Достоевский о смерти

Ф. М. Достоевский(1821-1881), вероятно, самый талантливый писатель всех времен. Он оставил огромный вклад в мировой литературе и повлиял на целую плеяду великих писателей от Германа Гессе, Марселя Пруста и Франца Кафки, до Эрнеста Хемингуэя, Габриэля Гарсия Маркеса и Джека Керуака.
Достоевский глубоко понимал внутренний мир человека. Он был много больше, чем просто писателем, объединяя в себе психолога и философа. В своих произведениях, Достоевский изучал такие темы, как свобода воли, существование Бога, добро и зло. Герои его произведений чаще всего живут в суровых, тяжелых жизненных условия. Часто они страдают потерей разума и всегда рассматриваются в контексте социальной и политической жизни в России 19 века.
Пожалуй, Достоевский был самым известным эпилептиком в истории. Его физическое состояние сильно повлияло на личную философию и представления о жизни. Эпилепсия подверглась всестороннему анализу во всех её деталях став одной из самых часто употреблявшихся тем в его произведениях. Есть мнение, что развитие болезни отразилось на развитии и изменении его творчества в процессе жизни.
У Достоевского, неврологи находят огромный источник информации о эпилепсии. Что важно, эта информация из первых рук, учитывая, что писатель сам описывает свои припадки и симптомы, во многочисленных переписках. Так же существует бесчисленное количество описаний состояния Достоевского вторыми лицами. Его второй женой, врачами, которые его лечили и друзьями. И наконец, некоторые эпилептические герои его произведений, мироощущение которых, вне всяких сомнений, основано на его личном опыте.
В записях Достоевского, его родственников и друзей можно найти описания различных типов припадков. Писатель в своем письме брату Михаилу от 1865 года писал, что его посещают «все типы ударов». Следовательно, диагностировать эпилепсию Достоевского был крайне трудно и существовали большие прения на тему того, что же привело к такому физическому состоянию. Некоторые считали, что он болен генерализованной эпилепсией, другие полагали, что он страдает височной эпилепсией, остальные же настаивали на том, что вероятно, Достоевский имеет обе.

Достоевский в 26 лет.
Первая попытка диагностировать состояние писателя была предпринята Зигмундом Фрейдом, который был дипломированным неврологом. Он описывал эпилепсию, как «врожденное заболевание головного мозга независящее от психической конституции». Фрейд считал, что это состояние не присущи людям с большим интеллектом, по скольку оно «связано с дегенерацией и регрессией умственных способностей». «То, что принимают за эпилепсию у гениальных людей,- писал Фрейд: нас самом деле является примером истерии». И это пример того, как психоаналитики интерпретировали эпилепсию Достоевского. В эссе под названием «Достоевский и отцеубийство», которое впервые увидело свет в 1928, Фрейд предложил, что возникновение эпилепсии у Достоевского тесно связано со смертью отца.
«Достоевский называл себя эпилептиком…весьма вероятно, что эта, так называемая, эпилепсия была лишь симптомом его неврозов и в этом случае должна относиться к классу истерико-эпилепсий, что по сути есть тяжелая истерия. Наиболее верно будет предположить, что основа для этих ударов была заложена далеко в детстве, но тогда они проявлялись в более мягкой форме и приняли эпилептический вид только после пережитого в 18 лет потрясения — убийства отца.»

Достоевский был вторым из семи детей. Его отец, Михаил Достоевский, был отставным военным хирургом и работал доктором в московской Мариинской больнице для бедных. Он так же был алкоголиком, со склонностями к насилию и хотя, существует множество фактов жестокого обращения с детьми с его стороны, в письмах Достоевского часто упоминается, что у него и его отца были особенно теплые отношения. Тем не менее Фрейд утверждал, что писатель ненавидел своего отца и желал ему смерти, таким образом «предполагаемая эпилепсия писателя» была физическим проявлением вины, что он чувствовал, когда отец умер. В итоге, по мнению Фрейда, эпилепсия Достоевского имела психологическую причину, а не физическую.
Отец Достоевского умер в 1839, но обстоятельства его смерти крайне неоднозначны. По одной из версий, он был убит своими собственными крестьянами, которые пытаясь успокоить барина в очередном пьяном припадке, начали вливать ему в горло водку отчего он и захлебнулся(от меня: русская википедия говорит, что по словам Андрея Достоевского они просто забили его до смерти). По другим данным он умер естественной смертью, а история с убийством была выдумана его соседом с целью выкупить имущество Достоевского по меньшей цене. Несмотря на это, неврологи и исследователи славянского языка и литературы считают, что диагноз Фрейда «истерическая эпилепсия» неверен. Однако, они не могут прийти к общему мнению насчет того, когда эти припадки начались. Некоторые утверждают, что еще в детстве, в 1831, когда Достоевскому было 9 лет, другие заявляют, что не раньше позднего подросткового возраста или даже зрелых лет. Сам Достоевский говорил, что его первый припадок произошел во время ссылки в Западную Сибири, одной пасхальной ночью. Он был арестован 23 апреля 1849 года, за своё участие в кружке Петрашевского. После своего ареста, Достоевский был подвергнут инсценировке смертной казни, в качестве психологической пытки. В последствии, его признали виновным в политических преступлениях против российской власти и отправили в тюрьму в Семипалатинске, в Омске. Многие исследователи считают, что именно травма принесенная инсценировкой казни послужила причиной эпилепсии.
От себя добавлю, что мне эта версия кажется наиболее правдоподобной. К примеру, один из приговоренных к казни, Григорьев, сошел с ума. Что, как бы намекает о силе эмоционального стресса перенесенного Достоевским. Инсценировки с целью устрашения применялись и при советской власти. Когда арестованный в 1937 году по ложному обвинению К. К. Рокоссовский отказался признаваться даже под пытками, его дважды выводили на расстрел, но стреляли не в него, а в других приговорённых, находящихся рядом с ним.

Инсценировка казни петрашевцев.
Начиная с 1860, Достоевский стал записывать даты своих припадков в блокноте. Ведя эти записи, вплоть до своей смерти, он задокументировал 102 удара за 20 лет. Что дает исследователям ценную информацию о частоте его атак. В 1869, к примеру, он записал, что в прошлые года он получал удар раз в три недели и что атаки шли одна за одной с интервалом в секунду.
Николай Страхов, философ и литературный критик, стал свидетелем одного из сильнейших припадков Достоевского в 1863 году:
«(Достоевский)…ходил по комнате, а я сидел за столом. Он говорил о чем-то возвышено и радостно; когда я поддержал его идею какими-то словами он повернулся ко мне с восторженным лицом, чувства его были в полном разгаре. Он на мгновение остановился с отрытым ртом, словно искал слов, чтобы закончить мысль. Я же смотрел на него с интересом, чувствуя, что он хочет сказать, нечто необычное, что я услышу что-то вроде откровения. Неожиданно, из его рта вырвался странный, грудной, бессмысленный звук, после чего он без сознания рухнул на пол. Припадок был не сильный. Его судорога заключалась в том, что все его тело вытянулось, а изо рта шла пена. Через пол часа он пришел в сознание и я пошел домой.»
Под описания, что присутствуют в большинстве автобиографических заметок, как и в тех, что были написаны знакомыми, подпадает общий судорожный припадок. Этот тип известен, как тонико-клонический, он характеризуется ненормальной электрической активностью в обоих полушариях мозга; это приводит к сильному спазму «разгибателей», при котором все мышцы тела сокращаются, что влечет за собой немедленную потерю сознания.
А это описания припадка оставленное второй женой Достоевского. Заметьте, что описание очень похоже на то, что дал Страхов:
«Федор Михайлович разговаривал с моей сестрой и был крайне возбужден. Неожиданно он стал бледен, покачнулся к дивану и стал наклоняться в мою сторону. С величайшим удивлением я смотрела на изменения в его лице, как внезапно раздался крик полный страха, крик в котором не было ничего человеческого — почти вопль и мой муж продолжил сгибаться все сильнее и сильнее.»
По словам Достоевского, большая часть таких припадков происходили ночью, когда он был один или со своей супругой. Но есть другие свидетельства о припадках, что бывали у писателя днем, в присутствии знакомых и друзей. Этим атакам предшествовало особое состояние, называемое «восторженная аура», которое является предвестником наступающего удара. Иногда аура состоит из запахов, цветов или других ощущений, в других случаях это просто «шестое чувство», появляющееся за момент до припадка. Который всегда сопровождается потерей сознания, характерной для височной эпилепсии, встречающейся много реже, чем генерализованная эпилепсия.

Достоевский в 1863 году.
В следующем отрывке, Страхов описывает свое виденье «ауры» Достоевского:
«Федор Михайлович часто говорил мне, что началу атак предшествуют минуты, в которых он испытывал некий восторг. «На несколько минут,- он говорил: Я испытывал такое счастье, какое невозможно ощутить в обычной жизни, такой восторг, который не понятен никому другому. Я чувствовал себя в полной гармонии с собой и со всем миром и это чувство было таким сильным и сладким, что за пару секунд такого блаженства я бы отдал десять и более лет своей жизни, а может и всю жизнь.»
Бывало падая в припадке, он сильно ударялся. Его лицо становилось красным, а иногда покрывалось пятнами. Но самое важное, это то, что он терял память и два-три дня был абсолютно разбит. Его психическое состояние было ужасным: он едва справлялся с болью и повышенной чувствительностью. Эта тоска, по его словам, была похожа на чувство вины, словно он совершил нечто криминальное; ему казалось, что на нем лежит груз таинственной вины за великое преступление.» Первая часть, включая вторую и третью.
Наиболее примечательные герои эпилептики в произведениях Достоевского это князь Мышкин из романа «Идиот» и Смердяков из «Братья Карамазовы». Мышкин во многом автобиографичный персонаж, его образ основан на собственном эпилептическом опыте Достоевского. Через Мышкина, он дает наиболее яркое литературное описание «восторженной ауры» и того, как общество воспринимает эпилептиков. Достоевский вносит в роман и особенно подчеркивает реакцию людей, что видели его приступы Мышкина. Он изображается в роли Христа, чьи эмоции и интеллект скованы его заболеванием. Он подвергнут остракизму со стороны общества, во многом из-за своей болезни. Достоевский внес большой вклад в то, чтобы снять клеймо, которым общество наделило эпилепсию, благодаря своему роману.
В начале произведения «Идиот», мы узнаем, что Мышкин возвращается на поезде в Россию после четырех лет проведенных в санатории в Швейцарии, где его лечили от «какой-то странной нервной болезни — особом виде эпилепсии с судорожными спазмами.» Главный герой так же говорит пассажирам поезда, что «Они не смогли научить меня многому по причине моей болезни». В этом отрывке, Достоевский дает яркое описание «восторженной ауры», что предшествует припадку Мышкина:
«Он задумался, между прочим, о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень почти пред самым припадком (если только припадок приходил наяву), когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима.»
Это описание «восторженной ауры» помогло неврологам найти происхождение эпилептических ударов Мышкина, и конечно же, самого Достоевского. Эмоциональное наполнение ауры позволяет определить, что этот тип припадков был обусловлен ненормальной электрической активностью в некоторых частях височной доли. Яркие эмоции связаны с деятельностью в зонах лимбической системы, а точнее в гиппокампе, коре головного мозга и мозжечковой миндалине височной доли. «Идиот» был написан в 1867-68, когда Достоевский переживал эмоциональные и финансовые трудности. Он и его жена, отправились в Европу, путешествуя от города к городу, чтобы спрятаться от кредиторов и найти лечение его болезни. Это был период, за который Достоевский перенес ряд серьезных приступов, вероятно, в результате сложившихся в его жизни обстоятельств.

Анна Достоевская, вторая жена.
Отрывок, с аурой Мышкина, что шел выше представляет из себя что-то вроде трансцендентного опыта. Действительно, височная эпилепсия связана с гипер-религиозностью и таким типом переживаний. К примеру, считается, что император Константин страдал от височной эпилепсии. По преданию, перед битвой у Мульвийского моста в 312 году н.э. Константина посетило видение креста украшавшего небо, со словами «In hoc signo vinces» («Во имя знака вы победите»). А после победы он сделал христианство официальной религией Римской Империи. Достоевский был глубоко религиозен и вероятно его религиозность была результатом эпилепсии. В рождественскую ночь, во время его ссылки в Сибири, к Достоевскому зашел старый друг, которому он описал почти что пророческое видение, которое посетило его во время ауры, что предшествовала удару:

«Воздух был наполнен шумом и я попытался пошевельнуться. Я почувствовал, что рай спускается на землю и что он охватывает меня. Я по-настоящему прикоснулся к Господу Богу. Он вошел в меня; да, Бог существует, Я заплакал. Вы все, здоровые люди, не имеете никакого понятия, что за удовольствие мы эпилептики испытываем за секунду до удара. Магомед, в Коране, сказал, что он видел рай и вошел в него. Все эти глупые умники уверены, что он был лжецом и шарлатаном. Но нет, он не врал, он действительно побывал в раю во время эпилептического удара; он был жертвой этой болезни, как и я. Я не знаю длится ли это удовольствие секунды, или часы, или месяцы, но поверь мне, я не разменяю даже на все прелести мира.»
Есть и другие доказательства того, что Достоевский страдал от височной эпилепсии. Во-первых, есть две заметки в которых он описывает характерное расстройство речи после припадков. Записи мы находим в его дневнике: «Я долгое время не мог говорить», «когда я писал я все равно делал ошибки в словах». Эти факты нарушения речи после припадков(симптом под названием послеприпадочная дисфазия) так же дают возможность предположить, что причина припадков писателя была связана с работой медиальной области левой височной доли, так как активность в этом отделе мозга влияет на область Брока, центр речи в головном мозге человека. Так же в 1880, когда Достоевский писал свое последнее произведение, его трехлетний сын Алеша, умер от эпилепсии. А из всех известных типов эпилепсии, только три имеют в себе генетический компонент и височная эпилепсия одна из них.
Последний роман Достоевского «Братья Карамазовы», который был закончен в конце 1880, всего за несколько месяцев до смерти писателя, дает возможное объяснение тому, почему в ходе болезни его посещали удары разных типов. В произведении, героем эпилептиком стал Смердяков, сирота и незаконнорожденный сын Карамазова старшего, появившийся на свет после изнасилования. Мы узнаем, что удары Смердякова начинаются через неделю после того, как его ударил по лицу Григорий, один из крестьян принадлежавших семье, возможно, эта ситуация имела место и в реальной жизни Достоевского. В последствии припадки посещали его примерно раз в месяц. Позже Смердяков мстит тому, кто отверг его, убивая своего отца. Он симулирует припадок, чтобы обеспечить себе алиби, но после убийства все же признается брату Ивану:
— Вы уехали, я упал тогда в погреб-с…
— В падучей или притворился?
— Понятно, что притворился-с. Во всем притворился. С лестницы спокойно сошел-с, в самый низ-с, и спокойно лег-с, а как лег, тут и завопил. И бился, пока вынесли.
Иван слишком поздно понимает, что недооценивал Смердякова: «Нет, ты не глуп, ты гораздо умней, чем я думал…»
Таким образом выясняется, что Смердяков кроме настоящих эпилептических припадков разыгрывал так же и мнимые удары. Очевидно, Достоевский был в курсе того, какие выгоды можно извлекать из мнимых припадков и вероятно сам прибегал к ним в некоторых ситуациях, чтобы избежать каких-нибудь эмоциональных сцен с женой или разговоров с кредиторами.
Описание Достоевским своего состояния, шло параллельно с исследованиями того же вопроса его современниками неврологами. В «Идиоте» он через Мышкина объясняет, что «восторженная аура» «характеризуется фульгурацией сознания и высокой экзальтацией эмоциональной субъективности». Запись в его дневнике от 7 сентября 1880 года гласит: «Сегодня утром в 8:45, мои мысли прервались и я перенесся в другие года, мечты, мечтательные состояния, мечтания… Виновен.» Это очень похоже на описание ауры известным британским неврологом Джоном Хьюлингсом Джексоном (1835-1911), который назвал это «мечтательным состоянием». К концу жизни Достоевского, Джексон точно описал медиальную височную эпилепсию и проводя вскрытия, он связал ее с повреждениями в медиальной височной доле. Используя свидетельства полученные от своих пациентов, Джексон описал ауру, как состояние «сверх-сознания», которое характеризуется «грубым ощущением» запаха и вкуса и повышенным интеллектуальным состоянием:
Так называемая «интеллектуальная аура» (Я называю ее «мечтательное состояние») является ярким симптомом. Это очень сложное и объемное психическое состояние. Одним из его видов является «воспоминание»; ощущение, которое многие люди испытывали будучи вероятно абсолютно здоровы.
Яркие описание ауры, что оставил Достоевский привели к тому, что многие исследователи диагностировали у него височную эпилепсию. Но некоторые полагают, что он страдал от генерализированной эпилепсии с побочной восторженной эпилепсией. Возможно, Достоевский переносил слабые эпилептические удары в ранние годы, но позже его состояние ухудшилось под влиянием некоторых жизненных обстоятельств — изгнание, инсценировка казни, жизнь в долгах и даже его игромания — его атаки усилились и им стала предшествовать аура. С точки зрения другого варианта, писатель пережил ряд генерализованных ударов, что были вызваны координационной активность в медиальной височной доли.

Портрет Достоевского работы Перова, 1872.
Достоевский выбрал название для своей повести «Двойник», под влиянием своей болезни. Рациональное, возвышенное с одной стороны и из-за своей болезни мистическое низкое существо с другой. Кажется, что чем старше он становился, чем глубже поражала его организм эпилепсия, тем сильнее становилось влияние второй персона, что выражалось в мистической природе его работ в конце жизни.

идиот

диагноз, поставленный князю Мышкину

Альтернативные описания

• тупой человек

• «если человек — …, то это надолго»

• грубый человек, тупица

• инвалид смысла

• князь Мышкин, как герой одноименного произведения

• полный болван

• роман Ф. Достоевского; опера Вайнберга

• фильм режиссера Пырьева, по роману великого русского писателя

• человек наоборот

• человек, страдающий врожденным слабоумием

• медный лоб

• два сапога пара с кретином

• роман Достоевского

• клинический тупица

• кто умом не вышел?

• ненормальный какой-то

• роман русского классика, на обложке которого одни шутники-издатели вместо текста поместили зеркало

• опера русского композитора М. С. Вайнберга

• греки так называли невежду, а мы зовем так больного или дурака

• гена Козодоев по мнению Лелика из фильма «Бриллиантовая рука»

• повесть французского писателя Ж. Сартра «Семейный …»

• самое «глупое» произведение Ф. Достоевского

• переведите с французского слово «кретин»

• тупица, болван

• болван, у которого сбылись мечты

• недоумок Достоевского

• роман-диагноз Достоевского

• «глупый» роман Достоевского

• князь Мышкин с точки зрения Ф. М. Достоевского

• глупый человек

• князь Мышкин

• роман о князе Мышкине

• тупица

• литературный князь Мышкин

• повесть Сартра «Семейный …»

• кретин другими словами

• романдиагноз Достоевского

• «дурацкое» название романа Достоевского

• «слабоумный» роман Достоевского

• сбылись у него мечты

• глупец

• болван

• антипод здравомыслящего человека

• совсем придурок

• диагноз, поставленный Достоевским

• клинический дурачина

• «…! Бабе — цветы, детям — мороженое!»

• князь Мышкин как «пациент дурдома»

• глупый эпитет князю Мышкину

• типичный тупица

• один из эпитетов от Лелика Козодоеву

• произведение Достоевского

• опера Л. Шайи

• явно не умница

• собрат дурака

• болван, глупец

• дурак в кубе

• фильм Ивана Пырьева

• «белой краской написал какой-то местный …»

• человек с приветом

• «амплуа» князя Мышкина

• пятый роман Достоевского

• умным его не назвать

• сериал о князе Мышкине

• роман Достоевского о князе Мышкине

• олух, глупец

• глупец каких мало

• он так и не освоил таблицу умножения

• так и не усвоил таблицу умножения

• олух

• «даун» Достоевского

• Роман Ф.М.Достоевского

• Роман Ф.Достоевского

• Человек, который страдает врождённым слабоумием

• Роман Ф. Достоевского (1868)

• Опера М. Вайнберга

Разбор по буквам:

  • 1-я буква И
  • 2-я буква Д
  • 3-я буква И
  • 4-я буква О
  • 5-я буква Т
  • «Лишь бы кондрашка не пришиб». Чем на самом деле болел Федор Достоевский?

    11 ноября 1821 г. родился человек, о котором так или иначе слышал, наверное, каждый. Хотя бы по той причине, что его произведения изучают в школе.

    Впрочем, даже тот, кто не вылезал из двоек по предмету «Русская литература», знает о нём чуть больше, чем предусмотрено школьной программой. Фёдор Михайлович Достоевский.

    Это самое «чуть больше» имеет непосредственное отношение к медицине, причём вписано оно в наше сознание намертво. Есть игра в ассоциации, когда тебе называют какой-то предмет или человека, а ты должен сказать первое, что приходит в голову. Например: «Поэт?» – «Пушкин!», «Фрукт?» – «Яблоко!», «Цвет?» – «Красный!» Можно ручаться, что в клишированном ряду этих пар русский классик, автор «Братьев Карамазовых» со стопроцентной вероятностью прозвучит так: «Достоевский?» – «Эпилепсия!»

    «Священная болезнь», как её иной раз называют, ассоциируется с Достоевским, как Ленин – с партией: говорим одно, подразумеваем другое. Доходит до того, что даже писательский талант Фёдора Михайловича умудряются интерпретировать как занятное побочное следствие этого недуга. Дескать, не будь падучей, не были бы его романы настолько надрывными, мощными, а местами даже жуткими.

    Болен – не болен

    И почему-то напрочь забывается, что эпилепсия сопровождала Достоевского не всю жизнь, что писательскую карьеру он начал задолго до того, как проявились первые признаки страшной болезни. А главное, что у него и без эпилепсии был целый букет заболеваний – реальных и мнимых, – который достоин самостоятельного рассмотрения.

    И тут же мы, вынужденные доверять на слово специалистам, с ходу попадаем в своего рода ловушку. Есть свидетельства двух врачей, которые лечили Достоевского, когда ему было примерно 25 лет. Оба были с ним в прекрасных, можно даже сказать, дружеских отношениях. Оба желали своему пациенту добра и только добра. Но консилиум с участием этих двух почтенных докторов мог бы перерасти в нешуточный конфликт.

    Вот свидетельство первого. Александр Ризенкампф, военврач, ботаник, сосед поручика Фёдора Достоевского по первой петербургской квартире: «В молодости он был довольно кругленький, полненький блондин, щёки бледные, с веснушками, цвет лица болезненный, землистый. Его постоянно мучил сухой кашель, особенно обострявшийся по утрам. К болезненным симптомам присоединялась ещё опухоль подчелюстных желёз… Хриплый его голос при частом опухании подчелюстных и шейных желёз, также землистый цвет его лица указывали на порочное состояние крови (на кахексию) и на хроническую болезнь воздухоносных путей».

    Диагноз молодому офицеру поставлен довольно-таки скверный. Правда, с кахексией Ризенкампф, наверное, поторопился, поскольку этот зловещий симптом СПИДа, недостаточности надпочечников или щитовидки, а также признак злокачественной опухоли проявляется как резкая потеря веса, слабость и крайнее истощение организма. Что с «полненьким, кругленьким блондином» Достоевским не сочетается совсем.

    Впрочем, вот что говорит второй. Доктор Степан Яновский, близкий приятель Достоевского, лечил и наблюдал его в течение трёх лет. Как раз в то время, когда Фёдор Михайлович стремительно вырос из начинающего писателя, вчерашнего инженерного офицеришки, в общероссийскую знаменитость, с ходу попавшую в высшую лигу русской литературы. Итак: «Лёгкие при самом тщательном осмотре и выслушивании оказались совершенно здоровыми, но удары сердца были не совершенно равномерны, а пульс был не ровный и замечательно сжатый, как бывает у женщин и у людей нервного темперамента».

    Можно видеть, что этот врач более конкретен и далеко идущих выводов, исходя из внешности пациента, не делает. Более того, в клочья разносит диагноз предыдущего доктора, находя, что лёгкие работают штатно и никакой «хронической болезни воздухоносных путей» нет. Кстати, Достоевский и обратился-то к этому врачу по сугубо конкретному делу. Какому именно – можно только гадать. Впрочем, с более-менее надёжными предпосылками. Сам Яновский в своих воспоминаниях несколько раз особо акцентирует: «Первая болезнь, для которой Фёдор Михайлович обратился ко мне за пособием, была чисто местною». Что же назначает доктор? «Лечение Фёдора Михайловича было довольно продолжительно. Когда местная болезнь совершенно была излечена, он продолжал недели три пить видоизменённый декокт Цитмана, уничтоживший то золотушно-скорбутное худосочие, которое в сильной степени заметно было в больном».

    Ни сифилиса, ни кондрашки

    Желающий посмотреть, что же это за «декокт Цитмана», должен содрогнуться. Потому что отвар корня сальсапарели, согласно представлениям начала XIX столетия, употребляется в основном так: «Корень темноватый кустарника Перуанского рода ежевика, назначается оной в венерических болезнях, особливо при сифилисе».

    Впрочем, тех, кто решит, что Достоевский успел к 25 годам где-то подцепить сифилис, придётся разочаровать. В середине XIX века уже было ясно, что отвар корня сальсапарели успешно применяется также при лечении ревматических болей, мужском бесплодии, псориазе и герпесе. Последнее, судя по тому, что болезнь называлась местной, наиболее вероятно.

    Тот же Яновский оставил свидетельства того, что Достоевский, как и многие его коллеги-литераторы, то есть люди с богатым воображением, отличался мнительностью. Которая неосознанно подогревалась самим врачом. Вернее, его библиотекой: «Кроме сочинений беллетристических, Фёдор Михайлович часто брал у меня книги медицинские, особенно те, в которых трактовалось о болезнях сердца, мозга и нервной системы». Давно замечено, что при желании и подходящей медицинской литературе любой умеющий читать человек моментально диагностирует у себя все самые страшные болезни. Так что не стоит удивляться привычке Достоевского знакомство с каждым доктором начинать демонстрацией своего языка: «Ну а язык-то как, хорошо? Белый, без желтизны? Как находите? Мне кажется, всё же беловат – нервный. Вот и спать хуже стал, и голову, батенька, мне мутило… Значит, нервы, ну, конечно, нервы. Значит, кондрашки не будет? Это хорошо! Лишь бы кондрашка не пришиб, а с остальным сладим».

    Панически боящийся «кондрашки», то есть инсульта, и прочих выдуманных болезней, с которыми он предполагал «сладить» влёгкую, Достоевский страдал самыми настоящими недугами. И здесь уже речи о том, чтобы «сладить», даже не велось. Доподлинно известно, что он ещё в молодости каким-то образом нажил себе геморрой. И эта болезнь терзала его до конца жизни: «А теперь вот уже месяц замучил меня геморрой. Вы об этой болезни, вероятно, не имеете и понятия, каковы могут быть её припадки. Вот уже третий год сряду она повадилась мучить меня два месяца в году – в феврале и в марте. И каково же! Пятнадцать дней должен был я пролежать на моём диване и пятнадцать дней не мог взять пера в руки».

    Вопрос-ответ Фёдор Достоевский. Особые приметы

    Знаменитости уморят?

    В случае если доктор не может справиться с каким-либо недугом, вспоминают фразу: «Медицина бессильна». Фраза хлёсткая, но пошлая. Однако Достоевский терпеть не мог пошлости ни в каком виде. И потому этот факт предпочитал осмысливать несколько иначе. К медицине как таковой он относился с благоговением. Что, в общем, неудивительно – сын врача, Фёдор Достоевский, просто не мог считать занятие своего отца чем-то недостойным. А вот к самим докторам, вернее, к значительной их части, отношение у него в течение жизни сильно изменилось.

    Это прекрасно отслеживается по его произведениям. Скажем, «Записки из мёртвого дома» – автобиографическая повесть о каторжных годах. Арестанты, провожая своего собрата по несчастью в больницу, на вопрос: «А как там доктора?» – отвечают кратко, но образно. И по существу: «Отцов не надо!»

    А вот доктор Зосимов из «Преступления и наказания» – уже другой коленкор. Литературоведы заметили, что в этом произведении все положительные герои сухощавые или вовсе худые, а отрицательные – толстые либо «начинающие жирнеть». Доктор – не исключение: «Высокий и жирный человек с одутловатым лицом, с золотым перстнем на припухшем от жира пальце». По ходу действия оказывается, что Зосимов – если не плохой, то уж точно равнодушный к страданиям пациентов человек, притом с большой претензией.

    И совсем карикатурно и даже зло изображён доктор из «Братьев Карамазовых», приглашённый к умирающему мальчику Илюше, что прозябает в страшной нищете. Советы этого «медицинского светила» «немедленно отправить ребёнка в клинику Лепелье в Швейцарию, а оттуда в Париж» выглядят не просто нелепо, а оскорбительно. Особенно для Достоевского – этого певца «униженных и оскорблённых». Надо сказать, что примерно тех же принципов он придерживался и в личной жизни, оберегая собственное здоровье. Вот фрагмент его письма от 1879 года: «О, берегитесь медицинских знаменитостей! Все они с ума сошли от самомнения и от заносчивости – уморят! Выбирайте всегда какого-нибудь среднего, скромного доктора…»

    Болезнь Достоевского: человек гениален не благодаря, а вопреки болезни!

    О Дмитрии Евгеньевиче Мелехове и книге подробнее…

    Очень поучительным для священника примером врожденной наследственной эпилепсии является болезнь Ф.М. Достоевского: гениальный писатель страдал с 15 лет эпилепсией. Это была относительно благоприятная по течению форма смешанной эпилепсии с редкими припадками и эквивалентами, благодаря чему он до конца жизни сохранил творческие способности, хотя и страдал значительными дефектами памяти.

    Заболевание дало обострение в студенческие годы, а затем в период суда, смертного приговора, лет каторги и солдатской службы.

    Грубой ошибкой являются наивные попытки объяснить болезнью, «выводить из болезни» мировоззрение и творчество писателей и общественных деятелей. Ф.М. Достоевский был гениальным писателем «не благодаря, а вопреки» болезни. Будучи писателем автобиографическим, он в своем творчестве показал в частности и все многообразие и противоречивость проявлений и переживаний неуравновешанных типов человеческой личности. В то же время как верующий человек, вера которого прошла «сквозь все горнила сомнений,» он в ряде своих героев отразил и свои попытки осмыслить свою болезнь и опыт борьбы с болезнью.

    Наиболее полное отражение эта сторона переживаний писателя нашла в образе князя Мышкина (роман «Идиот»).

    В сопоставлении с самоописаниями автора в его письмах, письмах и дневниках жены мы имеем возможность по этому роману детально познакомиться с раздумьями гениального художника и мыслителя о болезни в свете религиозного опыта.

    Из записных книжек Достоевского мы знаем, что к созданию образа князя Мышкина он подходил с четко осознанной задачей «показать положительного героя в условиях нашей русской действительности.» «Восстановить и воскресить человека.» Обсуждая при этом бывшие до него попытки дать образ положительного героя в литературе, автор упоминает Дон Кихота, Пиквика, Жана Вальжана и считает их неудачными. А для выполнения поставленной задачи выбирает образ и судьбу человека, больного эпилепсией?!

    Перед нами — человек больной с детства. Мы встречаемся с ним после его многолетнего лечения, проведенного в условиях специального лечебного учреждения. Болезнь замедлила его развитие, оставила в его психике черты детскости, незрелости, наивности. Психофизическая его организация надломлена болезнью, но тем не менее по своим духовно-моральным качествам он стоит неизмеримо выше всех окружающих. Клинически состояние его описывается в начале романа как состояние терапевтической ремиссии, «послабления болезни,» в периоде без припадков и эквивалентов, что позволяет ему вернуться на родину. Он полон любовью к людям, особенно к детям. В его планах — работа по воспитанию детей, организация клуба для них. Но при встрече его с обществом того времени начинают выявляться парадоксы: это — нездоровый человек, с эпилептическими чертами характера и поведения, с преобладанием защитных дефензивных черт и гиперсоциальности. Его за необычные суждения и поступки, не стесняясь, в лицо называют «идиотом.» Но в то же время он производит на окружающих неизгладимое впечатление: он покоряет самых разных людей своей человечностью, добротой и мудростью. Конечно, с точки зрения врачебной, он и в это время ремиссии не полностью здоров: его организация надломлена болезнью (как и сам автор был, конечно, надломлен болезнью, хотя и не сломлен), его ранимость, сверхчувствительность к чужому горю и несправедливости окружающей жизни обрекают его на страдания.

    Его душевный мир нарушается благодаря крайней ранимости, сенситивности, что приводит в конце концов к рецидивам припадков, но в этой чуждой среде петербургского мещанства того времени он оказывается единственным человеком, кто «сохраняет духовную независимость, поэтическую гармонию естественно проявляемых чувств» (как стремится показать его артист Смоктуновский на сцене).

    И, наконец, что самое удивительное, наиболее высокие состояния духовного подъема, озарения, самые глубокие, почти пророческие высказывания непосредственно связаны у этого больного человека с предприпадочными состояниями, входят как бы в общую структуру предвестников припадка. Отношение самого больного, как верующего человека, к этим состояниям представляет большой интерес для врача и священника. Поэтому здесь приводится описание случая на вечере у Епанчиных целиком, так как оно сделано автором, конечно, на основе своего опыта и дано с точностью и полнотой медицинского документа («Идиот,» изд. 1957, стр. 626).

    «Князь был «вне себя,» много смеялся коротким, восторженным смехом, говоря короткими фразами, между которыми не всегда улавливалась связь. «Неужели в самом деле можно быть несчастным? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? О, я только не умею высказать, а сколько вещей на каждом шагу прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божью зарю, на траву, как она растет, посмотрите в глаза, которые вас любят…» — он давно уже говорил стоя… (пропуск). Аглая быстро подбежала к нему, успела принять в свои руки и с ужасом услышала дикий крик «духа сотрясшего и повергшего» несчастного. Больной лежал на ковре.»

    Напомним, что в другой раз перед припадком (стр. 266) при встрече с Рогожиным на лестнице «князь помнил только первый звук своего странного вопля, который он никакой силой не мог остановить.» И еще одна страница (255-256), где Федор Михайлович в словах князя Мышкина излагает, конечно, свои размышления над проблемой болезни и ее значения в общем духовном опыте человека. «Он думал о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень, когда (если только припадок проходил наяву), вдруг среди грусти, душевного мрака, давления — мгновениями как бы воспламенялся мозг, и с необыкновенным порывом разом напрягались все силы жизни. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом, все волнения, все сомнения, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полной, ясной, гармонической радости и надежды, полной разума и окончательной причины (но и это было только предчувствие той окончательной секунды, с которой начинается самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима).»

    «Раздумывая об этом мгновении уже в здоровом состоянии, — продолжает дальше Достоевский, — он часто говорил себе, что все эти мгновения и проблески высшего бытия не что иное как болезнь, как нарушения нормального состояния, а если так, то это вовсе не высшее бытие, а наоборот, должно быть причислено к самому низшему. И однако же, он дошел, наконец, до чрезвычайно парадоксального вывода: что же в том, что это болезнь! Какое до этого дела, что это напряжение ненормально, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженное молитвенное слияние с самым высшим синтезом жизни.»

    В этот момент, говорил он Рогожину, становится понятным необычайное слово, что «времени больше не будет.» Эти туманные выражения казались ему очень понятными, хотя еще слишком слабыми. В том же, что это — действительно «красота и молитва,» что это действительно «высший синтез жизни,» в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить.

    «Ведь не видения же ему снились в этот момент, как от гашиша, опиума или вина. Мгновения эти были именно одним только усилием самосознания. Эта секунда по беспредельному своему счастью может стоить всей жизни.»

    «Впрочем, за диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак, идиотизм стояли перед ним яркими последствиями этих высочайших минут… Но действительность ощущения была вне сомнения и смущала его.»

    «Что же в самом деле делать с действительностью?»

    Отсутствие лечения, бытовая неустроенность, сверхсильное напряжение переживаний в чужой среде приводят к новому обострению. Будущее князя Мышкина остается неизвестным. Но этим не умаляется значение попытки князя Мышкина (alter ego — второе «я» Достоевского-эпилептика) осмыслить значение болезни в общей сумме религиозного опыта личности.

    Князь Мышкин (он же и Достоевский) «не стоит за диалектическую часть своего вывода,» но явно допускает, что переживания болезненного происхождения, непосредственно связанные с динамикой болезни, при определенных условиях могут стать источником положительного духовного опыта, имеющего большое значение для личности: «что же в том, что это болезнь?.. если самый результат оказывается в высшей степени гармонией… дает неслыханное чувство полноты… красоты и молитвы… высшего синтеза жизни… беспредельного счастья?..» Такой вывод предполагает моральную ответственность человека и за противоположные обусловленные болезнью состояния злобы, агрессии, жестокости и т.п., но об этом ниже.

    Здесь, в порядке отступления, необходимо хотя бы коротко суммировать поучительное для врачевателей тела и души больных отношение Достоевского к болезни и борьбе с ней. Больной гений! Всю сознательную жизнь боровшийся с болезнью и преодолевший ее! Это находит отражение в дневниках Достоевского и его жены, в изданных ею воспоминаниях и письмах, и в творчестве. Гениальность, конечно, не болезнь. Но болезнь гения — является фактом большой художественной и духовной значимости, в особенности у Достоевского. Все его герои в их противоречивости и двойственности отражают его личный опыт, его «удивительную, прекрасную и жестокую судьбу» (Б. Бурцев).

    Отличительная черта патологических характеров — выраженная полярность, противоречивость проявлений — отражается в его жизни и творчестве необычайно ярко.

    Амплитуда колебаний — необычайная. Дисгармония — по видимости — сплошная. Периоды безудержного влечения к азартной игре в рулетку вплоть до зрелых лет, приступы дикого гнева, когда он, по его словам, «способен убить человека» и периоды горького раскаяния и самоуничижения.

    Периоды творческого подъема, когда он за 26 дней пишет к сроку роман «Игрок,» которые он сам сравнивает с увлечением рулеткой, и периоды упадка, наступающие после припадков, которые его «добивают окончательно, и после каждого он суток четверо становится беспамятным, не может сообразиться с рассудком.»

    Состояние высокого подъема, счастья, озарения, проникновения в «иные миры» и периоды, когда он (в особенности в утренние часы и в дни после припадков) становится, по свидетельству Белинского, уже в студенческие годы «в общении с людьми трудным до невозможности, с ним нельзя быть в нормальных отношениях, что весь мир завидует ему и преследует его.» Или, по свидетельству его жены Анны Григорьевны, уже при первой встрече с ним в 1866 году он производит на нее «такое тяжелое, поистине удручающее впечатление, какого не производил ни один человек в мире» . Сам он пишет о себе: «Я дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор ( 1854 г .), даже и до гробовой крышки,» а к концу жизни, ссылаясь на Великого Инквизитора и главу о детях в «Братьях Карамазовых,» говорит, что «нет и не было до него такой силы атеистических выражений: стало быть, не как мальчик я верую во Христа и Его исповедую, а через большое сомнение моя осанна прошла…»

    Такую же полярность мы видим и в героях романов, которые ведут начало от Достоевского как человека: Раскольников и Порфирий Петрович в романе «Преступление и наказание,» князь Мышкин и Рогожин в «Идиоте»; ясность, смирение и вера старца Зосимы и «бунт» Ивана Карамазова; ясность и чистота Алеши Карамазова и глубокое моральное уродство («инфернатильность») Федора Карамазова и Смердякова; безудержная власть влечений и аффектов у Дмитрия, сменяющаяся глубоким покаянием, жаждой избавления путем страдания и т.д. И, наконец, в жизни самого Федора Михайловича соединение надлома, надрыва, самоказнь, сознание себя неисправимым грешником и пророческий характер выступлений, вершиной которого была речь о Пушкине. Он сознавал себя пленником своей судьбы и болезни и вел с ней борьбу. Двойственность, двойничество — судьба не только его героев, многие из которых гибнут в борьбе со своими двойниками. Двойничество он сознавал и в себе и к концу жизни подводил итоги своего опыта борьбы с ним. Еще до каторги (как видно из письма к брату Михаилу) он знает, что он болен, что хотя глубокая депрессия преодолена, но «болезнь остается при мне.» А в 1867 г . пишет Майкову: «Характер мой больной, и я предвидел, что она (Анна Григорьевна) со мной намучается.» А незадолго до смерти он в письме так анализирует двойственность: «Эта черта свойственна человеческой природе вообще. Человек может, конечно, век двоиться и, конечно, будет при этом страдать… надо найти в себе исход в какую-либо деятельность, способную дать пищу духу, утолить жажду его… Я имею у себя всегда готовую писательскую деятельность, которой предаюсь с увлечением, в которую влагаю все мои страдания, все радости и надежды мои, и даю этой деятельностью исход.»

    Итак, перед нами пример больной личности гения, который был человеком исключительной силы. Каторга «переломила его жизнь надвое, но не сломила его.» Он жил на 15 лет дольше Гоголя, но до конца своих дней сохранил творческие силы, критическое отношение к болезни, к своему характеру и живое сочувствие к людям. Двойничество было трагедией больного гения и его героев. Но он сохранил, как писал о нем Страхов, «глубокий душевный центр, определяющий все содержание ума и творчества,» из которого исходила энергия, оживляющая и преобразующая всю деятельность. «Поражала всегда неистощимая подвижность его ума, неиссякаемая плодотворность его души. Он не отказывался от сочувствия к самым разнородным людям и даже противоположным явлениям, как скоро сочувствие к ним успевало в нем возникнуть.» Психиатры скажут, что мы в Достоевском имеем пример серьезного и длительного заболевания, которое благодаря большой сопротивляемости гениального художника и мыслителя позволило ему до конца жизни сохранить «ядро личности,» творческие способности, сознание болезни и критическое отношение к себе, несмотря на выраженные черты патологического характера, наложившего печать болезни на всю его жизнь и творчество.

    На этом примере можно кратко суммировать отношение самого верующего больного к проявлениям болезни и наметить основные линии поведения священника духовника с больным эпилепсией. О двух основных обязанностях священника духовника в отношении этих больных было сказано раньше: 1) побудить больного к врачебному обследованию и в случае необходимости — систематическому лечению и 2) помочь больному в борьбе с болезнью, в критическом осознании и преодолении своих аномалий характера и поведения.

    Врач-психиатр может лечить больного в периоды острых психозов, помочь сделать приступы болезни и припадки более редкими и по возможности предупредить их рецидивы.

    Роль духовника особенно важна для этих больных в периоды между припадками, когда они осознают мучительные противоречия полярных состояний подъема и упадка, озарения и дикого гнева, просветления и помрачения сознания, полярных состояний благостного доброжелательства к миру и людям и мрачного озлобления, раздражения, подозрительности и морализующих поучений. Острее чем при других психических заболеваниях верующий больной воспринимает мир, вместе с героями Достоевского как арену борьбы Бога с дьяволом, а сердца людей как «поле битвы» добра и зла. Поведение священника определяется общей задачей пастырства: помочь человеку найти глубину покаяния, восстановить правильное духовное ощущение жизни в душе человека, правильное отношение к своему греху и к своему бессмертному человеческому достоинству, которое подвергается таким драматическим испытаниям у больных, когда «двойничество» выражено максимально. Неудивительно, что в этом плане имеет такое большое значение судьба Достоевского и его героя князя Мышкина, образ которого создан со специальной целью: «восстановить и воскресить человека.»

    В книге «Философия православного пастырства» дифференцируются 2 формы (степени) одержимости по их духовно-душевной структуре:

    1. Бесноватость (песессия) — как полная связанность души демоном, когда человек теряет всякое самосознание; личность его совершенно пленена, и
    2. Одержимость (обессия) — как частичная плененность злой силой души человеческой или тела: человек сохраняет полное самосознание, возможность нравственной оценки своих поступков, но не имеет силы справиться с «влекущей его силой.»

    «Уговорить одержимого, а тем более бесноватого — нельзя, ему надо помочь.»

    С точи зрения врачебной также разграничиваются 2 формы эпилептических припадков и нарушения психической деятельности.

    1. С полной потерей самосознания во время приступа и полным последующим забвением (амнезией) всего происходившего с больным и совершенного им.

    2. С частичным помрачением или сужением сознания, с сохранением сознания своей личности и воспоминаний о происшедшем, с невозможностью справиться со своими аффектами, влечениями и побуждениями. Возможны (в особенности при длительных эквивалентах и сумеречных состояниях) колебания ясности сознания, смена периодов сохранности воспоминаний и отнесения переживаний к «я,» к личности больного и периодов кратковременного помрачения или сужения сознания, когда эти периоды как облака на ясном небе («обнубиляция» — колеблющееся, мерцающее сознание).

    Все события и поступки больных во время приступов первого типа, даже самые тяжелые преступления, судебной психиатрией определяются как поступки, совершенные в состоянии невменяемости; больные освобождаются от ответственности за совершенные деяния, выносится решение о необходимости их стационарного лечения. В случаях тяжелых правонарушений (убийств, насилий, лишенных цели многодневных путешествий с нарушением правил общежития и т.д.) назначается принудительное длительное лечение в условиях строгой изоляции и надзора.

    Если эти больные, узнавая от окружающих или от врачей о совершенных ими преступлениях против юридических законов и нравственных норм, приходят в недоумение, в ужас и сознают всю тяжесть своего антисоциального поведения, сожалеют о нем, то это служит признаком сохранности личности больного, способности критического отношения к болезни и гарантией того, что больной будет впредь выполнять все медицинские назначения и примет необходимость стационарного (и даже принудительного) лечения.

    Если же больной является верующим христианином, сознающим не только социальную и моральную, но и духовную ответственность за свои поступки, то он принесет покаяние за поступки даже совершенные и в бессознательном состоянии. Это будет выражением и доказательством правильной, самокритической оценки своего поведения и сознания того, что «извнутрь из сердца человеческого» (а значит, и из области подсознания) исходят злые помыслы и они оскверняют человека даже в состоянии сна и беспамятства. Когда поведение определяется биологическими, психофизическими, «природными» процессами, «от естества,» по Иоанну Лествичнику, у такого человека, имеющего сознание духовной ответственности за свои поступки, совершенные даже и при помрачении сознания, священник не может отказаться принять покаяние, отпустить грехи (если нужно, то с наложением эпитимьи), и это будет путем к правильной самооценке и восстановлению человеческого достоинства у больного, пришедшего в ужас или депрессию от сознания совершенного им.

    Отсутствие такого сознания является свидетельством либо далеко зашедшего эпилептического слабоумия, либо врожденного морального уродства, пре-морбидной патологии нравственного сознания и совести, что должно учитываться и врачами, и духовником в процессе их психотерапевтической и воспитательной работы с больным.

    Так было в одном случае бессмысленного, безмотивного и крайне жестокого убийства, совершенного эпилептиком в сумеречном состоянии: равнодушное отношение к преступлению при выходе из сумеречного состояния у молодого человека без явлений слабоумия вызвало недоумение у врачей. Когда же они, собрав все данные о развитии и жизни больного, обнаружили у него старое органическое заболевание мозга с задержкой развития высших качеств личности, с господством низших биологических потребностей, без каких-либо интересов и моральных ценностей, это отсутствие моральной оценки стало понятным. Больной был признан невменяемым, и ему было рекомендовано принудительное лечение в условиях строгой изоляции как представляющему социальную опасность, совершившему преступление в сумеречном состоянии.

    Необходимость воспитания правильного критического отношения и социальной и моральной оценки своего поведения, своих поступков и аномалий характера в полной мере относится к приступам второго типа, протекающим без помрачения сознания, с сохранением воспоминаний о происшедшем.

    Эти поступки и аномалии характера имеют закономерную, определяемую внутренними, физиологическими процессами, смену фаз и динамику, которая покоряет волю больного и во время приступа делает его неспособным справиться с «влекущей его силой аффектов и влечений.»

    По критериям Иоанна Лествичника такие состояния и колебания настроения, неподвластные духовным воздействиям и не прекращающимся от молитвы, происходят «от природы, от естества.» И тем не менее, поскольку они проходят с ясным самосознанием, с сохранением чувства «я,» отнесенности этих переживаний к «я» и сохраняются в памяти больного, они входят в общую сумму отрицательного или положительного личностного опыта, и, конечно, подлежат нравственной и духовной оценке. И борьба с ними должна вестись как врачебными и фармакологическими (лекарственными) средствами, так и у верующего человека — духовными методами и прежде всего выработкой «правильного отношения к своему греху и своему человеческому достоинству.»

    Этот вывод требует некоторого пояснения в свете положений, приведенных в первых главах.

    Разделяя в человеке три сферы, три пласта его бытия, мы никак не должны забывать, что личность человека должна рассматриваться в единстве ее телесной и духовно-душевной организации. Митрополит Антоний (врач-хирург и психиатр по своему образованию и профессии) говорит так о значении тела в духовной жизни: «Тело, даже мертвое, лежащее в гробу, это не только кусок поношенной одежды, которая должна быть отброшена, чтобы душа могла быть свободной. Для христианства тело — нечто гораздо большее: нет ничего из того, что происходит с душой, в чем тело не принимало бы участия. Мы получаем все впечатления в этом мире, но также и в духовном мире частично через тело: вода крещения, хлеб и вино Евхаристии и т.д. взяты из материального мира. Мы не можем быть добрыми или злыми иначе, чем в союзе с нашим телом. С первого и до последнего дня жизни тело остается соратником души во всех делах и вместе с душой составляет целостного человека. Оно по праву соединено с миром духовным, божественным.»

    Достоевский лучше многих других знал, что стремления к духовным идеалам стоят человеку больших усилий. Преклоняясь перед свободой человеческого духа, он уважал естественные законы развития: «Что бы он ни делал, на всякое дело он смотрел как на выявление натуры» (Бурсов). Также он понимал и болезненные проявления в своих припадках и характере. Наверное, он не раз вместе с ап. Павлом мог восклицать: «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?» И, понимая болезненное происхождение, природную обусловленность («от естества») как своих вспышек гнева и страсти, так и своих высоких минут озарения и счастья, он не освобождал себя от ответственности за состояние злобы, мрака и двойничества, не мог их отделить от «себя,» раскаивался в них и вел с ними борьбу. Также не мог он отказаться от состояний счастья и высшего молитвенного раскрытия мира, природы и людей в минуты озарения: они обогащали его внутренний опыт и входили в общую иерархию ценностей, которыми он обладал. Не случайно эти слова князя Мышкина о счастье любви ко всем людям, ко всей природе, потом повторяет старец Зосима.

    Здесь мы подошли к глубоко интимным переживаниям верующего человека перед лицом болезни. И вывод этот имеет значение не только для больных эпилепсией, но и для других болезненных форм.

    Депрессия обрекает больного на сознание безнадежности, уныния, преувеличенного чувства вины за свои грехи с мыслями о самоубийстве. Раскрывая больному болезненное, «природное» происхождение этих мыслей, духовник должен помогать врачу вооружать больного на борьбу с этими мыслями и намерениями, раскрывать их греховный характер, напоминать, что верующий человек не может подчиниться унынию и тем более думать о самоубийстве. Принятие и терпеливое несение креста в недели и месяцы депрессии, если она не уступает лечению — единственно верный путь.

    Также больным в противоположном маниакальном состоянии, с переоценкой своих возможностей, с солнечным безоблачным настроением, с наплывом горделивых мыслей о реформаторских, паранояльных, бредовых планах надо помогать сохранять самокритику, призывать к смирению и раскаянию в своих безрассудных поступках во время болезни. Восстановление критики к болезни будет симптомом выздоровления — психического и духовного, как это было в последние годы жизни Дон Кихота, который отбросил все свои бредовые планы о рыцарских подвигах, принес покаяние за свои безрассудные путешествия и закончил жизнь в душевном мире.

    Итак, на примере болезни Ф. М. Достоевского — князя Мышкина — выявилось в полной мере значение борьбы за сохранение критического отношения к болезни духовного ядра личности и глубины покаяния. Пока у больного это сохраняется, можно говорить о духовном здоровье даже при наличии душевной болезни, если она не мешает больному сохранять основные признаки «духа в человеке» (по еп. Феофану):

    1. жажду Бога, стремление к Нему.
    2. благоговение и страх Божий.
    3. совесть, приводящую человека к покаянию. При этих условиях болезнь душевная даже и врываясь в область духовных переживаний, может сохранить больного от ложной мистики, от бреда, от прелести.

    Видимо, этот вопрос о сохранении духовного ядра личности в болезни и критического отношения к ней Ф. М. Достоевскому представлялся столь важным, что он в поисках положительного героя, с целью «воскресить и восстановить человека,» остановился на человеке больном. Именно поэтому творчество Достоевского и обладает такой силой — психотерапевтического воздействия на больных и духовно возрождающего влияния на всех людей.

    Примечания к статье Мелехова

    Позволим себе напомнить только на двух примерах, что эта мысль о единстве, цельности всех сторон личности человека, как признака здоровья, проникает не только в религиозную психологию, но и в объективную науку и художественную литературу. И. П. Павлов к концу своей жизни говорил не раз, что его физиологическое понимание высшей нервной (психической) деятельности никак не зачеркивает духовных проявлений человеческой личности. В частности, для физиологического понимания высших человеческих функций, регулирующих и тормозящих деятельность системы безусловных (чисто биологических) рефлексов и систем условных (ассоциативных, познавательных) рефлексов он создал учение о З-ей функциональной системе высшей нервной деятельности, так называемой 2-й сигнальной системе — специфически человеческой, которой и придавал высшее регулирующее значение. При этом он прямо говорил, что основа здоровой личности, цельности нашего «я» коренится в единстве и взаимодействии этих «трех систем друг на друга.» Американский писатель Леон Фейхтвангер хорошо писал о наших предках, которые «обладали способностью воспринимать дух и переносить его на других без посредства обедняющей и иссушающей письменности и устной речи. Они могли непосредственно воспринимать все существо человека как нечто единое. Так земля впитывает дождь. Мы — современные люди — нищие. Мы лишились этого дара. Только немногие еще обладают им.»

    Ср. самонаблюдения А. С. Пушкина: осенние периоды подъема и творческой продуктивности и весенние периоды упадка («весной я болен,» «таков мой организм»).

    Следовательно, в этой главе не рассматриваются те случаи, когда эпилептические приступы развиваются в структуре какого-либо органического заболевания головного мозга (менингитов, энцефалитов, травм, опухолей, атеросклероза и т. п.), т.е. являются лишь симптомами этих заболеваний и потому нередко имеют общее название симптоматических эпилепсий.

    Эта встреча была как раз в период после очередного припадка у 46-летнего Достоевского и не помешала ей, тогда 20-летней девушке, через месяц принять его предложение о браке.

    Источник: «Душа моя – храм разоренный. Что разделяет человека и Бога». М.: Русский Хронограф, 2006.

    Синдром Достоевского

    “…Вдруг раздался ужасный нечеловеческий вопль, и Федор Михайлович начал склоняться вперед. Я обхватила его за плечи и силой посадила на диван. Но каков был ужас, когда я увидела, что бесчувственное тело моего мужа сползает с дивана, а у меня нет сил, удержать его. Сама я тоже опустилась, и все время судорог держала его голову на своих коленях… Мало-помалу судороги прекратились, и Федор Михайлович стал приходить в себя; но сначала он не осознавал, где находится, и даже потерял свободу речи”.

    Так описывала в своих воспоминаниях Анна Достоевская приступ эпилепсии у своего мужа, великого писателя Федора Достоевского. Весь мир знает его книги, но о том, что на сюжеты многих глав, характеры героев и даже художественный стиль повлияла болезнь автора, известно далеко не всем.

    Федор Достоевский, эпилепсия

    Теперь уже невозможно узнать точную дату, когда Федор Достоевский впервые почувствовал, что теряет сознание, а врачи заподозрили у него начало падучей. Личный доктор Федора Михайловича С. Д. Яновский полагал, что легкие приступы эпилепсии с кратковременной потерей сознания навещали его пациента еще в юношеские годы.

    Сам писатель называл свою болезнь “кондрашкой с ветерком” и до поры до времени не относился к ней серьезно. Эпилепсия заявила о себе в полный голос после стресса, который двадцативосьмилетний Достоевский пережил весной 1849 года. Тогда в Петербурге его арестовали за причастность к деятельности антиправительственного кружка Петрашевского и вместе с другими смутьянами приговорили к смертной казни.

    Но в последний момент, когда приговоренные в рубахах-саванах уже стояли на Семеновском плацу перед ротой солдат, император Николай I распорядился заменить расстрел ссылкой в Сибирь на каторжные работы. От рокового залпа и собственной смерти Достоевского отделяла всего пара минут, и это переживание стало мощным душевным потрясением. Семеновский плац он покидал уже другим человеком – глубоко верующим и тяжело больным. На каторге легкие приступы эпилепсии уступили место тяжелым припадкам с потерей памяти, конвульсиями и судорогами по всему телу.

    С того времени прошло почти два столетия, но ученые до сих пор не могут назвать точную причину развития эпилепсии, равно как и найти лекарство, раз и навсегда избавляющее от страшных приступов. Известно, что чаще всего эта болезнь возникает после повреждений головы, родовых травм, сифилиса, менингита, отравлений алкоголем, раковых опухолей и передается по наследству. В коре и подкорке головного мозга человека, страдающего падучей, нарушаются процессы возбуждения и торможения.

    Практически у каждого больного свой сценарий приступа, и в зависимости от пораженного участка мозга — свое место локализации судорог. У некоторых появляются кивательные спазмы — непроизвольные, поклоны, другие вдруг стремительно убегают и падают, третьи начинают судорожно глотать, четвертые запрокидывают голову и вращают глазами.
    Часто перед началом приступа эпилептика посещают предвестники или чувствительная аура. По нарастающему издали звону колоколов и цветовым галлюцинациям Достоевский догадывался о приближении припадка. Можно предположить, что у писателя были поражены затылочная область и височная извилина. В этих случаях появляются слуховые предвестники и видения — цветовые фигуры, обычно красного цвета. Потом его лицо краснело, покрывалось пятнами, тело охватывали судороги, он терял память.

    Иногда после припадков Достоевский обнаруживал вокруг себя листы исписанной каракулями бумаги. Два-три дня после приступа Федор Михайлович чувствовал себя совершенно разбитым, потирал синяки, набитые во время падений, и суставы, болевшие после судорог. К счастью, припадки повторялись не так уж и часто — 2—3 раза в год, но в трудные для писателя годы могли следовать друг за другом, сбивая с ног по нескольку раз в месяц.
    Есть в психиатрии неофициальный диагноз “синдром Достоевского”, он же “синдром игрока” или лудомания. Известно, что Федор Михайлович был страстным игроком, отрывавшимся от игры только тогда, когда в кармане не оставалось ни копейки. В игорных домах Баден-Бадена он в свое время умудрился спустить состояние своих обеих жен.

    Творческий подход

    Со свойственной больным эпилепсией педантичностью и обстоятельностью Достоевский анализировал свою болезнь, фиксировал даты приступов и описывал ощущения. Эти заметки можно даже отыскать в опубликованных “Дневниках писателя”.

    Удивительно, но Федор Михайлович как будто не тяготился своим недугом, не считал нужным умалчивать о нем. Будущей жене Анне Григорьевне он сообщил об этом при первой же встрече. Личные болезненные переживания в яркой художественной форме писатель переносил на страницы своих романов.

    По количеству персонажей-эпилептиков его произведения бьют все литературные рекорды: Нелли — в “Униженных и оскорбленных“, князь Мышкин — в “Идиоте“, Кириллов — в “Бесах“, Смердяков в “Братьях Карамазовых“, а по реалистичности и точности описания болезни Достоевский заткнул за пояс именитых клиницистов.

    Увы, со временем у страдающего падучей портится характер — резко меняется настроение, часто наваливается депрессия, появляются бредовые идеи на религиозные темы и своеобразная вязкость интеллекта. Некоторые фразы в романах писателя занимают целую страницу — обычно так говорят и пишут эпилептики.

    Типичным для таких больных немецкие психиатры считают упоминание о Боге. Возможно, отчасти из медицинской карточки и берет истоки “христианский социализм” Достоевского, его идеи греха и покаяния, его личная философия: “Бог существует”, которая этим начинается и заканчивается.

    Болезнь и смерть Достоевского

    По мнению врачей-гомеопатов — болезнь Достоевского напрямую связана с его конституциональным типом и чертами характера. В первую очередь с его главной характерологической особенностью: раздвоенностью. В писателе всегда противоборствовали развитый интеллект, духовность, сила веры и страсти, чувственность, отрицание. Богобоязненность не мешала Федору Михайловичу совершать преступления на бумаге.

    Искусствовед Райнхард Лаут в своем труде “Философия Достоевского в систематических изложениях” выдвинул предположение, что писатель тяготел к дурным героям, но из-за страха перед Богом и собственной совестью обрекал идеи и поступки своих персонажей на крушение. Одна из психосоматических причин эпилепсии – огромное внутреннее напряжение, невозможность выразить истинного себя, свои настоящие эмоции. Возможно, эпилептические припадки как раз и были внутренней разрядкой Достоевского.

    В гомеопатии подобная раздвоенность, напряженность, внутренняя борьба мнений и верований присуща одному из сорока конституциональных типов — лахезису. Визитные карточки людей этого типа — высокая работоспособность, привычка работать по ночам (увлекшись сюжетом нового романа, Достоевский мог писать несколько дней без остановки) и расстройства психики.

    Известные доктора – гомеопаты уверены, что смягчить течение болезни писателя, снять нервное напряжение, реактивность по отношению к окружающим можно было бы гомеопатическим лекарством лахезисом. Его название происходит от имени древнегреческой богини, плетущей нить судьбы, а главное вещество препарата – яд латиноамериканской змеи, который в гомеопатических дозах помогает при многих болезнях, но в первую очередь — при эпилепсии.

    Впрочем, на шестидесятом году жизнь Федора Михайловича прервала вовсе не эпилепсия, а второе типичное заболевание людей типа лахезис — легочное кровотечение. За два года до смерти писателя врачи обнаружили у него прогрессирующую болезнь легких и порекомендовали избегать физических нагрузок и душевных волнений.

    Работая ночью 26 января 1881 года, Достоевский уронил на пол ручку. Пытаясь ее достать, сдвинул с места тяжелую этажерку с книгами — напряжение в теле вызвало кровотечение из горла. Он прожил еще утро, день, а вечером умер.

    В психосоматике одна из причин кровотечений сходна с причиной эпилепсии — невозможность сполна выразить переполняющие тебя эмоции. Возможно, 26 января 1881-го внутренний накал писателя достиг своей критической точки, и чувства вырвались на волю…