Кто скажет брату своему рака подлежит синедриону?

Толкования Священного Писания

А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной

Видишь ли власть совершенную? Видишь ли образ действия, приличествующий Законодателю? Кто так говорил когда-нибудь из пророков? Кто из праведников? Кто из патриархов? Никто. “Сие говорит Господь”, говорили они. Но не так говорит Сын. Те возвещали слова Владыки, а Он слова Отца Своего; слова же Отца суть вместе слова и Сына: “И все Мое Твое, и Твое Мое” (Ин. 17:10), говорит Христос. Те давали закон подобным себе рабам, а Он — рабам Своим. Теперь спросим тех, которые отвергают закон: заповедь — “не гневайся” противоречит ли заповеди — “не убивай”? Или, напротив, она есть усовершенствование и подтверждение последней? Очевидно, что первая служит дополнением второй, а потому и важнее ее. Кто не предается гневу, тот, без сомнения, не решится на убийство; кто обуздывает гнев свой, тот, конечно, не даст воли рукам своим. Корень убийства есть гнев. Поэтому, кто исторгает корень, тот, без сомнения, будет отсекать и ветви, или — лучше — он не даст им и возникнуть.

Итак, не для нарушения древнего закона, но для большего сохранения его Христос дал закон новый. В самом деле, с какою целью древний закон предписывал эту заповедь? Не с тою ли, чтобы никто не убивал ближнего своего? Итак, восстававшему против закона надлежало бы позволить убийство, потому что заповеди — “не убивай” противоположно позволение убивать. Когда же Христос запрещает даже и гневаться, то тем еще более утверждает то, чего требовал закон, потому что не так удобно воздержаться от убийства человеку, имеющему в мыслях только то, чтобы не убивать, как тому, кто истребил и самый гнев. Этот последний гораздо более удален от такого поступка. Но чтобы и другим образом опровергнуть наших противников, рассмотрим все их возражения. Что же они говорят? Они говорят, что Бог, сотворивший мир, повелевающий солнцу сиять на злых и добрых, посылающий дождь на праведных и неправедных, есть какое-то существо злое. А умереннейшие из них, хотя этого не утверждают, но, называя Бога правосудным, не признают Его благим. Дают Христу другого какого-то отца, которого и нет, и который ничего не сотворил. Бог, которого они называют не благим, пребывает в своей области, и сохраняет принадлежащее ему; а Бог благий входит в чужую область, и без всякого основания хочет сделаться спасителем того, чего не был творцом. Видишь ли, как чада дьявола говорят по научению отца своего, признавая творение чуждым Богу, вопреки словам Иоанна: “Пришел к своим”, и: “И мир чрез Него начал быть” (Ин. 1:10,11). Далее, рассматривая древний закон, который повелевает исторгать око за око и зуб за зуб, тотчас возражают: как может быть благим Тот, Который говорит это? Что же мы ответим им? То, что это, напротив, есть величайший знак человеколюбия Божия. Не для того Он постановил такой закон, чтобы мы исторгали глаза друг у друга, но чтобы не причиняли зла другим, опасаясь потерпеть то же самое и от них. Подобно тому, как, угрожая погибелью ниневитянам, Он не хотел их погубить (ведь если б Он хотел этого, то Ему надлежало бы умолчать), но хотел только, внушив страх, сделать их лучшими, дабы оставить гнев Свой, — так точно и тем, которые так дерзки, что готовы выколоть у других глаза, определил наказание с тою целью, чтобы по крайней мере страх препятствовал им отнимать зрение у ближних, если они по доброй воле не захотят удержаться от этой жестокости. Если бы это была жестокость, то жестокостью было бы и то, что запрещается убийство, возбраняется прелюбодеяние. Но так говорить могут только сумасшедшие, дошедшие до последней степени безумия. А я столько страшусь назвать эти постановления жестокими, что противное им почел бы делом беззаконным, судя по здравому человеческому смыслу. Ты говоришь, что Бог жесток потому, что повелел исторгать око за око; а я скажу, что когда бы Он не дал такого повеления, тогда бы справедливее многие могли почесть Его таким, каким ты Его называешь. Положим, что всякий закон утратил свое значение, и никто не страшится определенного им наказания, — что всем злодеям, и прелюбодеям, и убийцам, и ворам, и клятвопреступникам, и отцеубийцам — предоставлена свобода жить без всякого страха по своим склонностям: не низвратится ли тогда все, не наполнятся ли бесчисленными злодеяниями и убийствами города, торжища, дома, земля, море и вся вселенная? Это всякому очевидно. Если и при существовании законов, при страхе и угрозах, злые намерения едва удерживаются, то, когда бы отнята была и эта преграда, что тогда препятствовало бы людям решаться на зло? Какие бедствия не вторглись бы тогда в жизнь человеческую? Не то только жестокость, когда злым позволяют делать, что хотят, но и то, когда человека, не учинившего никакой несправедливости, и страдающего невинно, оставляют без всякой защиты. Скажи мне, если бы кто-нибудь, собрав отовсюду злых людей и вооруживши их мечами, приказал им ходить по всему городу и убивать всех встречных, — могло ли бы что-нибудь быть бесчеловечнее этого? Напротив, если бы кто-нибудь другой связал этих вооруженных людей и силою заключил их в темницу, а тех, которым угрожала смерть, исхитил бы из рук беззаконников, — может ли быть что-нибудь человеколюбивее этого? Теперь примени эти примеры и к закону. Повелевающий исторгать око за око налагает этот страх, как некие крепкие узы, на души порочных, и уподобляется человеку, связавшему вооруженных злодеев; а кто не определил бы никакого наказания преступникам, тот вооружил бы их бесстрашием, и был бы подобен человеку, который роздал злодеям мечи и разослал их по всему городу.

Видишь ли, что заповеди Божии не только не жестоки, но еще исполнены и великого человеколюбия? Если же ты за это называешь Законодателя жестоким и тяжким, то скажи мне, что труднее и тягостнее — не убивать, или даже и не гневаться? Кто более строг, тот ли, кто определяет наказание за человекоубийство, или тот, кто налагает его даже и за гнев? Тот ли, кто карает прелюбодея по совершении греха, или тот, кто за само вожделение подвергает наказанию, и наказанию вечному? Видите, как мы дошли до заключения, совершенно противного лжеумствованиям еретиков! Бог древнего закона, называемый ими жестоким, оказывается кротким и милостивым; Бог же нового закона, признаваемый ими за благого, представляется, по их безумию, строгим и жестоким. Но мы исповедуем единого Законодателя в Ветхом и Новом завете, Который все устроил, как нужно было, и по различию самых времен постановил и два различные закона. Итак, ни ветхозаветные заповеди не были жестоки, ни новозаветные не обременительны и не тягостны; но и те и другие показывают одинаковую попечительность и любовь. А что и ветхий закон дал сам Бог, послушай, как говорит об этом пророк, или лучше сказать — что говорит сам Он в лице пророка: “Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, какой Я заключил с отцами их” (Иер. 31:31,32).

Если же кто, зараженный нечестием Манихейским, не принимает этих слов, тот пусть послушает Павла, который говорит то же самое: “Авраам имел двух сынов, одного от рабы, а другого от свободной… Это два завета”(Гал. 4:22,24). Как там две различные жены, но муж их один, так и здесь — два завета, но Законодатель один. А чтобы ты знал, что в том и другом открывается одно и то же человеколюбие, для этого там Он сказал: “Око за око”, а здесь: “Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую” (Мф. 5:39). Как там Он отклоняет человека от обиды страхом наказания, так равно и здесь. Каким же это образом, скажешь ты, когда Он повелевает обратить и другую ланиту? Ну так что ж из этого? Давая такую заповедь, Он не освобождает от страха, а повелевает только дать ему свободу вполне удовлетворить свой гнев. Господь не говорит, что оскорбляющий останется без наказания, но только не велит тебе самому его наказывать, и таким образом, как на того, кто ударил, наводит больший страх, если он пребудет во гневе, так утешает и того, кто получил удар. Но все это я говорил, рассуждая, так сказать мимоходом, о всех вообще заповедях. Теперь надобно обратиться к нашему предмету, и изъяснить все вышесказанное по порядку.

«Всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду», — говорит Христос. Этими словами Он не устраняет гнев совершенно: во-первых, потому, что человек не может быть свободен от страстей; он может сдерживать их, но совершенно не иметь их не властен; во-вторых, потому, что страсть гнева может быть и полезна, если только мы умеем пользоваться ею в надлежащее время. Посмотри, например, сколько добра произвел гнев Павла против коринфян. Он избавил их от великого вреда. Равным образом, посредством гнева же обратил он и отпадший народ галатийский, и многих других. Когда же бывает приличное время для гнева? Тогда, когда мы не за себя самих отмщаем, но обуздываем дерзких, и обращаем на прямой путь беспечных. А когда гнев неуместен? Тогда, когда мы гневаемся, чтобы отмстить за самих себя, что запрещает и апостол Павел, говоря: “Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу ” (Рим. 12:19); когда ссоримся из-за денег, чего тоже апостол не позволяет, говоря: “Для чего бы вам лучше не оставаться обиженными? для чего бы вам лучше не терпеть лишения?” (1 Кор. 6:7)? Как этот последний гнев излишен, так первый нужен и полезен. Но многие поступают наоборот. Они приходят в ярость, когда обижают их самих, но остаются холодны и малодушествуют, когда видят, как подвергается обиде другой. То и другое противно законам евангельским. Итак, не гнев собственно есть нарушение закона, но гнев неблаговременный, почему и пророк сказал: “Гневаясь, не согрешайте” (Пс. 4:5). “Кто же скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону” (сонмищу, судилищу). Сонмищем здесь Господь называет судилище еврейское. Он упоминает о нем теперь для того, чтобы не подумали, что Он во всем вводит новое и небывалое. Слово — «рака» не составляет большой обиды; оно выражает только некоторое презрение или неуважение со стороны того, кто его произносит. Подобно тому, как мы, приказывая что-нибудь слугам и другим низкого состояния людям, говорим: пойди ты туда, скажи ты тому-то; так точно и говорящие сирским языком употребляют слово — «рака» вместо слова — “ты”. Но человеколюбивый Бог, чтобы предотвратить большие обиды, хочет прекратить и самые малые, повелевая нам во взаимном обращении соблюдать приличие и надлежащее друг к другу уважение. “А кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной”.

Христос и подвергает гневающегося напрасно суду, говоря: “гневающийся … подлежит суду”; а того, кто скажет — «рака», предает суду сонмища. Но эти наказания еще не так велики, потому что они совершаются здесь. Но тому, кто назовет другого уродом, Он угрожает огнем геенским. Здесь в первый раз Христос употребляет слово: “геенна”. Сначала Он беседовал о царстве, а потом упоминает и о геенне, показывая, что первого мы удостаиваемся по Его человеколюбию и воле, а в последнюю ввергаем себя по своей беспечности. Смотри, как постепенно Он переходит от малых наказаний к большим, и тем как бы защищает Себя пред тобою, показывая, что Он сам вовсе не хотел бы употреблять подобных угроз, но что мы сами заставляем Его произносить такие приговоры. Я сказал тебе, говорит Он, не гневайся напрасно; потому что повинен будешь суду. Ты пренебрег этим первым предостережением. Смотри же, что породил гнев твой! Он тотчас заставил тебя оскорбить другого. Ты сказал брату своему: «рака». За это Я подверг тебя еще другому наказанию — суду сонмища. Если ты, презревши и это, прострешь далее свою наглость, то Я не стану более налагать на тебя таких умеренных наказаний, но подвергну тебя вечному мучению гееннскому, чтобы ты наконец не покусился и на убийство. Подлинно ничто, ничто не бывает так несносно, как оскорбление, ничто столько не угрызает душу человеческую; а чем язвительнее слова обидные, тем сильнейший возгорается огонь. Итак, не почитай за маловажное называть другого уродом (безумным). Когда ты отнимаешь у брата своего то, чем мы отличаемся от бессловесных, и что преимущественно делает нас людьми, т. е., ум и рассудок, ты через это лишаешь его всякого благородства. Итак, не на слова только должны мы обращать внимание, но и на само дело и на страсть, представляя то, какой удар нанести может слово, и какое причинить зло. Вот почему и Павел извергает из царствия не только прелюбодеев и блудников, но и обидчиков. И весьма справедливо. В самом деле, обидчик разоряет благо, созидаемое любовью, подвергает ближнего бесчисленным бедствиям, производит непрестанные вражды, разрывает члены Христовы, ежедневно изгоняет любезный Богу мир, и своими ругательствами уготовляет дьяволу просторное жилище, и способствует его усилению. Потому и Христос, чтобы ослабить крепость его, постановил этот закон. Он имеет великое попечение о любви, поскольку любовь есть мать всех благ, есть отличительный признак Его учеников; она одна содержит в себе все наши совершенства. Поэтому Христос справедливо с такою силою истребляет самые корни и источники вражды, разрушающей любовь. Итак, не думай, чтобы в словах Христовых было преувеличение; но, размыслив, какие от этих постановлений происходят блага, удивляйся их кротости. Ведь Бог ни о чем так не печется, как о том, чтобы мы жили в единении и союзе между собою. Потому-то Господь и сам, и через Своих учеников, как в Новом, так и Ветхом завете, много говорит об этой заповеди, и показывает Себя строгим мстителем и карателем за пренебрежение ею. Ничто столько не способствует ко введению и укоренению всякого зла, как истребление любви, почему и сказано: когда умножится беззаконие, “во многих охладеет любовь” (Мф. 24:12). Так Каин сделался братоубийцею; так предались жестокости Исав и братья Иосифовы; так бесчисленное множество зол вторглось в мир от разрыва любви. Потому-то Христос со всею заботливостью истребляет все то, что разрушает любовь.

Беседы на Евангелие от Матфея.

См. Толкование на Мф. 5:21

Горе от ума. Действие 4
Стихотворение Александра Грибоедова

У Фамусова в доме парадные сени; большая лестница из второго жилья *, к которой примыкают многие побочные из антресолей; внизу справа (от действующих лиц) выход на крыльцо и швейцарская ложа; слева, на одном же плане, комната Молчалина. Ночь. Слабое освещение. Лакеи иные суетятся, иные спят в ожидании господ своих.

ЯВЛЕНИЕ 1

Графиня бабушка, Графиня внучка, впереди их лакей. Лакей Графини Хрюминой карета! Графиня внучка (покуда ее укутывают) Ну бал! Ну Фамусов! умел гостей назвать! Какие-то уроды с того света, И не с кем говорить, и не с кем танцевать. Графиня бабушка Поетем, матушка, мне, прафо, не под силу, Когда-нибуть я с пала та в могилу. (Обе уезжают.)

ЯВЛЕНИЕ 2

Платон Михайлович и Нaталья Дмитриевна. Один лакей около их хлопочет, другой у подъезда кричит: Карета Горича! Наталья Дмитриевна Мой ангел, жизнь моя, Бесценный, душечка, Попошь, что так уныло? (Целует мужа в лоб.) Признайся, весело у Фамусовых было. Платон Михайлович Наташа-матушка, дремлю на балах я, До них смертельный неохотник, А не противлюсь, твой работник, Дежурю за полночь, подчас Тебе в угодность, как ни грустно, Пускаюсь по команде в пляс. Наталья Дмитриевна Ты притворяешься, и очень неискусно; Охота смертная прослыть за старика. (Уходит с лакеем.) Платон Михайлович (хладнокровно) Бал вещь хорошая, неволя-то горька; И кто жениться нас неволит! Ведь сказано ж, иному на роду… Лакей (с крыльца) В карете барыня-с, и гневаться изволит. Платон Михайлович (со вздохом) Иду, иду. (Уезжает.)

ЯВЛЕНИЕ 3

Чацкий и лакей его впереди. Чацкий Кричи, чтобы скорее подавали. (Лакей уходит.) Ну вот и день прошел, и с ним Все призраки, весь чад и дым Надежд, которые мне душу наполняли. Чего я ждал? что думал здесь найти? Где прелесть эта встреч? участье в ком живое? Крик! радость! обнялись! — Пустое. В повозке так-то на пути Необозримою равниной, сидя праздно, Все что-то видно впереди Светло, сине, разнообразно; И едешь час, и два, день целый; вот резво Домчались к отдыху; ночлег: куда ни взглянешь, Все та же гладь, и степь, и пусто и мертво… Досадно, мочи нет, чем больше думать станешь. (Лакей возвращается.) Готово? Лакей Кучера-с нигде, вишь, не найдут. Чацкий Пошел, ищи, не ночевать же тут. (Лакей опять уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Чацкий, Репетилов (вбегает с крыльца, при самом входе падает со всех ног и поспешно оправляется). Репетилов Тьфу! оплошал. — Ах, мой Создатель! Дай протереть глаза; откудова? приятель!.. Сердечный друг! Любезный друг! Mon cher! * Вот фарсы * мне как часто были петы, Что пустомеля я, что глуп, что суевер, Что у меня на все предчувствия, приметы; Сейчас… растолковать прошу, Как будто знал, сюда спешу, Хвать, об порог задел ногою И растянулся во весь рост. Пожалуй, смейся надо мною, Что Репетилов врет, что Репетилов прост, А у меня к тебе влеченье, род недуга, Любовь какая-то и страсть, Готов я душу прозакласть, Что в мире не найдешь себе такого друга, Такого верного, ей-ей; Пускай лишусь жены, детей, Оставлен буду целым светом, Пускай умру на месте этом, Да разразит меня Господь… Чацкий Да полно вздор молоть. Репетилов Не любишь ты меня, естественное дело: С другими я и так и сяк, С тобою говорю несмело, Я жалок, я смешон, я неуч, я дурак. Чацкий Вот странное уничиженье! Репетилов Ругай меня, я сам кляну свое рожденье, Когда подумаю, как время убивал! Скажи, который час? Чацкий Час ехать спать ложиться; Коли явился ты на бал, Так можешь воротиться. Репетилов Что бал? братец, где мы всю ночь до бела дня, В приличьях скованы, не вырвемся из ига, Читал ли ты? есть книга… Чацкий А ты читал? задача для меня, Ты Репетилов ли? Репетилов Зови меня вандалом: * Я это имя заслужил. Людьми пустыми дорожил! Сам бредил целый век обедом или балом! Об детях забывал! обманывал жену! Играл! проигрывал! в опеку взят указом! * Танцовщицу держал! и не одну: Трех разом! Пил мертвую! не спал ночей по девяти! Все отвергал: законы! совесть! веру! Чацкий Послушай! ври, да знай же меру; Есть от чего в отчаянье придти. Репетилов Поздравь меня, теперь с людьми я знаюсь С умнейшими!! — всю ночь не рыщу напролет. Чацкий Вот нынче, например? Репетилов Что ночь одна, — не в счет, Зато спроси, где был? Чацкий И сам я догадаюсь. Чай, в клубе? Репетилов В Английском. Чтоб исповедь начать: Из шумного я заседанья. Пожало-ста молчи, я слово дал молчать; У нас есть общество, и тайные собранья По четвергам. Секретнейший союз… Чацкий Ах! я, братец, боюсь. Как? в клубе? Репетилов Именно. Чацкий Вот меры чрезвычайны, Чтоб взашеи прогнать и вас, и ваши тайны. Репетилов Напрасно страх тебя берет, Вслух, громко говорим, никто не разберет. Я сам, как схватятся о камерах, присяжных, * О Бейроне *, ну о матерьях * важных, Частенько слушаю, не разжимая губ; Мне не под силу, брат, и чувствую, что глуп. Ax! Alexandre! у нас тебя недоставало; Послушай, миленький, потешь меня хоть мало; Поедем-ка сейчас; мы, благо, на ходу; С какими я тебя сведу Людьми!!… Уж на меня нисколько не похожи! Что за люди, mon cher! Сок умной молодежи! Чацкий Бог с ними и с тобой. Куда я поскачу? Зачем? в глухую ночь? Домой, я спать хочу. Репетилов Э! брось! кто нынче спит? Ну полно, без прелюдий * Решись, а мы!.. у нас… решительные люди, Горячих дюжина голов! Кричим — подумаешь, что сотни голосов!.. Чацкий Да из чего беснуетесь вы столько? Репетилов Шумим, братец, шумим! Чацкий Шумите вы? и только? Репетилов Не место объяснять теперь и недосуг, Но государственное дело: Оно, вот видишь, не созрело, Нельзя же вдруг. Что за люди! mon cher! Без дальних я историй Скажу тебе: во-первых, князь Григорий!! Чудак единственный! нас со смеху морит! Век с англичанами, вся английская складка, И так же он сквозь зубы говорит, И так же коротко обстрижен для порядка. Ты не знаком? о! познакомься с ним. Другой — Воркулов Евдоким; Ты не слыхал, как он поет? о! диво! Послушай, милый, особливо Есть у него любимое одно: «А! нон лашьяр ми, но, но, но». * Еще у нас два брата: Левон и Боринька, чудесные ребята! Об них не знаешь что сказать; Но если гения прикажете назвать: Удушьев Ипполит Маркелыч!!! Ты сочинения его Читал ли что-нибудь? хоть мелочь? Прочти, братец, да он не пишет ничего; Вот эдаких людей бы сечь-то, И приговаривать: писать, писать, писать; В журналах можешь ты, однако, отыскать Его отрывок, взгляд и нечто. Об чем бишь нечто? — обо всем; Все знает, мы его на черный день пасем. Но голова у нас, какой в России нету, Не надо называть, узнаешь по портрету: Ночной разбойник, дуэлист, В Камчатку сослан был, вернулся алеутом, И крепко на руку нечист; Да умный человек не может быть не плутом. Когда ж об честности высокой говорит, Каким-то демоном внушаем: Глаза в крови, лицо горит, Сам плачет, и мы все рыдаем. Вот люди, есть ли им подобные? Навряд… Ну, между ими я, конечно, зауряд *, Немножко поотстал, ленив, подумать ужас! Однако ж я, когда, умишком понатужась, Засяду, часу не сижу, И как-то невзначай, вдруг каламбур * рожу. Другие у меня мысль эту же подцепят И вшестером, глядь, водевильчик * слепят, Другие шестеро на музыку кладут, Другие хлопают, когда его дают. Брат, смейся, а что любо, любо: Способностями Бог меня не наградил, Дал сердце доброе, вот чем я людям мил, Совру — простят… Лакей (у подъезда) Карета Скалозуба! Репетилов Чья?

ЯВЛЕНИЕ 5

Те же и Скалозуб, спускается с лестницы. Репетилов (к нему навстречу) Ах! Скалозуб, душа моя, Постой, куда же? сделай дружбу. (Душит его в объятиях.) Чацкий Куда деваться мне от них! (Входит в швейцарскую.) Репетилов (Скалозубу) Слух об тебе давно затих, Сказали, что ты в полк отправился на службу. Знакомы вы? (Ищет Чацкого глазами) Упрямец! ускакал! Нет нужды, я тебя нечаянно сыскал, И просим-ка со мной, сейчас без отговорок: У князь-Григория теперь народу тьма, Увидишь, человек нас сорок, Фу! сколько, братец, там ума! Всю ночь толкуют, не наскучат, Во-первых, напоят шампанским на убой, А во-вторых, таким вещам научат, Каких, конечно, нам не выдумать с тобой. Скалозуб Избавь. Ученостью меня не обморочишь, Скликай других, а если хочешь, Я князь-Григорию и вам Фельдфебеля в Волтеры дам, Он в три шеренги вас построит, А пикните, так мигом успокоит. Репетилов Все служба на уме! Mon cher, гляди сюда: И я в чины бы лез, да неудачи встретил, Как, может быть, никто и никогда; По статской я служил, тогда Барон фон Клоц в министры метил, А я — К нему в зятья. Шел напрямик без дальней думы, С его женой и с ним пускался в реверси, * Ему и ей какие суммы Спустил, что Боже упаси! Он на Фонтанке * жил, я возле дом построил, С колоннами! огромный! сколько стоил! Женился наконец на дочери его, Приданого взял — шиш, по службе — ничего. Тесть немец, а что проку? Боялся, видишь, он упреку За слабость будто бы к родне! Боялся, прах его возьми, да легче ль мне? Секретари его все хамы, все продажны, Людишки, пишущая тварь, Все вышли в знать, все нынче важны, Гляди-ка в адрес-календарь. * Тьфу! служба и чины, кресты — души мытарства; Лахмотьев Алексей чудесно говорит, Что радикальные потребны тут лекарства, Желудок дольше не варит. (Останавливается, увидя, что Загорецкий заступил место Скалозуба, который покудова уехал.)

ЯВЛЕНИЕ 6

Репетилов, Загорецкий. Загорецкий Извольте продолжать, вам искренно признаюсь, Такой же я, как вы, ужасный либерал! И от того, что прям и смело объясняюсь, Куда как много потерял!.. Репетилов (с досадой) Все врознь, не говоря ни слова; Чуть из виду один, гляди уж нет другого. Был Чацкий, вдруг исчез, потом и Скалозуб. Загорецкий Как думаете вы об Чацком? Репетилов Он не глуп, Сейчас столкнулись мы, тут всякие турусы, * И дельный разговор зашел про водевиль. Да! водевиль есть вещь, а прочее все гиль. * Мы с ним… у нас… одни и те же вкусы. Загорецкий А вы заметили, что он В уме сурьезно поврежден? Репетилов Какая чепуха! Загорецкий Об нем все этой веры. Репетилов Вранье. Загорецкий Спросите всех! Репетилов Химеры. * Загорецкий А кстати, вот князь Петр Ильич, Княгиня и с княжнами. Репетилов Дичь.

ЯВЛЕНИЕ 7

Репетилов, Загорецкий, Князь и Княгиня с шестью дочерями; немного погодя Хлестова спускается с парадной лестницы. Молчалин ведет ее под руку. Лакеи в суетах. Загорецкий Княжны, пожалуйте, скажите ваше мненье, Безумный Чацкий или нет? 1-я княжна Какое ж в этом есть сомненье? 2-я княжна Про это знает целый свет. 3-я княжна Дрянские, Хворовы, Варлянские, Скачковы. 4-я княжна Ах! вести старые, кому они новы? 5-я княжна Кто сомневается? Загорецкий Да вот не верит… 6-я княжна Вы! Все вместе Мсье Репетилов! Вы! Мсье Репетилов! что вы! Да как вы! Можно ль против всех! Да почему вы? стыд и смех. Репетилов (затыкает себе уши) Простите, я не знал, что это слишком гласно. Княгиня Еще не гласно бы, с ним говорить опасно, Давно бы запереть пора. Послушать, так его мизинец Умнее всех, и даже князь-Петра! Я думаю, он просто якобинец, * Ваш Чацкий!!! Едемте. Князь, ты везти бы мог Катишь или Зизи, мы сядем в шестиместной. Хлестова (с лестницы) Княгиня, карточный должок. Княгиня За мною, матушка. Все (друг к другу) Прощайте. (Княжеская фамилия * уезжает, и Загорецкий тоже.)

ЯВЛЕНИЕ 8

Репетилов, Хлестова, Молчалин. Репетилов Царь небесный! Амфиса Ниловна! Ах! Чацкий! бедный! вот! Что наш высокий ум! и тысяча забот! Скажите, из чего на свете мы хлопочем! Хлестова Так Бог ему судил; а впрочем, Полечат, вылечат авось; А ты, мой батюшка, неисцелим, хоть брось. Изволил вовремя явиться! — Молчалин, вон чуланчик твой, Не нужны проводы; поди, Господь с тобой. (Молчалин уходит к себе в комнату.) Прощайте, батюшка; пора перебеситься. (Уезжает.)

ЯВЛЕНИЕ 9

Репетилов со своим лакеем. Репетилов Куда теперь направить путь? А дело уж идет к рассвету. Поди, сажай меня в карету, Вези куда-нибудь. (Уезжает.)

ЯВЛЕНИЕ 10

Последняя лампа гаснет. Чацкий (выходит из швейцарской) Что это? слышал ли моими я ушами! Не смех, а явно злость. Какими чудесами? Через какое колдовство Нелепость обо мне все в голос повторяют! И для иных как словно торжество, Другие будто сострадают… О! если б кто в людей проник: Что хуже в них? душа или язык? Чье это сочиненье! Поверили глупцы, другим передают, Старухи вмиг тревогу бьют — И вот общественное мненье! И вот та родина… Нет, в нынешний приезд, Я вижу, что она мне скоро надоест. А Софья знает ли? — Конечно, рассказали, Она не то, чтобы мне именно во вред Потешилась, и правда или нет — Ей все равно, другой ли, я ли, Никем по совести она не дорожит. Но этот обморок, беспамятство откуда?? — Нерв избалованность, причуда, — Возбудит малость их, и малость утишит, — Я признаком почел живых страстей. — Ни крошки: Она конечно бы лишилась так же сил, Когда бы кто-нибудь ступил На хвост собачки или кошки. София (над лестницей во втором этаже, со свечкою) Молчалин, вы? (Поспешно опять дверь припирает.) Чацкий Она! она сама! Ах! голова горит, вся кровь моя в волненьи. Явилась! нет ее! неужели в виденьи? Не впрямь ли я сошел с ума? К необычайности я точно приготовлен; Но не виденье тут, свиданья час условлен. К чему обманывать себя мне самого? Звала Молчалина, вот комната его. Лакей его (с крыльца) Каре… Чацкий Сс! (Выталкивает его вон.) Буду здесь, и не смыкаю глазу, Хоть до утра. Уж коли горе пить, Так лучше сразу, Чем медлить, — а беды медленьем не избыть. Дверь отворяется. (Прячется за колонну.)

ЯВЛЕНИЕ 11

Чацкий спрятан, Лиза со свечкой. Лиза Ах! мочи нет! робею. В пустые сени! в ночь! боишься домовых, Боишься и людей живых. Мучительница-барышня, Бог с нею, И Чацкий, как бельмо в глазу; Вишь, показался ей он где-то здесь внизу. (Осматривается.) Да! как же! по сеням бродить ему охота! Он, чай, давно уж за ворота, Любовь на завтра поберег, Домой, и спать залег. Однако велено к сердечному толкнуться. (Стучится к Молчалину.) Послушайте-с. Извольте-ка проснуться. Вас кличет барышня, вас барышня зовет. Да поскорей, чтоб не застали.

ЯВЛЕНИЕ 12

Чацкий за колонною, Лиза, Молчалин (потягивается и зевает), София (крадется сверху). Лиза Вы, сударь, камень, сударь, лед. Молчалин Ах! Лизанька, ты от себя ли? Лиза От барышни-с. Молчалин Кто б отгадал, Что в этих щечках, в этих жилках Любви еще румянец не играл! Охота быть тебе лишь только на посылках? Лиза А вам, искателям невест, Не нежиться и не зевать бы; Пригож и мил, кто не доест И не доспит до свадьбы. Молчалин Какая свадьба? с кем? Лиза А с барышней? Молчалин Поди, Надежды много впереди, Без свадьбы время проволочим. Лиза Что вы, сударь! да мы кого ж Себе в мужья другого прочим? Молчалин Не знаю. А меня так разбирает дрожь, И при одной я мысли трушу, Что Павел Афанасьич раз Когда-нибудь поймает нас, Разгонит, проклянет!.. Да что? открыть ли душу? Я в Софье Павловне не вижу ничего Завидного. Дай Бог ей век прожить богато, Любила Чацкого когда-то, Меня разлюбит, как его. Мой ангельчик, желал бы вполовину К ней то же чувствовать, что чувствую к тебе; Да нет, как ни твержу себе, Готовлюсь нежным быть, а свижусь — и простыну. София (в сторону) Какие низости! Чацкий (за колонною) Подлец! Лиза И вам не совестно? Молчалин Мне завещал отец: Во-первых, угождать всем людям без изъятья — Хозяину, где доведется жить, Начальнику, с кем буду я служить, Слуге его, который чистит платья, Швейцару, дворнику, для избежанья зла, Собаке дворника, чтоб ласкова была. Лиза Сказать, сударь, у вас огромная опека! Молчалин И вот любовника я принимаю вид В угодность дочери такого человека… Лиза Который кормит и поит, А иногда и чином подарит? Пойдемте же, довольно толковали. Молчалин Пойдем любовь делить плачевной нашей крали. Дай обниму тебя от сердца полноты. (Лиза не дается.) Зачем она не ты! (Хочет идти, София не пускает.) София (почти шепотом; вся сцена вполголоса) Нейдите далее, наслушалась я много, Ужасный человек! себя я, стен стыжусь. Молчалин Как! Софья Павловна… София Ни слова, ради Бога, Молчите, я на все решусь. Молчалин (бросается на колена, София отталкивает его) Ах! вспомните! не гневайтеся, взгляньте!.. София Не помню ничего, не докучайте мне. Воспоминания! как острый нож оне. Молчалин (ползает у ног ее) Помилуйте… София Не подличайте, встаньте. Ответа не хочу, я знаю ваш ответ, Солжете… Молчалин Сделайте мне милость… София Нет. Нет. Нет. Молчалин Шутил, и не сказал я ничего окроме… София Отстаньте, говорю, сейчас, Я криком разбужу всех в доме И погублю себя и вас. (Молчалин встает.) Я с этих пор вас будто не знавала. Упреков, жалоб, слез моих Не смейте ожидать, не стоите вы их; Но чтобы в доме здесь заря вас не застала. Чтоб никогда об вас я больше не слыхала. Молчалин Как вы прикажете. София Иначе расскажу Всю правду батюшке, с досады. Вы знаете, что я собой не дорожу. Подите. — Стойте, будьте рады, Что при свиданиях со мной в ночной тиши Держались более вы робости во нраве, Чем даже днем, и при людях, и въяве; В вас меньше дерзости, чем кривизны души. Сама довольна тем, что ночью все узнала: Нет укоряющих свидетелей в глазах, Как давиче, когда я в обморок упала, Здесь Чацкий был… Чацкий (бросается между ними) Он здесь, притворщица! Лиза и София Ax! Ax! (Лиза свечку роняет с испугу; Молчалин скрывается к себе в комнату.)

ЯВЛЕНИЕ 13

Те жe, кроме Молчалина. Чацкий Скорее в обморок, теперь оно в порядке, Важнее давишной причина есть тому, Вот наконец решение загадке! Вот я пожертвован кому! Не знаю, как в себе я бешенство умерил! Глядел, и видел, и не верил! А милый, для кого забыт И прежний друг, и женский страх и стыд, — За двери прячется, боится быть в ответе. Ах! как игру судьбы постичь? Людей с душой гонительница, бич! — Молчалины блаженствуют на свете! София (вся в слезах) Не продолжайте, я виню себя кругом. Но кто бы думать мог, чтоб был он так коварен! Лиза Стук! шум! ах! Боже мой! сюда бежит весь дом. Ваш батюшка вот будет благодарен.

ЯВЛЕНИЕ 14

Чацкий, София, Лиза, Фамусов, толпа слуг со свечами. Фамусов Сюда! за мной! скорей! скорей! Свечей побольше, фонарей! Где домовые? Ба! знакомые все лица! Дочь, Софья Павловна! страмница! Бесстыдница! где! с кем! Ни дать, ни взять она, Как мать ее, покойница жена. Бывало, я с дражайшей половиной Чуть врознь — уж где-нибудь с мужчиной! Побойся Бога, как? чем он тебя прельстил? Сама его безумным называла! Нет! глупость на меня и слепота напала! Все это заговор, и в заговоре был Он сам, и гости все. За что я так наказан!.. Чацкий (Софии) Так этим вымыслом я вам еще обязан? Фамусов Брат, не финти, не дамся я в обман, Хоть подеретесь, не поверю. Ты, Филька, ты прямой чурбан, В швейцары произвел ленивую тетерю, Не знает ни про что, не чует ничего. Где был? куда ты вышел? Сеней не запер для чего? И как не досмотрел? и как ты не дослышал? В работу вас, на поселенье вас: * За грош продать меня готовы. Ты, быстроглазая, все от твоих проказ; Вот он, Кузнецкий мост, наряды и обновы; Там выучилась ты любовников сводить, Постой же, я тебя исправлю: Изволь-ка в избу, марш, за птицами ходить; Да и тебя, мой друг, я, дочка, не оставлю, Еще дни два терпение возьми: Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми; Подалее от этих хватов, В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, Там будешь горе горевать, За пяльцами сидеть, за святцами * зевать. А вас, сударь, прошу я толком Туда не жаловать ни прямо, ни проселком; И ваша такова последняя черта, Что, чай, ко всякому дверь будет заперта: Я постараюсь, я, в набат я приударю, По городу всему наделаю хлопот И оглашу во весь народ: В Сенат подам, министрам, государю. Чацкий (после некоторого молчания) Не образумлюсь… виноват, И слушаю, не понимаю, Как будто все еще мне объяснить хотят. Растерян мыслями… чего-то ожидаю. (С жаром.) Слепец! я в ком искал награду всех трудов! Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко. Пред кем я давиче так страстно и так низко Был расточитель нежных слов! А вы! о Боже мой! кого себе избрали? Когда подумаю, кого вы предпочли! Зачем меня надеждой завлекли? Зачем мне прямо не сказали, Что все прошедшее вы обратили в смех?! Что память даже вам постыла Тех чувств, в обоих нас движений сердца тех, Которые во мне ни даль не охладила, Ни развлечения, ни перемена мест. Дышал, и ими жил, был занят беспрерывно! Сказали бы, что вам внезапный мой приезд, Мой вид, мои слова, поступки — все противно, — Я с вами тотчас бы сношения пресек И перед тем, как навсегда расстаться, Не стал бы очень добираться, Кто этот вам любезный человек?.. (Насмешливо.) Вы помиритесь с ним, по размышленьи зрелом. Себя крушить, и для чего! Подумайте, всегда вы можете его Беречь, и пеленать, и спосылать за делом. Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей — * Высокий идеал московских всех мужей. — Довольно!.. с вами я горжусь моим разрывом. А вы, сударь отец, вы, страстные к чинам: Желаю вам дремать в неведеньи счастливом, Я сватаньем моим не угрожаю вам. Другой найдется, благонравный, Низкопоклонник и делец, Достоинствами, наконец, Он будущему тестю равный. Так! отрезвился я сполна, Мечтанья с глаз долой — и спала пелена; Теперь не худо б было сряду На дочь и на отца И на любовника-глупца, И на весь мир излить всю желчь и всю досаду. С кем был! Куда меня закинула судьба! Все гонят! все клянут! Мучителей толпа, В любви предателей, в вражде неутомимых, Рассказчиков неукротимых, Нескладных умников, лукавых простяков, Старух зловещих, стариков, Дряхлеющих над выдумками, вздором, — Безумным вы меня прославили всем хором. Вы правы: из огня тот выйдет невредим, Кто с вами день пробыть успеет, Подышит воздухом одним, И в нем рассудок уцелеет. Вон из Москвы! сюда я больше не ездок. Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету, Где оскорбленному есть чувству уголок!.. Карету мне, карету! (Уезжает.)

ЯВЛЕНИЕ 15

Кроме Чацкого Фамусов Ну что? не видишь ты, что он с ума сошел? Скажи сурьезно: Безумный! что он тут за чепуху молол! Низкопоклонник! тесть! и про Москву так грозно! А ты меня решилась уморить? Моя судьба еще ли не плачевна? Ах! Боже мой! что станет говорить Княгиня Марья Алексевна!

«Кто скажет брату своему «рака», подлежит синедриону»

Дальше, продолжая Нагорную проповедь, Иисус Христос провозгласил: «Кто же скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Матф.5:22). Как нужно понимать эти слова?

Согласно объяснению переводчиков Евангелия, слово «рака» в переводе с еврейского на славянский и русский языки обозначает «пустой (ветреный) человек». На первый взгляд это слово не выглядит как ругательство. Однако это слово употреблялось евреями для унижения другого человека. Этим словом евреи выражали свое презрение к человеку, которого не уважали и ни во что не ставили. Поэтому в среде еврейского народа это слово считалось оскорбительным и употребление этого слова расценивалось как нанесение сильной обиды.

Вот как это место из Евангелия характеризует Святой Иоанн Златоуст, который писал, что это слово «выражает только некоторое презрение или неуважение со стороны того, кто его произносит. Подобно тому как мы, приказывая что-либо слугам или другим низкого сословия людям, говорим: пойди ты туда, скажи ты тому-то; так точно и говорящие сирийским языком, употребляли слово «рака» вместо слова «ты».

Произнесение этого слова не только унижало человека и наносило обиду, но и указывало на то, что человек к которому применено это слово, не представляет сам по себе ничего ценного, он ничего не значит в жизни, то есть этот человек никто, пустое место, и с этим человеком можно не считаться, не ставить его ни во что.

Однако каждый человек рожден для осуществления какой-либо цели в жизни. А применение этого слова зачеркивало смысл и предназначение существования того человека, к которому это слово применялось. Иными словами человек, оскорбляемый этим словом, в глаза названный пустым, ничего не значащим человеком, как пустой разбитый кувшин, который внутри себя ничего ценного не содержит и который достоин того, чтобы его выкинули на мусорник, был унижен как бесполезное создание Божие.

Как видим это слово было одним из страшных ругательств, не только уничтожающее честь и достоинство человека, но и зачеркивающее его индивидуальность, качества его личности, порочащее имя человека и ущемляющее его гордость. Наряду с этим, это слово употреблялось как указание на социальный статус и для определения того положения, какое оскорбляемый человек занимает по отношению к оскорбившему, и к другим людям. То есть это слово употреблялось для обозначения того, что человек, к которому оно применялось, является рабом, слугой, и его обязанность прислуживать и повиноваться, так как он пустой человек и ни на что другое не годен. Таким образом употребление этого слова считалось обидным и являлось одним из грубейших оскорблений, унижающих честь и человеческое достоинство того человека, к которому это слово применялось.

Почему же Иисус Христос запретил употреблять именно это слово, указывая на то, что оскорбляющий «подлежит синедриону» за оскорбление этим словом. Конечно, в речи еврейского народа существовали и другие ругательные слова. Но это оскорбление зачеркивало целесообразность и смысл существования человеческой души, как чистой, светлой Божественной частицы-субстанции, как искры Божьей. Это слово отрицало, низвергало и перечеркивало цель и Божественное предназначение человеческой жизни, данной каждому человеку с определенным смыслом и назначением, данной Богом как великий дар. Называя брата (в том числе и ближнего) своего «пустым», ни на что не годным человеком, оскорбляющий не только унижал человеческое достоинство, но и отрицал целесообразность и предназначение каждого человека как творения Божьего, сотворенного с определенным смыслом и для совершения дел, предначертанных Богом в судьбе этого человека. То есть оскорбляющий посягал на Божественный Промысел о том, что каждый человек (в том числе и тот, к которому адресовано оскорбление) сотворен Господом для определенной цели, и жизнь его имеет свой, особый смысл и предназначение, определенное самим Богом.

Поэтому каждый человек не пустой и не никчемный, а рожден с определенным смыслом и для исполнения какой-то возвышенной цели, определяемой судьбой и Божественным предназначением. Более того каждый человек, как бы ничтожен и жалок по своим делам он не был, наделен Божественной душей, которую высоко ценит Господь. Господь так сильно возлюбил всех людей, и для Него ценна каждая человеческая душа настолько, что Он отдал Сына Своего Единородного для спасения падшего человечества. Поэтому Господь никому не позволяет говорить с презрением о другом человеке, тем более унижать Божественную человеческую душу.

Бог не позволит ругательно отзываться о брате своем как о пустом человеке, потому что такое ругательство, унижая человека как творение Божье, отрицает Божественный смысл, предначертанность и предназначение человеческой жизни, данной человеку Богом для исполнения определенной цели, определяемой промыслом Божьим. Мы, люди, видим недостатки и слабости других людей, но это не дает нам право выражать презрение или унижать другого человека, не смотря на то, каким бы плохим человеком или каким бы закоренелым грешником он не был.

Уважать окружающих людей нужно хотя бы потому, что все люди созданы по образу и подобию Божьему. У каждого человека есть в душе Божья искра и каждому, даже глубоко падшему человеку, Господь предоставляет возможность покаяться и исправиться. Для Господа каждый человек дорог потому, что человек творение Божье, искупление которого омыто драгоценной кровью Иисуса Христа, Спасителя нашего. Поэтому Господь призовет нас к ответу за каждое оскорбление и унижение, сказанное душе, для спасения которой Иисус Христос отдал Свою жизнь.

Право судить даже самого плохого человека имеем не мы, а только Господь потому что брат наш (или ближний) не наш раб, а Божий, а мы должны молиться за его грешную душу к её исправлению. Эта мысль и выражена в словах Библии: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он, или падает» (Рим.14:4).

Как видим, разбираемое ругательное слово у древних евреев было не просто унижением личности, а являлось оскорблением веры, имеющим скрытый намек на Бога, в том смысле, что Бог сотворил человека как творение никчемное, не нужное, то есть пустого человека. Поэтому Иисус Христос и говорит в Своей речи о том, что оскорбление это, бытовавшее в среде евреев, употреблять нельзя. И так как это оскорбление в первую очередь религиозного характера, то за него человек должен ответить перед синедрионом.

Синедрион – слово греческое, еврейское слово – санхедрин. Синедрион у древних евреев являлся высшим судилищем, разбиравшим наиважнейшие дела и рассматривающим в первую очередь религиозные преступления и прегрешения против веры. Синедрион заседал в центральном городе еврейского государства в Иерусалиме и состоял из семидесяти двух человек. Свои заседания синедрион проводил в одном из дворов Храма в особой зале называемой Гаццит. Решению синедриона должен был повиноваться весь народ и даже царь. Своими словами о том, что за употребления разбираемого бранного слова, сказанного в адрес брата своего, человек должен предстать не просто перед судом, а перед синедрионом (рассматривающим преступления против религии), Иисус Христос указал, что это слово является именно религиозным оскорблением, унижающим не только человеческое достоинство оскорбленного, но и посягающее на авторитет Бога, как Создателя человеческой души, как Творца человека не пустого, а нужного и созданного для исполнения определенной цели в жизни.