Лобов о пушкине

Читать онлайн «А.С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 10 томах. Том 4» автора Пушкин Александр Сергеевич — RuLit — Страница 117

В первом и втором изданиях (1822 и 1828 гг.) «Кавказский Пленник» был посвящен Н. Н. Раевскому-младшему. В семействе Раевского Пушкин провел на Кавказе и в Крыму первые месяцы ссылки.

Первоначально Пушкин предполагал предпослать поэме следующий эпиграф, взятый из «Путешествий» Ипполита Пиндемонти.

Oh felice chi mai non pose il piede Fuori della natia sua dolce terra; Egli il cor non lasciò fitto in oggetti Che di più riveder non ha speranza, E cio, che vive ancor, morte non piange.

P i n d e m о n t i

Стр. 127. В беловой рукописи после стихов:

И долгий поцелуй разлуки Союз любви запечатлел.

следовало:

Его томительную негу Вкусили тут они вполне. Потом рука с рукой ко брегу Сошли, и русский в тишине Ревущей вверился волне. Плывет и быстры пенит волны. Живых надежд и силы полный, Желанных скал уже достиг, Уже хватается за них…

Это место было переделано по требованию цензора. Однако в позднейших изданиях, когда Пушкин получил возможность восстановить все места, измененные цензурой, он оставил данные стихи в их переработанной редакции.

Стр. 129. «Мстислава древний поединок» — намек на замысел поэмы «Мстислав». (См. выше, стр. 404, план поэмы).

Стр. 130. Цицианов П. Д., Котляревский П. С., Ермолов А. П. — русские генералы, руководившие завоеванием Кавказа.

ГАВРИИЛИАДА

Поэма написана в апреле 1821 г. Рукописей ее не сохранилось (печатаемый текст восстановлен по дошедшим до нас позднейшим спискам). В рукописях Пушкина сохранился только краткий план: «Святой дух, призвав Гавриила, описывает ему свою любовь и производит в сводники. Гавриил влюблен. Сатана и Мария». План датируется 6 апреля.

В «Гавриилиаде» пародированы евангельский рассказ о «благовещении девы Марии» и библейская легенда о «грехопадении» Адама и Евы. Поэма получила нелегальное распространение в рукописных копиях. В 1828 г. у штабс-капитана В. Митькова была обнаружена одна из таких копий, что повлекло за собою политическое следствие о Пушкине как авторе этой поэмы. На допросе Пушкин отрекся от авторства. Когда Николай I, узнав о результатах допроса, велел снова допросить Пушкина, поэт написал письмо непосредственно царю и получил от него ответ. Эти письма до нас не дошли, но по словам А. Н. Голицына Пушкин признался в своем авторстве. Следствие было начато в июне 1828 г., а закончено 31 декабря того же года резолюцией Николая: «Мне это дело подробно известно и совершенно кончено».

Стр. 150. «Не правда ли? вы помните то поле». Пушкин обращается здесь к своим друзьям по Лицею. Лицейский товарищ Пушкина С. Д. Комовский записал следующий вариант соответствующих стихов» «Гавриилиады»:

Вы помните ль то розовое поле. Друзья мои, где красною весной, Оставя класс, резвились мы на воле И тешились отважною борьбой? Граф Брольо был отважнее, сильнее, Комовский же — проворнее, хитрее; Не скоро мог решиться жаркий бой. Где вы, лета забавы молодой?

Упоминаемый здесь Брольо (точнее: Броглио) — также один из сверстников Пушкина по Лицею.

ВАДИМ

Поэму «Вадим» Пушкин начал писать в 1821 г., одновременно с замыслом трагедии на тот же сюжет, продолжал в 1822 и оставил незаконченной. Отрывки печатались в 1827 г. в альманахе «Памятник Отечественных Муз» и «Московском Вестнике», № 17.

В нашем издании приводится полный текст первой песни поэмы по списку из архива кн. М. А. Урусова.

Замысел «Вадима» возник у Пушкина под прямым влиянием декабристской пропаганды русских национально-исторических сюжетов.

Сохранился краткий план поэмы (или трагедии):

вечер, русский берег — ладья — рыбак — Вадим — не спит — он утром засыпает — рыбак хочет его убить — Вадим видит во сне Новгород, набеги Гостомысла — Рюрика и Рогнеду — вновь на ладье идет — к Новгороду— (Нева).

вернуться

Синдром Пушкина

Гончарова Полина родилась в год, когда вся мировая культурная общественность отмечала двухсотлетие со дня рождения того, чей свет впоследствии будет освещать её жизнь яркими красками, каждый раз новыми и неожиданными.
Да и как могло обойтись без Пушкина в семье девочки с такой фамилией, тем более маму которой звали Натальей? Гончарова-старшая не пела дочери колыбельных, она читала стихи. Читала шёпотом и нараспев, читала вдохновенно и с восторгом. Наконец-то она нашла благодарного слушателя! Полину убаюкивала музыка пушкинского слога, гармония звуков и теплота родного голоса. Каждый вечер прекрасная Царевна-Лебедь, пролетая над колыбелью, задевала её своим нежным крылом. Шумел могучий дуб зелёный, качалась на его ветвях Русалка, и невиданные звери оставляли свои следы на неведомых дорожках.
К трём годам Полина считала Александра Сергеевича чуть ли не своим родственником и знала наизусть «Письмо Татьяны к Онегину». Сам Пушкин представлялся ей белокурым принцем с огромными голубыми глазами, пухлыми губками и румянцем во все щёки.
Каждое утро мама расчёсывала и заплетала в косы длинные волосы своей дочери, и чтобы малышка стояла смирно, читала ей стихи, все какие знала. Чем длиннее становились волосы, тем длиннее становились стихи. Многих слов Полина не понимала, но она видела, как светятся в это время глаза матери, прислушивалась, запоминала. Незнакомые слова были такие сказочные, старинные, таинственные. Она чувствовала в это время, как у её ног разливается и бушует синее море, осыпая её брызгами волн, как шуршат платьями восхитительные красавицы, как скрипит под ногами «нетерпеливого коня» и искрится на солнце снег, который выпал «на третье, в ночь», обдувает её ветер, который называется сладким словом «зефир».
Ночной зефир
Струит эфир.
Шумит,
Бежит
Гвадалквивир.
Стихи похожи на волшебное заклинание…
Сказка закончилась тогда, когда Гончарова Полина пошла в школу. Она с удивлением обнаружила, что в её жизни всё складывается не так красиво, как в стихах любимого поэта. Дело в том, что Полина была круглой отличницей, и она действительно отличалась от других, за что иногда ей и доставалось от одноклассников.
На панелях в её подъезде уже было написано «ГАНЧАРОВА ПАЛИНА ДУРА». Полю (Проверочное слово) больше всего возмутило не то, что она дура, а то, что ГАнчарова ПАлина. Она не понимала, как в здравом рассудке, в возрасте семи лет можно делать такие глупые ошибки.
Сама Гончарова ошибок никогда не делала, очень она дружила с русским языком и обожала литературу.
Автор росписей был ей известен – это её одноклассник, мелкий белобрысый Андрюха Катенёв. Ей казалось, что и свою фамилию он пишет с ошибкой, так как она, должно быть, происходит от слова «кот».
В третьем классе Андрюха поздравил её с Днём Рождения, подписав ей открытку, которая гласила: «ПАЗДРАВЛЯЮ ЗДНЁМРАЖДЕНЬЕ. ЖЫЛАЮ ЩАСТЯ. МОЙ ТЕЛЕФОН 321223. ЦЫЛУЮ А.» Этот «шедевр» для Гончаровой так и остался на долгие годы эталоном безграмотности и примитива. Если б он только знал. А Александр Сергеевич в его возрасте уже учился в Царскосельском лицее и писал стихи в альбомы барышням!
Так и мне узнать случилось,
Что за птица Купидон;
Сердце страстное пленилось;
Признаюсь — и я влюблен!
В четвёртом классе, устав с ним бороться, родители перевели Андрюху в спортивную школу, в другом конце города. Очевидно, там основная нагрузка делалась не на мозги, а на мышцы. Поначалу Полина обрадовалась, а потом с сожалением стала замечать, что её жизнь как-то опустела. Оказалось, что Катенёв вносил в неё какой-то особый колорит, придавал остроту и был необходим, как перчинка в пресном блюде.
К двенадцати годам Пушкин был прочитан Полиной Гончаровой «вдоль и поперёк». Волосы давно уже были коротко острижены, но именно сейчас услышанные в раннем детстве стихи стали всплывать в её сознании, окрашиваясь новыми красками и наполняясь смыслом. Это были уже не просто таинственные и загадочные слова, ловко уложенные в рифму. Каждый день она с радостью извлекала из глубин своей памяти новые и новые шедевры, примеряя на себя, как наряды из сундука. Повторяя любимые строки, она действительно чувствовала себя не по-современному нарядной, затянутой в тугой корсет из рифм и укутанной в дорогие шелка и бархат пушкинских аллегорий.
А как ей нравился сам Александр Сергеевич! И его чёрные кудри, и задумчивый взгляд с портрета работы Кипренского, и наклон головы в печальных раздумьях, и тяжёлые фалды плаща у скульптуры Аникушина! Но такого Пушкина знали все, а у неё был свой, любимый, близкий, особенный. Он уже не был похож на того голубоглазого блондина из детства, хотя глаза и вправду оказались голубыми. Его образ повзрослел вместе с Полиной, оброс тёмными бакенбардами, а на шее появился острый кадык. А каким он был интересным собеседником, обладал тонким юмором и за словом в карман не лез. Как преданно он умел дружить, и талантливо, как никто другой, влюблялся в женщин, и как вдохновенно об этом говорил…
Я думал, сердце позабыло
Способность легкую страдать,
Я говорил: тому, что было,
Уж не бывать! уж не бывать!
Прошли восторги, и печали!
И легковерные мечты…
Но вот опять затрепетали
Пред мощной властью красоты.
Да, её избранник должен быть именно таким! Эх, ей хоть бы раз на бал, хоть бы раз подержать в руках настоящий веер! Полина завидовала и А.П. Керн, и П.А. Осиповой, и Олениной, и всем калмычкам и черкешенкам, которым он посвящал стихи. А скольких он спрятал под звёздочками, которые стояли в начале многих его творений. Да, Полина опоздала ровно на двести лет!
Когда она читала его письма к жене, она, конечно, представляла на месте своей однофамилицы себя, с юношеским максимализмом осуждала её за то, что после смерти гениального супруга та вышла замуж.
Между тем окружение самой Полины Гончаровой было полно «Дантесов». Вот уж ей и четырнадцать стукнуло, а «друг сердечный» ещё не нашёлся, глазу зацепиться было не за кого.
Ровесники, у которых постоянно что-то «звОнит» и которые постоянно что-то «ЛОЖАТ» друг на друга, предпочитали пропадать в интернете, чем интересоваться классической литературой. Гончаровой больно резало слух, когда одноклассники матерились или коверкали русский язык, язык, которым так виртуозно владел её любимый Пушкин, между прочим, воспитанный простой русской крестьянкой Ариной Родионовной.
Между тем, некоторые учителя самой Полины не утруждали себя склонением числительных, спряжением глаголов и правильной постановкой ударений. Учитель географии, которая считала себя культурным человеком, потому что с закрытыми глазами указательным пальцем левой руки могла показать на карте мира любую точку, однажды выдала: «ЛОЖИТЕ ПОЛЬТЫ на заднюю парту…»
У Гончаровой от ужаса перехватило дух. Она хотела было её поправить, но вовремя вспомнила рекомендации матери «не будить лихо», и теперь сидела молча, глотая воздух широко раскрытым ртом, как рыбка, выброшенная на берег. Полина привыкла поправлять своих одноклассников и исправлять их ошибки, на что постоянно слышала: «Да пошла ты! Какая разница!» Одноклассники считали её занудой, а учителя – «странной девочкой не от мира сего». И эта «странная девочка» упорно продолжала вести борьбу за чистоту русского языка, исправляла и поправляла, постоянно задавалась вопросами: «А как бы в этом случае поступил Александр Сергеевич?» или «А как бы он ответил этому хаму?» Только эта борьба напоминала борьбу с ветряными мельницами. У Полины болела душа за любую неблагозвучную рекламу, а всякая переписка в интернете буквально рвала сердце на части.
Гончарова чувствовала себя в полном одиночестве, так как рассказать об этом можно было только маме да коту, которого звали, конечно, Учёный. Учёный хоть песен не заводил и сказок не говорил, но выслушивал Полину молча, блестел не по-звериному мудрыми глазами и считался у неё достойным собеседником.
Полина и сама не заметила, как к пятнадцати годам «заболела Пушкиным». Услышанные где-то краем уха стихи казались ей посланием от него, в минуты, когда было особенно тяжело, она как молитву читала «Талисман»:
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи —
Храни меня, мой талисман.
В уединенье чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
…И постепенно всё становилось на свои места, сердце успокаивалось, оживала надежда на лучшее. «Дочка, да у тебя синдром Пушкина», — сказала ей мама. – «Я через это тоже прошла… Может, нас фамилия обязывает?»
Полина много читала, но только для того, чтобы сравнить эту литературу с пушкинским наследием. «Наше всё» всегда у неё оказывался на высоте и сравнения были естественно в его пользу. Она кругом искала его приметы и радовалась, когда их находила. В её школе на первом этаже стоял огромный бюст Александра Сергеевича, покрашенный белой краской, которую впоследствии заменили серебрянкой, чтобы закрасить матерные слова и всякие глупости, которыми его украсили особо злостные вандалы из младших классов. Когда никто не видел, Полина обнимала бюст за шею, гладила рукой гипсовые бакенбарды и шептала ему на ухо, жалуясь на жизнь и своё несоответствие времени, двадцать первому веку. Но он безмолвствовал, наверное потому что и так больше других сказал при жизни. Да, их разделяли двести лет, и с этим уже ничего не поделаешь!
Между тем наступила пятнадцатая весна. Полина не поддерживала всеобщей эйфории по поводу этого времени года, да и Пушкин, хоть и написал: «С улыбкой ясною природа сквозь сон встречает утро года», сам больше любил осень. Загрустила весной и Гончарова. Воздух вокруг неё наполнился чем-то новым, неизвестным и тревожным, ночью не спалось. «Какое томное волненье в моей душе, в моей крови!» — соглашалась в очередной раз Полина с поэтом.
Так в землю падшее зерно
Весны огнём оживлено.
Давно её воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь…
И не дождалась, как показалось Полине, если бы в её жизнь в очередной раз не вмешался Александр Сергеевич, вернее его 215-тый День Рождения.
Шестого июня, в пятницу, всех старшеклассников города собрали в сквере имени Пушкина на торжественную линейку, посвящённую 215-той годовщине со дня рождения великого поэта. Вокруг его памятника собралось много народу, все шумели и переговаривались между собой. Полине это не нравилось. Она считала его своим, родным, единственным, а тут столько чужих людей. На линейке Гончарова должна была читать «Брожу ли я вдоль улиц шумных», и ни капли не волновалась. Для неё читать вслух стихи Пушкина было так же естественно, как чистить зубы.
Все карты ей спутал представитель спортивной школы. Полина прищурила близорукие глаза – кого-то он ей напоминал.
Она в первый раз в жизни пропустила мимо ушей стихи, которые он читал – не вслушивалась, а всматривалась в него. В душе вдруг проснулось что-то давно забытое, из детства, то ли сказки, то ли принцы… Точно! Это Пушкин из её детства, вернее такой, каким она его тогда представляла, белокурый и голубоглазый красавец, похожий на сказочного принца и ещё на кого-то.
Разволновалась, в душе смятенье чувств. «Брожу ли я» читала дрожащим голосом, и неожиданно для всех запнулась, уставившись куда-то в одну точку. «Пришла пора – она влюбилась…» — пронеслось у неё в голове. Полина после линейки уже готова была первая подойти к нему и познакомиться, но печальный опыт Татьяны Лариной удержал её на месте. Она уже собралась уходить, как услышала за спиной: «Гончарова, Полька! Не узнала?» Она обернулась, перед ней стоял её «принц», заслонив своими плечами всё, даже памятник Пушкину. У Полины подкосились ноги. «Катенёв, ты?» — выдавила она из себя. «А то ж кто! Куда ты пропала, не звОнишь, не пишешь…» «Катенёв, ты неисправим!» — сказала Полина тихо. На удивление самой себе сказала как-то не так, как в детстве, потому что её рука уже лежала в его широкой ладони и они шли по аллее Пушкинского сквера, заглядывая друг другу в глаза, которые светились новым для обоих чувством.
Он провожал свою «принцессу» домой, где ждала её мама – Наталья Гончарова и кот Учёный, готовый в очередной раз выслушать все её новости, на этот раз счастливые.

sterligov

«Русская» мова и «украинская» мова.
Пушкин не имеет никакого отношения к русскому языку.
Настоящий русский язык вы можете увидеть и прочитать в сохранившихся текстах древнеславянской письменности. Например в Лицевом летописном своде Ивана Грозного.
После того как в конце 16 века русская православная Церковь впала в ересь вступив в литургическое общение с еретиками-греками было проведено две крупных порчи русского языка (так называемые реформы)
1-ая реформа в 17 веке, когда еретики разорвали предложения на отдельные слова (так называемый церковно-славянский) и 2-я, когда безбожник колдун Ломоносов изменил письменность уже буквально до неузнаваемости, поменяв даже ударения в большинстве слов. Ломоносов обкорнал древнерусский язык, выкинул примерно половину (!!!) слов и придумал неорусский язык, который очень мало похожь на русский. На этом жалком слэнге я сейчас и пишу данный пост.
Для внедрения этого «русского языка» в реальную жизнь пришлось немало постараться писателям, поэтам, чиновникам. Особенно отличился на этом поприще поприще стихоплет Пушкин. Эту деятельность щедро проплачивала немецкая администрация, сам немецкий царь приглашал свору безбожных писателей на обеды во дворец.
Кощунник и развратник Пушкин насочинял кучу складных рифмованных стишков которые заучивали наизусть поколения за поколением русские люди — сначала знать, потом и люмпен, причем почти поголовно. Так и привыкали к неорусскому слэнгу. Так и разговариваем теперь на этой жалкой подделке русского языка.
Современный русский это такая же мова как украинская хрень, только русская мова создана Ломоносовым, а украинская мова спустя двести лет Грушевским. Не та ни та никакой не русский язык, а жалкие подделки родного языка.
Русские люди! Москвичи и кияне! На языки разделил людей сам Бог. Наш народ — это один язык. Поэтому язык и портят в первую очередь, чтобы разделить единый народ на разные народы, чтоб потом стравливать нас и властвовать над нами. Обучайте своих детей нашему единственному общему древне-русскому языку, богатейшему и прекрасному, по сравнению с которым «пушкинский язык» не более чем жалкий уголовный слэнг. Мы все опять станем говорить и писать на одном языке — на древнеславянском. И тогда наши дети уже не будут воевать друг с другом, они не будет разделены по признаку языка. Возвращение к общему языку — основа для примирения двух стравленных частей русского народа.
Самое главное — изменение письменности почти до неузнаваемости привело к тому что почти никто не в состоянии прочитать Библию и другие священные тексты, ведь они сохранились только на древнеславянском. Неиспорченной Библии на современном неорусском языке просто не существует.
Все пособия, неисправленная Библия и Лицевой Свод выложены у меня на сайте или даром можно взять книги на древнеславянском в Слободе. Карта как проехатьна сайте.
Подробно обо всем этом вы можете прочитать в моем учебнике истории «от Грозного до Путина». Есть там же на сайте.
Слава Исусу Христу!
Герман Стерлигов (председатель Общества любителей древней письменности)

Рисовал ли Пушкин святого Серафима

Сообщение на конференции «Книга. Православие. Общество» Тверской Центральной городской библиотеки им. А.И. Герцена 14 марта 2018 г.
Интересующее нас изображение «святого» ПД 990, л.1 (см. в коллаже) находится в пушкинской рукописи стихотворения, именуемого по его начальной строчке «Отцы пустынники и жены непорочны…»:
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи. (III, 421)
Рукой самого поэта это стихотворение датировано 22 июля 1836 года, то есть, за чуть более чем полгода до его гибели. Обнаружив этот автограф при посмертном разборе пушкинских бумаг, В.А. Жуковский показал его царю Николаю I, и тот велел опубликовать его, как свидетельство действительной религиозности мировоззрения поэта, факсимильно в пушкинском «Современнике» за 1837 год.
Кого и что на этом рисунке видели истинно верующие люди – его венценосный публикатор, а также отыскавший «православный» пушкинский графический лист Василий Андреевич Жуковский? Бесспорно, просто «Монаха в келье». Под таким названием этот рисунок и фигурировал в пушкиноведении вплоть до наших дней, когда изображенный на нем монах получил вдруг конкретное имя – был «опознан» как святой преподобный дивеевский старец Серафим Саровский (1754-1833).
Какие основания для такого вывода были у «опознавшей» его саратовской исследовательницы пушкинской графики Любови Алексеевны Краваль? (1) Разве что – согбенная спина монаха (известно, что у старца Серафима она была травмирована то ли жестоко избившими его грабителями, то ли падением на него дерева). И еще клюка да грубая, топорщащаяся на спине «роба» (в ненастную погоду святой поверх обычной монашеской одежды хаживал в накидке из невыделанной кожи). Но что нашей исследовательнице помешало взглянуть хотя бы на прижизненный портрет Серафима? И на старинную, написанную, вероятно, с этого портрета его икону? (то и другое см. в коллаже)
На них ведь хорошо видно, что убеленный сединами старец с молодости был рыжеволос и под накидкой нашивал обычную черную (!) монашескую рясу, поскольку не был ни епископом, ни белым (приходским, семейным) священником, которым позволялось носить рясы иного цвета (серые, коричневые, белые, темно-синие). Черным у монаха должен был быть и подрясник – одеяние нижнее, в котором не «щеголяют» в чьем-либо присутствии. Особенно, как у батюшки Серафима, – перед дивеевскими девушками-инокинями. Да и вообще не представляется правдоподобным ношение святым старцем уличной накидки прямо на подрясник любого цвета: в собственной избе вдали от монастыря, где батюшка жил и мог бы позволить себе пребывать в одном подряснике, накидка ему вроде как и ни к чему. На рисунке же Пушкина помещение, как видим, – явно толстостенное, монастырское, где в одном подряснике уж никак не пофланируешь.
Когда и где именно Пушкин мог (пусть чисто теоретически!) встретиться со святым Серафимом? Разве что в Болдинскую осень 1830 года, когда отправился в Нижегородскую губернию по собственной надобности – заложить в банк часть имения, которую выделил ему отец к свадьбе с Натальей Гончаровой. Однако, окруженный холерными карантинами, эту осень поэт так и просидел, как известно, в Болдине – примерно в 65 верстах по прямой от Сарова с Дивеевым.
А, не случись карантинов, устремился бы на встречу с Преподобным? Сомнительно. Рвался в Москву, где его ждала невеста, и вряд ли дал бы крюку ради того, чтобы познакомиться со старцем, о котором в стране еще практически не было известно. Да что Александр Сергеевич? Есть воспоминания писателя Бориса Зайцева, который жил в Нижегородской губернии после Пушкина полвека спустя. Причем, буквально в четырёх верстах от Сарова. Вот что он о своем времени и о батюшке Серафиме пишет: «Мы жили рядом, можно сказать под боком с Саровом, и что знали о нем!.. В монастыре: белые соборы, колокольни, корпуса для монахов на крутом берегу реки, колокольный звон, золотые купола. В двух верстах (туда тоже ездили) – источник Святого: очень холодная вода, в ней иногда купают больных. Помню еще крохотную избушку Преподобного: действительно, повернуться негде. Сохранились священные его реликвии: лапти, порты – все такое простое, крестьянское, что видели мы ежедневно в быту. Все-таки пустынька и черты аскетического обихода вызывали некоторое удивление, сочувствие, быть может, тайное почтение. Но явно это не выражалось. Явное наше тогдашнее, интеллигентское мирочувствие можно бы так определить: это все для полуграмотных, полных суеверия, воспитанных на лубочных картинках. Не для нас. А около той самой пустыньки святой тысячу дней и ночей стоял на камне, молился! Все добивался – подвигом и упорством, взойти на еще высшую ступень, стяжать дар Духа Святого – Любовь: и стяжал! Шли мимо – и не видели. Ехали на рессорных линейках своих – и ничего не слышали… Серафим жил почти на наших глазах… Сколь не помню я степенных наших кухарок… скромный, сутулый Серафим с палочкой… всюду за нами следовал. Только «мы»-то его не видели… Нами владели Беклины, Ботичелли… Но кухарки наши правильнее чувствовали. В некоем отношении были много нас выше»… (4)
Если и слухи о святом Серафиме хотя бы через неграмотную прислугу до Пушкина в Болдине не доходили, то еще менее вероятно, что ему на глаза могли попасться прижизненные изображения Преподобного. А ведь Пушкин анфасы и профили своих знакомых на полях своих рукописей набрасывал (копировал, дополнял пиктограммами, карикатурил…), как правило, именно с их художественных портретов, которых в семьях тогда было разве что чуть меньше, чем сегодня – фотографий. И если Пушкин не видел старца Серафима ни вживую, ни на холсте, разве мог бы он его себе придумать? Причем, так для своего религиозно-просвещенного времени «безграмотно» – в белой рясе?
Одежда, цвет волос, мужественно-суровое выражение лица старца на его прижизненном портрете разоблачают предвзятость современных исследователей в «узнавании» святого на пушкинском рисунке: что хотелось увидеть, то и «увидели». Но что в своей рукописи в действительности графически «нафантазировал» Пушкин?
Чтобы узнать это, его рисунок нужно не только внимательно рассматривать, но и читать. Что в данном случае приходится делать по весьма некачественному изображению, взятому из книги Т.Г. Цявловской (5), поскольку в гораздо более подходящие для исследования издания («Рабочие тетради» и «Болдинские рукописи» А.С. Пушкина) этот лист не включен.
Из фрагментов записанного в линиях рисунка текста, которые удается прочесть, следует, что данное изображение – не только не образец иконографии, не портрет, а …прямая карикатура! Что изображенный поэтом человек в белой рясе – не только не Серафим Саровский, а и не монах вовсе. И, более того, он – даже …не мужчина (!).
По выступающим из черноты буквам и полубуквам на пушкинском рисунке читаем: «…в ея смерти виновны ея мать и сестра Глицера. Она отправила мои Картины ей в Парижъ. Ея неумная мать дала ихъ ей въ руки, и она 29 сентября выбросилась въ окно отеля. А я сукин сынъ, я виновенъ въ томъ, что написалъ те стихи. Я просилъ ея руку у ея матери 23 мая …25 мая въ Европу… я приехалъ утромъ, но ихъ уже не засталъ…»
Как видим, даже фрагментарно прочитанный графический текст перекликается с покаянным по смыслу стихотворным текстом на этом листе и рассказывает о первом крупном грехе поэта – невольном соучастии в 1819 году в доведении до суицида 17-летней царскосельской девушки Жозефины Вельо.
По информации, почерпнутой из текстов, записанных в других пушкинских рисунках, тогдашнюю ситуацию можно реконструировать так. В 1817 году «первая любовь» Пушкина Екатерина Бакунина отказала ему в своей руке и нажаловалась на его «преследования» его мэтру Н.М. Карамзину. Дав Николаю Михайловичу слово «отстать» от будущей фрейлины Бакуниной, 18-летний Александр решает доказать ей на деле, что его недооцененной ею персоной способны интересоваться царскосельские девушки и женщины не только ее возраста (Бакунина старше Пушкина на четыре года), но и более высокого общественного положения. То есть, попросту говоря, в 1818 году принимается увиваться за фавориткой царя Александра I, недавно вышедшей замуж ровесницей Бакуниной Софьей Осиповной Вельо-Ребиндер. Правда, безуспешно. Завязать роман ему удается только с ее родной младшей сестрой Селестиной Осиповной Вельо-Каульбарт, также недавно вышедшей замуж за воина, страдающего от полученных в боях с французами серьезных ранений и по этой причине не могущего уделять своей супруге должного внимания.
На самом же деле Пушкину интересна только третья (сводная вышеназванным девушкам по отцу) сестра Вельо – шестнадцатилетняя Жозефина Осиповна, воспитывающаяся в доме своих приемных родителей Тепперов де Фергюсонов. Пушкин вхож в дом возрастного музыканта и лицейского учителя пения барона Вильгельма Петровича Теппера вместе со своим сверстником и приятелем-офицером интендантской части Василием Петровичем Зубковым, у которого роман с также для этих ее гостей возрастной бездетной хозяйкой дома – приемной матерью Жозефины Жанетой Ивановной Теппер. Кстати, родной сестрой матери Софьи, Селестины и Осипа баронессы Софьи Ивановны Вельо.
С Жозефиной Пушкин имеет возможность лишь перекинуться словом у калитки ее дома или посидеть в людном месте на лавочке. Кроме личных симпатий, сближала их любовь к поэзии. Вечером 22 мая 1819 года они даже ухитрились допоздна уединиться в царскосельской беседке Большой Каприз для чтения стихов под распитие припасенного на такой случай Александром Сергеевичем нравящегося этой его девушке ликера. Пушкин читал стихи, понятно, – свои, а Жозефина – пастушеские идиллии ее любимого пишущего на ее родном португальском языке бразильского поэта Антониуша Гонзаги. При возвращении, уже у ворот тепперовского дома, наши поклонники муз были «застуканы» якобы искавшими Жозефину по всему парку ее сестрами Софьей с Селестиной и теткой их Жанетой. Оглядев смятую и обрызганную ликером светлую юбку Жозефины, эти «стражи морали и нравственности» не поверили Пушкину в том, что они с Жозефиной в беседке только распивали ликер да читали стихи…
Наутро невольно скомпрометировавший Жозефину молодой сотрудник дипломатического ведомства Александр Пушкин явился к Жанете Ивановне Теппер де Фергюсон официально просить руки ее 17-летней приемной дочери. И кто знает, как поступила бы Жанета, если бы сама перед этим не имела нескольких любовных свиданий с Пушкиным, которому была «передана по наследству» ее любовником Василием Зубковым, переставшим появляться в Царском Селе из-за ревнивых подозрений ее мужа.К тому же Зубков оставил ее, как вскоре выяснилось, впервые в жизни беременной. Пушкинское сватовство дало Жанете повод ускорить давно задуманный ею и одобренный ничего не знающим о ее романах и беременности мужем отъезд в Европу. А ей надо было срочно и что-то делать со своим состоянием здоровья, и «спасать» приемную дочь от нежеланного для ее семьи брака с Пушкиным: на красавицу и, кстати, не бесприданницу Жозефину в Царском Селе были виды и у особ княжеских кровей…
Жанета попросила на раздумья два дня, за которые спешно собрала семью к отъезду и таким образом дальнейших щекотливых объяснений с навязывающимся в женихи к ее названной дочери Пушкиным избежала. Наглым увозом от него Жозефины 25 мая, в аккурат накануне его 20-летнего юбилея, Александр Сергеевич был очень раздосадован. «Утешила» его ее старшая сестра Софья. В конце лета она насплетничала ему о заинтересованных взглядах, которые якобы бросает на Жозефину вхожий в дом Вельо известный женолюб император Александр I, а также об ухаживаниях за Жозефиной соседского парня (на деле – 14-летнего подростка Андрюши Маркевича). В обмен на собственную благосклонность она предложила Пушкину написать на эту тему о своей самой младшей сестрице Жозефине, которую ревновала к императору и красоте которой завидовала, шутейные «пастушеские», как та любит, стихотворные Картины в духе модного француза Эвариста Парни.
Получив от Пушкина заказанные стихотворные Картины «Фавн и Пастушка» уже в начале сентября, Софья от «расплаты» с ним за этот труд как-то увильнула. Переложила ее на свою сестру Селестину, а сама быстренько закатала пушкинские листы в бандероль и отправила ее почтой-«Молнией» тетке Жанете в Париж. Пребывающая в необычном для нее состоянии здоровья и сосредоточенная на собственных проблемах, та, не вдаваясь в подробности пушкинского текста, отдала присланные Софьей поэтические листы прямо в руки своей названной дочери.
У плоховато владеющей русским языком этнической португалки Жозефины чувство юмора, как и следовало ее сестре с приемной матерью ожидать, не сработало. Да Пушкин ведь и не рассчитывал на то, что его стихотворная шутка попадется Жозефине на глаза. Имя героини его Картин Лилы один в один совпадало с именем, которым он звал саму Жозефину в посвящаемых ей других своих стихах. И фривольное поведение пастушки Лилы, описанное в тоне на грани приличия, ни в чем не повинная юная девушка восприняла на свой счет – как незаслуженное оскорбление, предательство фактически единственного человека, которому она доверяла. Почувствовав себя всеми брошенной и вконец опозоренной, она впала в глубокую депрессию и в отчаянии выбросилась на мостовую из окна своего номера в верхнем этаже парижского отеля на площади Вивиани.
В свете этой фактуры вернемся к пушкинскому «религиозному» рисунку. Там, в отличие от портрета реального преподобного Серафима Саровского, у согбенного, придавленного некоей тяжестью человека в придачу к его белому платью – длинные черные волосы, короткий вздернутый носик и слишком миловидный женоподобный лукаво-улыбчивый профиль. Эти черты гораздо больше напоминают облик пушкинской пассии-злодейки – вышеупомянутой Софьи Вельо-Ребиндер. Сравните профиль пушкинского «святого» с профилем Софьи Осиповны на других пушкинских рисунках. К примеру, на рисунке в самом конце Лицейской тетради (ПД 829, л. 92 об.) – среди имевших отношение к Пушкину в 1819 году лиц. (см. в коллаже) Слева направо здесь: мужчины – муж Софьи А.М. Ребиндер, император Александр I, брат Софьи Осип Вельо; женщины – сама Софья Вельо-Ребиндер, ее сестра Селестина Вельо-Каульбарт, их с Селестиной и Осипом родная тетка Жанета Теппер де Фергюсон и их сводная сестра Жозефина Вельо.
Имеет прямое отношение к данной ситуации и пушкинский рисунок ПД 997, л. 21(см. в коллаже) в рукописи болдинской повести 1830 года «Гробовщик». Софья Осиповна (по происхождению – полу-немка полу-португалка, по вероисповедению – лютеранка) в этой повести и на этом рисунке – нарядный и сладко-улыбчивый немец Готлиб Шульц. Эксклюзивная ономастика здесь такая: Готлиб – любящий Бога (в данном случае, Софья – «Русского Бога» царя Александра I), а Шульц – намек русскому уху на «шулер», то есть, обманщик. У героя этой повести Адриана Прохорова не только пушкинские инициалы, но и вечно-тяжкая собственная дума в связи с историей Жозефины на тему «Разве гробовщик брат палачу?» Ведь если Адриан просто «угробляет» своих клиентов – упаковывает их тела для временного хранения в деревянные гробы, то он, Пушкин, свои «жертвы» облачает в тела славы – их образы в своих стихах увековечивает, предает бессмертию.
«Серафимовский» горб и вроде как грубая кожаная накидка на спине «монаха» на пушкинском рисунке в рукописи стихотворения «Отцы пустынники и жены непорочны…» – это не что иное, как смертный грех Софьи Вельо-Ребиндер: гроб, могила погубленной ею сестры Жозефины, которая тонкой скорбной девичьей тенью высится за спиной (в прошлом) «святого». Окно, которого вроде как касается рукой эта тень, своей формой повторяет форму окна в месте пушкинского «чаепития» в «Гробовщике» и отдаленно напоминает небольшой могильный памятник-стелу Жозефины на краю оврага на кладбище самоубийц на невском островке Гонаропуло на пушкинском же рисунке ПД 836, л. 26 об. (см. в коллаже) в рукописи имеющего отношение практически ко всем упомянутым здесь женским персонажам стихотворения лета 1827 года «Сводня».
А как же, спросите вы меня, всюду в литературе упомянутая Л.А. Краваль и прочими пушкинистами в связи с пушкинским рисунком ПД 990, л.1 серафимовская клюка-«мотыжка»? Да какая там, собственно, мотыжка! Мерещится она тем, кому хочется ее здесь увидеть. На самом же деле совсем не напоминающий мотыжку набор линий у груди и у пояса «святого» – это всего лишь …»дольки», полоски животика, чрева злого насекомого (овода), с которым поэт обычно ассоциирует Софью в своих рисунках и стихотворных «коллекциях насекомых». Интерес к энтомологии, кстати, Пушкину привил тот самый его бывший царскосельский приятель Василий Зубков – большой специалист в этом своем хобби.
Столь подробно выписанный живот персонажа, впрочем, здесь выдает пушкинскую информированность о том, что у Софьи Осиповны были большие проблемы с деторождением. Бог супругам Ребиндерам послал только одного ребенка – сына Александра, появившегося на свет в 1826 году. Скорее всего, Ребиндеры хотели еще детей, но родить их не могли. И это – вторая, духовно связанная с первой и не менее важная для жизни, здоровья и благополучия семьи Ребиндеров причина молитв и паломничеств Софьи. С годами она сделалась очень богомольной, активно раскаивающей по монастырям тяжкие грехи своей молодости (по ее вине погибли две ее сестры – Жозефина и Селестина и подвергся «неправым гоненьям» Пушкин).
Вполне возможно, что Александру Сергеевичу было известно о том, что в свои последние годы жизни в России Софья Осиповна посещала и Дивеевскую женскую обитель. К старцу Серафиму со своими проблемами тогда уже начинали приходить некоторые знатные люди. Да и вышел из затвора прозорливец, как точно зафиксировано, 25 ноября 1825 года – будто в предзнании важнейшей для судеб России своей встречи с «покойным» ее императором Александром I, ушедшим в мир томским старцем Феодором Кузьмичом. Его особый интерес к религии, душевный настрой последних лет официальной жизни заставляет верить в эту до наших дней бытующую в Дивееве легенду. (6)
На пушкинском рисунке 1833 года ПД 845, л. 2 об. в рукописи «Медного всадника» (см. в коллаже) у профиля Софии Осиповны необычно для женщины ее времени и сословия коротко острижены волосы. Да и сам ее профиль специально повернут к нам затылком – так, чтобы ее стрижка сразу бросалась в глаза. Что этим хочет сказать нам Пушкин? По всей видимости, он знает, что эта его несостоявшаяся пассия после смерти царя Александра Павловича ведет затворнический, иноческий образ жизни. Возможно, слышал или догадывается, что у Софьи была, по крайней мере, мысль и в самом деле постричься в монахини во время какой-то из ее поездок в Европу. На пушкинском рисунке Софья как бы умерла для мира – смотрит в одном направлении со своей родной младшей (поскольку ее изображение гораздо крупнее) покойной сестрой Селестиной, а над ними обеими реет профиль их еще раньше погибшей не без их совместных необдуманных усилий младшей сводной сестры Жозефины.
Свои последние годы Софья Осиповна жила в Германии на деньги, которые зарабатывались на предприятиях купленного за 12 тысяч ее фрейлинского приданого имения Шебекино в Белгородской губернии. Ее муж Алексей Максимович Ребиндер (1795-1869), потомок старинного вестфальского рыцарского рода, герой войны 1812 года, генерал-лейтенант, оказался хорошим предпринимателем и с годами сделался одним из крупнейших в стране сахарозаводчиков. Выходит, гений-Пушкин, не ведая, понятно, о будущих шебекинских Алексеевских сахарных заводах, как в воду глядел, когда еще в молодости прозвал в стихах свою пассию Софью Вельо Глицерой – «сладкой»…
Бог отпустил Софье Ребиндер не очень длинный век. Она ненадолго пережила Пушкина и умерла в 1840-м (по другим сведениям – в 1842-м) году в возрасте всего-то 47-ми или 49-ти лет. Похоронена в Германии, на «русском» кладбище «Северной Ниццы» – города-курорта Висбадена.
Впрочем, многое из этого Пушкину узнать уже не было дано. В постной покаянной молитве, под текстом которой он нарисовал своего «Серафима», он размышляет лишь о себе, в истории с Жозефиной «падшем»:
…Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Праздность для него – состояние, когда ему не работается. То есть, когда не посещает его вдохновением самый первый его «ангел с мечом» – покойная его девушка Жозефина Вельо. Любоначалие – это его самость, приводящие к чудовищным грехам попытки жить не по Божьей, а по собственной воле. Празднословие – стихи не от Бога, а наподобие пресловутых «заказанных» ему некогда Софьей Ребиндер Картин «Фавн и Пастушка».
«Осуждение» же – давняя пушкинская обида. На неправедно и для него вслепую воспользовавшуюся его стихотворным талантом Софью. И на себя самого, польстившегося на ее обманные посулы. А также на не пожелавшего доподлинно разобраться в ситуации с гибелью Жозефины царя Александра I, заслонившего свою фаворитку Вельо-Ребиндер от общественного приговора собственным авторитетом. Вся вина за гибель Жозефины тогда пала практически на голову одного Пушкина, от греха подальше сосланного на юг.
Со временем обида на царя Александра у поэта прошла: «он взял Париж, он основал Лицей». Оставалось хотя бы перед близящейся собственной кончиной, о которой Пушкин в 1836 году твердо знает и которую сам «Медным всадником» сознательно приближает, по-братски простить и свою былую «подельницу» по греху Софью. Да где, у кого, кроме как у Бога, просить ему на такое сил?..
С н о с к и :
1 – Краваль Л.А. Пушкин и Святой Серафим // Христианская культура. Пушкинская эпоха. Вып. Х. Ред.-сост. Э.С.Лебедева. СПб., 1996, с. 26-30
2 – Прижизненный портрет Серафима Саровского –
3 – Святой Серафим Саровский, икона –
4 – Сколько верст от Болдина до Сарова? Интервью писателя Н.М. Коняева – http://fluffyduck2.livejournal.com/217665.html
5 – Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина – М., «Искусство», 1987, с. 95
6 – Серафим Саровский и Александр I –