мне искренне жаль, что дети старшего возраста не так часто находят наставников и семьи, как хотелось бы. Ведь в каждом из них пока еще не раскрыт лучший потенциал.

Не сомневаюсь, что все дети, вне зависимости от возраста и индивидуальных особенностей, должны и могут жить в семьях – обычных или профессиональных. К счастью, тому все больше и больше примеров из жизни, о которых хочется рассказать. Что мы и делаем в надежде, что когда-нибудь в нашем обществе станет нормой для каждой благополучной семьи принять ребенка и помочь ему вырасти».

Руководитель клуба «Азбука приемной семьи» благотворительного фонда «Арифметика добра», писатель и приемный родитель Диана Машкова рассказала Ольге Алленовой, почему в России по-прежнему много сирот и в чем особенности воспитания приемных детей-подростков.

«Я всех там ненавижу»

Почему вы решили принять в семью подростков? У вас уже был опыт приемного родительства?

Все началось с субботника в детском доме. Это было десять лет назад, и тогда мы с мужем решили взять в семью девочку из этого детского дома. У нас уже была старшая дочь, и хотелось просто кому-то помочь. Но тогда не сложилось. Мы были совершенно не готовы. Мы ничего не знали про адаптацию ребенка в семье, про особенности детей-сирот. У нас были одни розовые очки на двоих. После этого лет семь мы просто читали все, что могли найти на эту тему. Обсуждали, думали. А в 2012 году депутаты приняли «закон Димы Яковлева», и он нас ошеломил. В тот же день мы, проговорив весь вечер, решили, что теперь точно усыновим, потому что возможностей у детей стало еще меньше. К тому времени стало обязательным посещение школ приемных родителей (ШПР), чему я очень рада. В ШПР постоянно говорили о том, что ребенок во многом формируется до трех лет, в раннем возрасте корректировать поведение легче, чем потом, и привязанность формируется лучше. Поэтому мы решили взять маленького, до пяти лет. Все как у всех. Я сидела сутками в банке данных, листала страницы. Звонила операторам. А детей в базе огромное количество — смотришь в эти лица, и хочется рыдать, испытываешь колоссальную вину.

Чувствовали себя покупателем в магазине?

Да, ужасное чувство. Сейчас я уверена в том, что не семья должна выбирать себе ребенка, а специалисты должны подбирать семью для ребенка.

А тогда, не справившись с базой детей-сирот, мы поехали летом, во время отпуска, по регионам. Во многих органах опеки мы вставали в очередь и оставляли копии документов. И осенью нам позвонили. Летом отказников, видимо, не оформляли, и они лежали в больницах, а осенью разом всех оформили и стали звонить кандидатам. Мы приехали с нашей старшей дочерью Нэллой, она с семи лет наш семейный двигатель. Нэлла сказала: «Давайте всех усыновим». Принесли двухмесячную Дашу — развернули одеяло, показали ручки, ножки, сплюснутую голову. Ну, правда, было ощущение, что ты в магазине. Есть счастливые люди, которые сразу чувствуют, что это их ребенок. У нас ничего такого не было. Мы просто видели, что вот девочка и ей нужна семья. Мы удочерили Дашу.

Уже через полгода совместной жизни я поняла, что это мой ребенок, и я не готова с ней расставаться.

Когда погружаешься в проблематику сиротства, хочется вытащить из системы побольше детей — с этим столкнулись многие приемные семьи. Когда Даше-маленькой был год, я случайно наткнулась в интернете на видео-анкету Даши-большой, ей было 12 лет. Анкету сделала организация «Про-мама». Даша говорила, что у нее сейчас тяжелый период в жизни, но для чего-то он ей нужен, и его надо пережить, чтобы начались изменения к лучшему. Я никак не могла представить себе, что подросток может так мудро рассуждать.

Даша искала только гостевую семью. Она не хотела с кем-то жить — только приходить в гости. В ролике она рассказала, что общается с кровной мамой. Потом оказалось, что ее мама находится в местах лишения свободы, осуждена за наркотики. Детство у Даши было тяжелое, но благодаря тому, что она прожила в семье девять лет и сохранила привязанность к матери, она осталась абсолютно сохранным ребенком, у нее прекрасный интеллект, память, внимание.

Мы оформили гостевой режим, каждую пятницу я за ней приезжала и везла домой. И где-то через три месяца такой жизни, отвозя Дашу в детский дом, я услышала от нее: «Я туда не могу больше возвращаться, я всех там ненавижу». Мы оформили опеку, и она стала жить у нас.

Первый год самый трудный?

Да, трудно было всем. Когда ее маму забрали, Дашу увезли в приют, где решетки на окнах и видеокамеры даже в душевой. Она как-то даже сказала мне: «Я ничего плохого не сделала, а меня закрыли, как преступника в тюрьму». Она очень дисциплинированная и собранная, но на весь мир у нее огромная обида. Ее ключевая фраза до сих пор — о том, что вообще никому доверять нельзя. Потому что взрослые сильно ее подвели. Мама сделала ошибку, попала в тюрьму. Есть папа, у него все прекрасно, другая семья. И у него не возникло мысли, что он мог бы спасти Дашу от приюта, от детского дома. У нее много родственников, но никто не взял ее к себе.

Конечно, ей с нами было сложно. Она категорически отказывалась принимать какие-то правила. Все обострилось еще больше из-за неясной ситуации с ее мамой.

Когда Даша пришла жить в нашу семью, до освобождения ее мамы оставалось полтора года. Первый год она не позволяла себе пускать корни. Жила как на чемоданах. Это было видно по ее отношению: она могла резко ответить на самые нейтральные замечания, могла выругаться или расплакаться. Срывалась, обвиняла, кричала. Мы извелись за это время. Мне было понятно, что ей страшно, что остается все меньше времени до принятия решения. Я видела, что Даша уже не хочет возвращаться назад. И остаться с нами для нее значило предать маму. Я много с ней говорила о том, что взрослые отвечают за детей, а не наоборот. И в 15 лет невозможно быть взрослым, чтобы изменить жизнь другого человека. Нужно для начала получить образование и профессию, чтобы помочь маме. Она долго принимала решение. Нам очень помогли и сотрудники детского дома, и органы опеки. Ей объясняли, что у нее и так не было детства и нужно позволить себе побыть ребенком.

В результате Даша сказала: «Я с вами хочу остаться». И все сразу изменилось. Она стала совершенно другой. Она разрешила себе любить нас, сохраняя любовь и к кровной маме.

А потом вы привели домой еще одного подростка.

Гоша жил в том же детском доме, где и Даша. Мы приходили к Даше, и он сам к нам подошел. Когда мы познакомились, ему было 15. Он прочитал мою книгу «Если б не было тебя», рассказал, что пишет стихи. Мы стали с ним общаться в соцсети, и он попросился к нам в гости. В детском доме ему разрешили. Он ездил к нам пару месяцев. За это время мы о нем многое узнали. Он не сдал экзамены в девятом классе, не ходил в школу — прогуливал. Его судили за кражу — он с друзьями украл в спортивном магазине какую-то вещь, ребята разбежались, а его поймали. Суд отпустил его по амнистии.

Вас это не испугало?

Нет, я понимала, что он хочет показать друзьям свою «крутизну», но эта кража — не его внутренняя потребность. За то время, что он приходил к нам, в доме ничего не пропало. И это было доказательством того, что он что-то понимает в отношениях. Я не представляла себе, что мы его заберем в семью — в доме две взрослые девчонки — но мне хотелось ему помогать, быть его наставником. Я позвала его в наш фонд, он стал приезжать. Мы в фонде часто проводим мероприятия, в которых участвуют подростки и кандидаты в приемные родители. Потому что в основном люди настроены на самых маленьких детей, а подростков не рассматривают вообще. И мы хотим дать им шанс узнать друг друга. К Гоше во время этих встреч присмотрелась одна семья, оформили опеку. Меня смущало, что Гоша был единственным ребенком в их семье, но это решение было обоюдным. Три месяца он там прожил, а потом пришел в органы опеки и сказал, что вернется в детский дом. Оказалось, что в семье его слишком быстро начали перекраивать на свой лад: нельзя было гулять на улице, из школы он должен был идти сразу домой, его комната должна быть идеально чистой, нельзя было ездить в детский дом общаться с друзьями, а в этом детском доме прошли 16 лет его жизни. И он просто устал. С семьей работал психолог, но это не помогло. Гоша настроился вернуться в детдом. Но вдруг выяснилось, что в свой детский дом он не вернется, а попадет сначала в приют. Это его испугало, и он позвонил нам. Мы начали собирать документы. И получилось, что Гошу передали из семьи в семью. Опека нам говорила, что он у нас тоже не задержится, сбежит. Но он с нами уже десять месяцев.

Как его приняли другие дети?

Даша-большая — болезненно. Она не хотела писать согласие на прием Гоши в семью, мы ее с трудом убедили. У нее, видимо, был страх, что моего внимания и любви на них всех не хватит. Первое время она его игнорировала, но через два месяца они стали лучшими друзьями. Даша вспыльчивая, и Гоша часто ее успокаивает, когда она ссорится с друзьями. У каждого из них своя личная жизнь, свои друзья, своя комната. Гоша стал учиться. Мы пригласили репетиторов, он окончил девятый класс. Он стал волонтером в нашем фонде — ему нравится работать с детьми. Летом решил стать педагогом дошкольного образования. На семейном совете мы решили, что оплатим ему обучение в колледже МГПУ.

«Люди снова должны привыкать к тому, что приемный ребенок — это нормально».

Вы против тайны усыновления?

Мне кажется, это имеет смысл, только если речь идет о внешней среде. Можно скрывать это от общественности, которая не очень хорошо разбирается в специфике сиротства, но нельзя скрывать от своего ребенка историю отношений, потому что это пожизненный обман.

То есть даже от младшей дочери вы ничего не скрываете?

Она знает свою историю. Мы пытались найти ее маму. Это молодая женщина, страдала алкоголизмом, ее привезли рожать в инфекционный роддом, потому что ни анализов, ни карты у нее не было. От девочки она там отказалась. Даша была ее пятым ребенком.

А зачем вы пытались ее найти?

В подростковом возрасте у ребенка возникает потребность знать о своих корнях, происхождении, и многочисленные исследования говорят, что приемному ребенку очень важно рассказать о его происхождении намного раньше. Эта потребность связана с его самоидентификацией, с его правом знать правду. Часто бывает, семья скрывает от ребенка правду, а он узнал и тоже скрывает свое знание, и вся семья живет в условиях недоверия и лжи. Многие дети, обнаружив в подростковом возрасте, что они не кровные в семье, бегут из дома, думают о самоубийстве, перестают доверять приемным родителям. И потом их это мучает всю жизнь. А если ребенок с детства воспринимает это как данность, то ему легче себя принять. Одна мама родила, а другая воспитывает — для ребенка это нормально.

Даше сейчас три года, примерно с года я рассказываю ей сказку на ночь о том, как долго мы ее искали и нашли.

И как она это воспринимает?

Ей очень нравится эта сказка.

Чем вообще обусловлена тайна усыновления в нашей стране?

Если посмотреть назад, то в дореволюционной России детей открыто принимали в семьи, никто этого не скрывал. Смертность была высокая, дети сиротели, их забирали соседи или родственники. Это было в порядке вещей. Тайны начались в эпоху репрессий: после ареста врага народа его дети тоже могли пострадать, и, чтобы их не вычислили в новой семье, им меняли имена и все исходные данные. Но сейчас-то чего бояться? Наоборот, об этом надо говорить. Опыт приемных семей должен менять мировоззрение общества. Люди снова должны привыкать к тому, что приемный ребенок — это нормально. А у нас детские дома забиты подростками.

У знакомой семьи приемный ребенок стал говорить маме: «Я помню, что ты меня отдала в детский дом, а потом забрала». У него образ одной мамы накладывается на образ другой. Вот эту путаницу нельзя создавать. Есть очень простая технология, чтобы этого не допускать. Называется — «Книга жизни». Мама и папа садятся с ребенком за стол и делают фотоальбом с момента его рождения, хотя они этот момент не видели. Что-то рисуют, что-то пишут, где-то наклеивают фотографии. Это история ребенка. Дальше он сам решит, как этим воспользоваться.

Многие родители боятся раскрывать тайну, потому что в обществе много стереотипов. Ребенка могут дразнить в школе, педагоги могут считать его «ущербным» — вы же наверняка о таком слышали.

Если я веду ребенка в школу, то считаю своим долгом взять туда несколько книг Людмилы Петрановской. Например, книгу «К нам в класс пришел приемный ребенок». Я так поступила в обоих случаях со старшими детьми. Не надо жалеть времени, нужно рассказать педагогу о том, кто такой приемный ребенок и зачем его взяли в семью.

То есть приемным родителям, которым и так не просто, нужно еще и просвещать общество?

Конечно. А кто еще это будет делать? Это наша задача, наша работа, раз уж нам доверены наши дети. Скрывая, мы добьемся лишь того, что общество будет испытывать к приемным детям все больше агрессии. То, что неизвестно, всегда пробуждает животный страх. 70 лет дети-сироты были заперты за высокими заборами, о них никто не знал. Из поколения в поколение передавались какие-то недосказанные страшилки. Когда-то надо же это менять! Но пока мы не придем к пониманию того, что усыновить — это так же естественно и нормально, как и родить, эти проблемы не исчезнут.

А у ваших детей в школе были проблемы?

Когда средняя наша Даша пришла в школу, началось какое-то непонятное брожение, звонки родителей директору и классному руководителю: тут ребенок из детского дома появился. Я поговорила с классным руководителем, все ей рассказала, книгу принесла. А она уже потом всю остальную работу за меня сделала, с родителями поговорила, и я ей очень благодарна. Сейчас у Даши есть друзья в классе, к ней хорошо относятся. Когда ты открыт и даешь людям информацию на опережение, у них просто не возникает желания что-то додумать.

«Невозможно выбрать гарантированно здорового ребенка»

Вы сказали, что детские диагнозы и болезни многих приемных родителей уже не страшат. Почему? И почему у нас в сиротской системе все еще много детей с ВИЧ, хотя в США, например, этот диагноз уже никого не пугает?

Сейчас появилось много информации и понятна технология ухода за ребенком с ВИЧ. И я знаю много семей, которые принимают и воспитывают детей с ВИЧ. Такому ребенку необходим регулярный прием таблеток. В остальном его жизнь — самая обычная. Вирус иммунодефицита передается только через кровь, при незащищенном половом контакте или через материнское молоко. Дети в детском доме живут вперемешку, едят из одной тарелки, облизывают чупа-чупсы общие, никто не заразился. ВИЧ не заразен в быту. Он даже выведен из разряда смертельных болезней — это просто хроническое заболевание. И если семья подготовлена, проблем никаких не будет. Просто у нас люди еще с девяностых годов напуганы этим диагнозом — информации было мало, зато кругом была антиреклама про то, что «ВИЧ — это смерть», хотя ВИЧ не равен СПИДу. Бедные дети, которые в тот период попадали в дома ребенка, лежали в инвазивных боксах, к ним медсестра в резиновых перчатках подходила несколько раз в сутки, чтобы покормить и переодеть. Они человеческих рук не чувствовали, никакого внимания и тепла не получали.

Да, в учреждениях все еще много детей с ВИЧ-контактом. Вот родился ребенок от мамы, у которой ВИЧ. И непонятно, будет у него ВИЧ или нет, до двух лет это понять невозможно. Чаще диагноз снимается, но кандидаты боятся. И дети живут два самых важных года своей жизни в сиротской системе, потому что общество их боится. Хорошо, что в последние годы таких детей все чаще берут в семьи.

У нас в стране приемных родителей часто пугают «плохой генетикой» детей-сирот. Что вы об этом думаете?

Все эти мифы появляются от необразованности, нехватки информации. Невозможно выбрать гарантированно здорового ребенка, понимаете? Это так же, как и с кровным ребенком: во время беременности не знаешь, каким он родится. Какие-то диагнозы ставятся только к трем годам. ДЦП только к году диагностируется. Поэтому тут важно просто решить для себя: я принимаю ребенка, а с теми проблемами, которые появятся потом, буду работать. Мы с мужем с самого начала четко понимали, что кристально здоровых детей в природе не существует. Да, мама может иметь проблемы с алкоголем, а прадедушка был выдающимся врачом. Мы были готовы к тому, что у нашего ребенка в истории его кровной семьи будет неблагополучие, что могут быть неврологические последствия. Но для работы с последствиями есть специалисты. А ребенка мы будем принимать и любить. Генетика — это такая загадочная штука. Нет ни одной семьи, которая состояла бы из одних академиков. И в нашей собственной истории можно найти самые разные примеры, как со знаком плюс, так и наоборот. Мы также знаем, что не может быть генетической склонности к алкоголизму, наркомании или криминальному поведению. Эта склонность может сформироваться в результате определенных условий и образа жизни. А условия и образ жизни зависят от воспитывающих ребенка взрослых.

Много случаев, когда приемные семьи сталкиваются с ранним сексуальным опытом ребенка, на этой почве случаются даже возвраты детей. Что бы вы посоветовали таким семьям?

Всегда важно помнить, что есть специалисты, к которым можно обратиться. Нет ничего зазорного в том, чтобы прийти на консультацию к психологу, неврологу, психотерапевту. Ситуации бывают разные. Не надо забывать о том, что подростки сейчас рано созревают, это также касается детей в детских домах. Средняя температура по обществу одинакова: возраст вступления в половые связи снизился, сейчас это уже около 12-14 лет. Так что проблему эту можно встретить и в самой обычной школе. Нужно понимать, что ребенок в этом не виноват, это беда нашего общества, а ребенку всегда нужна помощь.

Иногда у детей есть страшный опыт сексуального насилия, и это может быть не записано в его истории, а вскроется через год-два жизни в семье. Такие дети требуют очень серьезной профессиональной работы. Тут родителям в одиночку не справиться. Дети, пережившие сексуальное насилие, разрушают себя изнутри. Они пытаются всеми способами уничтожить себя, уничтожая все вокруг. Это тяжелейшая психологическая травма.

«Если не можете усыновить, станьте наставником»

Почему в России не развита услуга сопровождения приемной семьи?

Каждой приемной семье необходимо быть на сопровождении у грамотного психолога, который поможет разрулить все сложные ситуации, но подготовленных специалистов, которые понимают особенности социального сиротства, пока мало. Я советую каждой приемной семье хотя бы раз в полгода приходить на беседу с семейным психологом — пусть это будет благотворительная организация или центр социальной защиты. Там услуги бесплатны. Мы в фонде, к счастью, смогли организовать весь комплекс сопровождения приемных семей, к нам человек может прийти на любом этапе.

Школа приемных родителей способна решать проблемы приемных семей?

Если эта школа не только готовит кандидатов, но и сопровождает семьи потом в течение многих лет, то в целом да. Но большинство ШПР сегодня эту функцию не выполняет. Хотя именно из занятий в ШПР я почерпнула гораздо больше в части психологии сиротства, чем за годы учебы в педагогическом вузе. Ничего этого я не знала. А потом я поняла, что этого не знают и люди, которые работают в детских домах, в органах опеки. И в итоге получилось так, что приемные родители оказались самой продвинутой частью общества в плане работы с детьми-сиротами.

Вообще я считаю, что подобный образовательный курс, где изучают психологию ребенка, теорию привязанности, семейные отношения, необходим не только перед появлением приемного ребенка, но и перед рождением кровного. Эти знания нужны каждому родителю. В идеале нам нужно ввести какой-то курс семейной жизни в девятом-одиннадцатом классах, потому что там абсолютный провал. Дети взрослеют и начинают жить половой жизнью, получая информацию у друзей, не понимая при этом последствий, ответственности за жизнь другого человека. Отсюда и такое легкое отношение к партнеру, к ребенку: можно погулять, забыть и бросить.

Что же вы поняли о психологии сиротства?

Детский дом — это искусственно созданный мир, в котором живут и работают законы, не имеющие совершенно никакого отношения ни к нашей стране, ни к нашей вселенной. Ребенок там лишен значимого взрослого. Его потребности в эмоциональном контакте, в любви и принятии не удовлетворяются. Он вообще не имеет собственной воли. Он живет всегда строго по расписанию. Он не может пойти прогуляться, когда захочет, или полежать в кровати, или почитать книжку. Потому что группа идет на праздник, и он должен идти вместе с группой. И не важно, что его вчера изъяли из семьи, и он находится в остром горе. Да, маму посадили, а ты должен идти и веселиться. Ребенок, и так страдающий от отсутствия близкого взрослого, попадет в совершенно ненормальные условия. И все вокруг искусственное. Вы же понимаете, что рожденное в неволе животное нельзя потом выпустить на волю — оно погибнет. А детей мы воспитываем в неволе и потом выпускаем в сложный мир, о котором они ничего не знают. За забором детского дома у них не было шансов освоить семейные отношения, быт, заботу о себе. Не было опыта желаний, усилий и достижений. В детдоме живут на всем готовом в отличие от семьи, где с младенчества дети вовлечены в домашние дела, в помощь взрослым. Еще недавно большинство ребят из детских домов не доживали до 30-40 лет. Они не имеют понятия о службах помощи, они не понимают, кому можно верить, а кому нельзя. Не справляются с эмоциональными нагрузками, с бытом. Вот история: выпускник детского дома получил квартиру, в чайнике варил и суп, и макароны, мусор кидал в санузел, трубы забились, и он не знал, куда обратиться. Так и жил, пока соседи не вызвали милицию, потому что запах стал невыносимым.

Это потому что в детском доме ребенка не учат самостоятельной жизни.

Этому невозможно научить в аудиторных условиях — ребенок наблюдает за взрослым в семье и так учится. В детском доме это невозможно.

Многие люди хотят помогать сиротам. Как это делать грамотно?

На содержание одного ребенка в сиротском учреждении тратится в среднем 60 тыс. рублей в месяц, в Москве этот показатель еще выше, огромные деньги в масштабе страны. Но в итоге у нас социализируется в среднем один ребенок из десяти, а остальные по краю ходят, и смертность среди них высокая. Если действительно хотите помочь — не везите в детдом подарки. Деньги в системе есть. Если не можете усыновить, станьте наставником. В нашем фонде, например, работает школа наставников. Навещайте по выходным, возите с волонтерами на экскурсии, забирайте в гости — сегодня есть такая возможность. Важно, чтобы ребенок выходил в обычную жизнь и видел, как люди живут.