Макропулос средство

Сначала пьеса была похожа на детектив. Потом появилась некая ирония. Потом развернулся настоящий триллер с элементами фантастики. В итоге все оказалось достаточно просто. Видимо, автор не нашёл в себе силы более подробно и основательно рассмотреть этот самый непростой вопрос долголетия. Автор сказал, что в «этой комедии хотел сказать людям нечто утешительное и оптимистичное». Жить триста лет, может и хорошо, но и шестьдесят тоже совсем не плохо. На мой взгляд — это полная мура. Понятно, что автору в тот момент был всего тридцатник и он считал себя практически бессмертным. Могу ещё предположить, что бывают разные обстоятельства и если за кусок хлеба приходится сражаться каждый божий день, тогда триста лет покажутся просто бесконечными. Но лично мне кажется, что трудности всегда преодолеваются и мрачные времена сменяются светлыми. А потому считаю, что жить надо как можно больше и дольше, а там видно будет. Ну и сейчас так считают практически все (на мой взгляд), кроме самоубийц. В остальном пьеса весьма хороша, читается с удовольствием и автор, безусловно, очень талантлив. Ещё хотел добавить: когда Эллен замутила с Иозефом ей уже было 230 лет! И ничего так, ей всё понравилось, Иозефа она любила. Хотя потом утверждала, что после ста лет всё становится невыносимо скучным и унылым. Спасибо.
Адвокат Коленатый и его помощник, архивариус Витек, продолжают вести дело «Герог против Пруса (началось в 1827)», которое тянется уже почти сто лет. Иозеф Фердинанд Прус скончался и не оставил завещания. Его наследником стал польский барон Эммерих Прус-Забржезинский. Только на имение Лоуков претендовал Фердинанд Карел Грегор (в тот момент был мальчиком). Потом там нашли много угля и теперь в деле участвует правнук Альберт Грегор (ему 34 года).
Действие первое. В контору пришёл Грегор. Встретил его там архивариус Витек. Коленатый был в суде — дело проиграно. Вернулась с репетиции дочь Витека, Криста. В театре поёт знаменитая Эмилия Марти. Вернулся Коленатый. Потом пришла сама Эмилия и сказала, что Ферди был сыном Иозефа (от некоей мак-Грегор, певицы Венской императорской оперы). Сказала, что в старом доме Пруса есть нужное завещание и Грегор вынудил Коленатого за ним пойти… Потом Грегор сушил мозг Эмилии, а потом она попросила его отдать ей старую греческую рукопить (Иозеф обещал, что передаст её наследникам). Сообщили, что Грегор дело проиграл. Тут вернулись Коленатый и с ним припёрся сам Пруст. Они нашли завещание!
Действие второе. В театре после спектакля. Прус искал Эмили. Пришли Янек Прус с Кристиной (дочь Витека). Вышел Прус. Потом подтянулся Витек. Пришла Эмилия (познакомилась с Янеком). Пришел Грегор с букетом. Эмилия нелестно отозвалась о многих исторических личностях. Пришёл старикан Гаук-Шендорф (Макс). Сказал, что Эмилия похожа на Евгению Монтес (прошло 50 лет). Они общались по испански. Потом Гаук ушёл. Потом Витек с Кристиной. Потом остался только Прус. Рассказал, что в завещании был указан Фердинанд, а в лоуковской метрической книге — Фердинанд Макропулос и мать его Элина Макропулос, гречанка с Кипра. И ещё есть некий запечатанный конверт, который очень хочет получить Эмилия. Потом Прус свалил. Потом появился Янек. Эмилия уговаривала его принести конверт, но тут вернулся Прус и тогда Эмилия «уговорила» его самого принести конверт.

Действие третье. Номер в гостинице. Утро. Прус провёл с Эмилией ночь (ему не понравилось) и отдал конверт. Потом пришёл слуга Пруса и сказал, что Янек застрелился (от любви к Эмилии. Видел, как папа пришёл к ней). Прус в шоке (Эмилия — нет). Пришёл Гаук и предложил Эмилии убежать в Испанию (сам он теперь под присмотром у жены, как слабоумный). Тут припёрлись Грегор, Коленатый, Кристина и Витек и обвинили Эмилию в подделке документов. У неё почерк, как у Элины Макропулос (и Прус подтвердил). Пришли двое за Гауком (ждут за дверями). И тут именно Грегор взял инициативу на себя и стал обыскивать вещи Эмилии. Было много разных бумаг. А потом Эмилия призналась, пообещала всё рассказать и попросила устроить «суд».
Эпилог. Комната та же. Эмилия успела напиться и призналась, что она — Эллина Макропулос (1585 года рождения, отец — Иероним Макропулос, лейб-медик императора Рудольфа II), она же — любовница Иозефа Пруса, Эллен мак-Грегор, мать Фердинанда Грегора. Рассказала, что есть «средство Макропулоса», чтобы жить триста лет и не стареть. Его изобрёл её папа Иероним, для императора Рудольфа, испытал на своей дочери Элли, а император побоялся им воспользоваться. Кинул папку в тюрьму, а Элли сбежала с рецептом. Давала его потом пару раз всяких проходимцам. Дала и Иозефу (она его очень любила), но тот умер… Стали наши решать, чтобы такого сделать с рецептом:

  • Витек — предложил отдать в общее пользование. Люди живут очень мало и ничего не успевают. Продлить всем жизнь, и тогда будет счастье!
  • Коленатый — считает, что 300 лет — это дофига! Нынешняя система отношений на такое не рассчитана.
  • Грегор — рецепт принадлежит только семейству Макропулос!
  • Прус — основать аристократию долговечности. Человеческого мусора и так дофига. Бессмертие только для незаменимых!
  • Кристина — её сейчас жизнь вообще не интересует (болеет за Янеком)
  • Гаук — охотно прикупил бы себе десяток лет, но боиться боли.
  • Эмилия — после ста лет ей всё опротивело. Жизнь глупа и ничего не происходит…

Потом Эмилия попыталась отдать рецепт всем по очереди. Все отказались (вот такой был замысел автора!) и только Кристина взяла. Взяла и спалила. Остальные крякнули, но не рыпнулись. Всё.

Книга Средство Макропулоса читать онлайн

Карел Чапек. Средство Макропулоса

Комедия в трех действиях с эпилогом.
Предисловие
Замысел этой комедии возник у меня года три-четыре назад, еще до
«RUR’a». Тогда она, впрочем, мыслилась мне как роман. Таким образом, я пишу
ее как бы с за­позданием; есть у меня еще один старый замысел, кото­рый тоже
надо реализовать. Толчок к ней дала мне тео­рия, кажется, профессора
Мечникова, о том, что старение есть самоинтоксикация организма.
Эти два обстоятельства я отмечаю потому, что нынеш­ней зимой вышло
новое произведение Бернарда Шоу «Назад к Мафусаилу», — пока оно знакомо
мне только по аннотации, — которое, по-видимому, ставит проблему долголетия
гораздо шире. Здесь налицо совершенно слу­чайное и чисто внешнее совпадение
темы, так как Бер­нард Шоу приходит к прямо противоположным выводам.
Насколько я понимаю, в возможности жить несколько сот лет г-н Шоу видит
идеальное состояние человечества, нечто вроде будущего рая на земле.
Читатель увидит, что в моем произведении долголетие выглядит совсем иначе:
как состояние не только не идеальное, но даже отнюдь не желательное. Трудно
сказать, кто из нас прав: у обеих сторон, к сожалению, нет на этот счет
собствен­ного опыта. Однако есть основание предполагать, что по­зиция
Бернарда Шоу будет считаться классическим об­разцом оптимизма, а моя пьеса
— порождением беспер­спективного пессимизма. В конце концов я не стану ни
счастливей, ни несчастней от того, что меня назовут пес­симистом или
оптимистом. Однако «пребывание в песси­мистах», по-видимому, влечет за собой
известную ответ­ственность перед обществом, нечто вроде сдержанного упрека
за дурное отношение к миру и людям. Поэтому объявляю во всеуслышание, что в
этом я не повинен: я не допускал пессимизма, а если и допустил, то
бес­сознательно и сам об этом жалею. В этой комедии мне, наоборот, хотелось
сказать людям нечто утешительное, оптимистическое. В самом деле: почему
оптимистично утверждать, что жить шестьдесят лет — плохо, а триста лет —
хорошо? Мне думается, что считать, скажем, шести­десятилетний срок жизни
неплохим и достаточно продол­жительным — не такой уж злостный пессимизм.
Если мы, например, говорим, что настанет время, когда не будет болезней,
нужды и тяжелого грязного труда,— это, ко­нечно, оптимизм. Но разве
сказать, что и в нынешней жизни, с ее болезнями, нуждой и тяжелым трудом,
заклю­чается безмерная ценность,— это пессимизм? Думаю, что нет. По-моему,
оптимизм бывает двух родов: один, отво­рачиваясь от дурного и мрачного,
устремляется к идеаль­ному, хоть и призрачному; другой даже в плохом ищет
крохи добра хотя бы и призрачного. Первый жаждет подлинного рая — и нет
прекрасней этого порыва челове­ческой души. Второй ищет повсюду хотя бы
частицы относительного добра.