Дмитрий Быков дети

Содержание

Дмитрий Быков: Дети способны делать великие вещи, если им это доверить

В России случаются периодически удивительные вспышки проявления ума и таланта в новых поколениях. Я никогда не видел такого резкого, главное ничем не объясненного роста интеллекта и творческих способностей, как в поколении нынешних 15 и 20-летних. Пока перед нами есть сравнительно небольшое окно – это люди, которым, как я уже сказал, примерно от 15 до 22 лет, которые обладают тремя качествами, которые я никак не могу объяснить.

Я обнаруживаю их эмпирически в собственной педагогической и журналистской работе.

У нас неожиданно появились дети, которые, во-первых, очень быстро соображают. Их быстродействие, как у хорошего компьютера, значительно выше, чем у их предшественников. Я думаю, можно сравнить с поколением ифлийцев, с людьми 39-40 годов, которых на две трети выкосила война, но оставшихся хватило, для того чтобы спасти страну после Сталина.

Вторая удивительная черта этих детей – это их феноменальная эмпатия, взаимопонимание, милосердие, отсутствие у них тех стадных качеств, которые так ужасно заметны в плохом классе. Но это лишний раз подтверждает догадку Песталоцци о том, что дети злятся, когда им нечего делать. Этим всегда есть чего делать, они заняты делом, их интересует огромный спектр проблем технических и гуманитарных.

Проще всего объяснить это тем, что появился айфон, и доступность информации возросла многократно. Но айфон не объясняет ничего, более того, мы как обладатели айфонов, хорошо понимаем, что айфон плохо, разрушительно влияет на память, потому что информацию всегда можно достать из интернета.

Здесь что-то другое. Может быть, это поколение, которое хорошо кормили, может быть, наоборот, это дети, которые выросли в условиях, относительно политически ровных, без больших потрясений. Может быть, наоборот, это дети 90-х. Трудно очень назвать причину. В причинах разбираться, я думаю, бессмысленно. Надо думать, что теперь с этим делать.

Третья черта этого поколения представляется мне очень русской, но у них она выражена с особенной силой, хотя, в принципе, это одна из главных черт национального характера России. Когда-то Виталий Найшуль очень точно сказал:

«Главная особенность России – та, что если что-либо должно быть сделано, оно будет сделано любой ценой. Но если что-то может быть не сделано, оно не будет сделано ни при каких обстоятельствах».

Об этом довольно точно сказал в свое время Жоэль Лотье, замечательный бизнесмен и шахматист: «На трудную задачу зовите китайца, на неразрешимую – русского». Вот эти дети удивительным образом показывают наивысшие результаты в условиях аврала.

Для того чтобы они продемонстрировали свой творческий и интеллектуальный максимум, задача, поставленная им, должна быть, во-первых, реальной, а не искусственной, то есть нужно действительно интегрировать их в решение реальных современных проблем. И, во-вторых, эта задача должна быть решена императивно и быстро. Они лучше всего соображают в условиях традиционного российского аврала, и именно это, плюс их действительно сенсационное быстродействие и обучаемость, внушает мне наибольшие надежды.

Мы продолжаем привычно говорить, что детям ничего не интересно

Что нужно делать с этим гениальным поколением? Каким образом нам следует обучать сегодня наших детей, которые неожиданно оказались, с моей точки зрения, умнее нас? Я полагаю, что это троядная задача, и на трех главных вызовах попробую остановиться. Я сразу хочу оговориться, что это проблема не только российская, потому что преподавая периодически в Англии и в Штатах я вижу, что уровень грамотности элементарный, уровень знаний этих детей действительно значительно выше, чем у предыдущего поколения. Но именно в России это проявляется с особенной выпуклостью, может быть, потому что Россия вообще первой всегда встречает все вызовы – и революция в ней происходит раньше, и все в ней происходит раньше и как-то грознее.

Нам сейчас предстоит действительно справиться с этим вызовом первыми, потому что я не могу сказать, что наши дети самые умные, но могу сказать, что наши дети демонстрируют наилучшие результаты в труднейших условиях.

Вот три вещи, которые, на мой взгляд, надо сделать быстро и радикально. Во-первых, я очень хорошо помню, когда в эпоху так называемого застоя заканчивал я среднюю школу, к нашим услугам, к услугам тогдашних выпускников, была огромная система и детского радио, и детского телевидения, и детской прессы.

Это давало нам возможность пройти профессиональную школу в наиболее реальных, или приближенных к реальности экстремальных и интересных условиях. Существовала детская редакция радиовещания, существовала программа «Ровесники», которая делалась силами подростков. Существовала масса детских журналов и студенческий журнал «Студенческий меридиан». На сегодняшний день мы не имеем ничего подобного.

Правда, когда я вчера на комитете по федерализму об этом заикнулся, думаю, что это было сделано вполне своевременно, меня услышали раньше, чем я об этом сказал. В этот же день, в этот же час я узнал о том, что ТАСС получил задание создать канал для детского политического вещания. Это напоминает мне классический православный анекдот, когда старец встретил в лесу льва и помолился о том, чтобы этот лев стал православным, и не тронул его, на что лев сказал человеческим голосом: «Господи, благослови мою трапезу».

Дмитрий Быков. Фото: Совет Федерации / Flickr

Это та самая ситуация, когда ты просишь для детей радио, телевидение, дать им возможности, а им предлагают в результате политический канал, где их, я боюсь (я в этом не убежден, но я боюсь) будут опаивать пропагандой, а это совершенно не то, в чем они нуждаются. Они хотят сами разбираться в ситуации. Нам совершенно необходим детский телеканал, который делался бы силами детей, как в свое время «Там-там новости». Нам необходимо детское радио, которое делалось бы 12 и 13-летними корреспондентами, как в свое время «Пионерская зорька». Я уже не говорю о том, что у нас нет ни одного студенческого издания сегодня. Журнал «Студенческий меридиан» не существует, а в результате студенты не могут ни себе, ни друг другу, ни зарубежным коллегам рассказывать о том, чем они занимаются.

Сегодня в России масса студентов, решающих глобальные научные проблемы, но мы не знаем об этом. Масса школьников, которые на олимпиадах демонстрируют фантастические результаты, но мы опять-таки не знаем об этом. Мы узнаем о самом факте результатов, а о том, чем занимаются эти дети, какие вопросы они решают, мы не знаем ничего.

Эта ситуация довольно трагическая, потому что мы продолжаем привычно говорить о том, что дети ничего не читают, что им ничего не интересно, что они апатичны, и в результате мы рискуем проиграть гениальное поколение, которое не знаю, продлится ли оно пять лет спустя.

У меня серьезная проблема – самые талантливые мои выпускники не могут трудоустроиться, и чем талантливей этот ребенок, тем труднее ему трудоустроиться, тем менее востребованы его качества.

Востребованы качества корпоративные – умение слушаться, а умение мыслить творчески и нестандартно в большинстве корпораций встречается с ужасом, и это естественная вещь.

Значит, пока у нас не будет детской дискуссионной программы вроде «Спорклуба» Ролана Быкова 1983 года, вроде «12 этажа», из которого вышло потом все телевидение перестройки, я боюсь, мы опять будем упускать своих гениев. А зачем?

Даже в эпоху застоя, которая, казалось бы, была абсолютно нетерпима к любым проявлениям свежей мысли, этот «Спорклуб» работал и никому не мешал, и они обсуждали проблемы, которые их насущно волновали и морально, и рискну сказать, политически. Возможна ли в школе демократия? Могут ли учащиеся ставить оценки учителям? Могут ли они избирать директора? Мы свое время избирали, и никто от этого не умер. Если с самой школы, с самого начала будет фабула самооценки, эта попытка оценивать себя и взрослых по гамбургскому счету, мы, безусловно, получим большое оздоровление общественной обстановки.

Нам нужны экстремальные педагоги

Вторая проблема, которая мне представляется самой важной – у нас с педагогическим образованием происходят довольно странные вещи. Большинство учащихся сетуют на то, что учителя к ним равнодушны, что они отрабатывают свое время в школе спустя рукава, и это понятно – они озабочены не жизнью, а выживанием.

Дело не в том, что им мало платят, им платят много. Сегодня школьный учитель получает в разы больше, чем пять лет назад. Проблема в том, что он не мотивирован. Мне представляется, что, во-первых, что отбор в педагогические вузы должен быть гораздо строже, и отрицательная селекция – пошел в учителя, потому что больше никуда не взяли, должна исчезнуть из этой сферы.

Второе, что особенно важно, мне кажется, что сегодня подростки, подчеркиваю, подростки – это люди взрослые, не хуже нас с вами, сталкиваются с очень серьезными вызовами. Проблема состоит в том, чтобы в России появилась экстремальная педагогика.

Нам нужен институт учителей, которые были бы готовы в любой момент по звонку или письма провинциального учителя выезжать на место и там разбираться. Эта экстремальная педагогика назрела. Разбираться с чем?

Мы все знаем о катастрофической недавней ситуацией с детскими суицидальными клубами типа «Синих китов». До сих пор никто не знает, что такое «Синие киты» – интеллектуальная игра или действительно клуб по суицидальному манипулированию детьми. Мы сталкиваемся с ситуациями, когда класс травит одного нестандартного, слишком умного или слишком необычного ребенка. Мы сталкиваемся с ситуациями, когда в классе появляется авторитарный лидер, и весь класс становится жертвой блатной субкультуры, так называемой АУЕ или других, их сейчас очень много.

Иными словами, нам нужен учитель нового типа, учитель-десантник, если угодно, который может в решающий момент выехать в проблемную школу и быстро, разумеется, анонимно, разумеется, никто из детей не должен знать, что это инспектор из Москвы, быстро навести там порядок.

Практически в каждой школе сейчас существует зерно тайного неблагополучия. И чтобы с этим разбираться на месте – с блатной эстетикой у подростков, с авторитарным лидером в классе, с травлей одного всеми и так далее – чтобы со всем эти разбираться на месте, средств у обычного учителя чаще всего не хватает. Это должен быть педагог, психолог, экстремал высочайшего класса.

Я должен сказать, что педагогика – это дело более интересное, чем шпионаж. У нас есть шпионские детективы, а педагогических нет. Если бы мы, как в фильме «Доживем до понедельника», научились блокировать негативизм класса, который замечает опытный учитель, разумеется, мы избежали бы половины сегодняшних проблем. Потому что избыточная политизация детей и напротив, их абсолютное равнодушие к происходящему, и их повышенное внимание к тому, кто как одет, и у кого какой гаджет – все это можно исправить. Но для того чтобы это исправить, нам нужны педагоги нового типа – педагоги, которые не теряются в экстремальной ситуации.

В старшую школу должна прийти вузовская система

Третье, о чем бы я хотел поговорить, это реформа, собственно, образования. Давно уже, мне кажется, назрел разговор о профилированном обучении, о котором, кстати, говорили еще в 80-е и еще в 70-е, которые я, увы, тоже помню, годы. Тогда идея сращивания школы с вузом высказывалась очень многими.

Мне кажется, вуз должен готовить себе выпускников, начиная примерно с 7-го – 8-го класса, как это происходит во многих корпорациях. Нужно выделять талантливых детей, готовить их, работать с ними, нужно следить за тем, чтобы они росли под присмотром представителей высшей школы. Мне кажется, что в сегодняшнюю школу надо любой ценой привлекать как можно больше преподавателей из школы высшей.

Мне кажется, что назрела радикальное переформатирование самого процесса урока. Невозможно сегодня вести урок по прежней схеме – лекция и опрос, и всё это за 45 минут. Начнем с того, что сегодня учитель не очень-то и нужен, потому что любая информация может быть в один клик скачана с айфона или с более примитивного телефона, для этого мы не нужны.

Мы не нужны, для того чтобы пересказывать параграф учебника, и заставлять учащихся пересказывать его на следующий день. Скажу больше, если раньше, для того чтобы провести лекцию, мне требовалось 20-25 минут, сегодня я успеваю рассказать им все минут за 10, и что делать остальные 35 минут урока, совершенно непонятно.

Мне кажется, что нужно радикально переформатировать саму структуру урока – это должна быть вузовская система: отдельно лекции, отдельно семинары с детскими докладами. Они с наслаждением делают доклады, и чем более глобальная дана им тема, и чем меньше дано им на это времени, тем с большим энтузиазмом они за нее берутся.

Что кажется мне самым главным, что я изо всех сил пытаюсь ретранслировать – им нужна ситуация вызова, потому что ровная ситуация для них не интересна.

Им интересно отвечать на глобальную трудную неразрешимую проблему. Поэтому доклады по максимально трудным темам, исследования исторические, полевые исследования, исследования того, что было на месте этой школы сто лет назад, раскопки в школьном дворе и их интерпретация – всё это необходимо, и для всего этого надо привлекать преподавателя из вуза, который мог бы серьезно оценить их заслуги и достижения.

Я приведу вам простейший пример. Не так давно один ребенок у меня в школе делал доклад о цифровой символике в романе «Что делать?» Ребенок этот не гуманитарный, он технарь, он пришел к выводу, что в романе содержится шифрованное послание, потому что огромное количество цифр, которое там есть – вес героев, возраст героев, количество душ у помещиков – они сюжетно никак не мотивированы, эти цифры передают тайное послание. Названа в романе и книга, по которой следует этот шифр читать, это единственная книга, упомянутая в романе «Что делать?» – это книга Ньютона об откровении Иоанна Богослова 1733 года издания. Достать ее трудно, поэтому расшифровать могли только немногие. Там, если помните, эту книгу читает Рахметов.

Я сказал: «Вы же понимаете, что достать английское издание 1733 года мы сегодня не сможем, и проверить вашу гипотезу тоже». На следующий день, господа, эта книга лежала у меня на столе – они списались с Британским музеем, и он им прислал скан.

Они делают всё быстрее, чем мы, и невозможного для них нет.

Кстати, они прочли шифрованное послание, если им верить, то деньги Чернышевского и «Народной воли» находятся сейчас в Саратове. Может быть, мы скоро поедем их оттуда извлекать. Но интересно по-настоящему не это, а интересно то, каким образом они подходят к серьезным проблемам.

Исходя из этого мне кажется, после восьмого класса нужно их профилировать и заниматься гуманитарными проблемами с теми, кто хочет ими заниматься. Заниматься математикой серьезно по-олимпиадному с молодыми математиками, а пичкать химией гуманитария, на мой взгляд, хватит. Я думаю, что старшая школа должна уже формироваться по факультетскому принципу.

Дети способны делать великие вещи, если им это доверить

Вторая вещь, которая здесь совершенно необходима, я полагаю, что нужно самым радикальным образом сращивать реальные задачи со школой. Не буду напоминать о том, что самый лучший фотоаппарат в мире ФЭД делался 12-летними детьми, это были выпускники и студенты макаренковской «куряжской» коммуны.

Дети способны делать великие вещи, если им это доверить. Я помню, что со времен экспериментального школьного завода «Чайка» у нас ничего подобного не появлялось. Если современному ребенку, достаточно продвинутому, поставить государственную задачу, скажем, экстренное очищение Черного моря от сероводорода, или решение бюджетных проблем, или превращение провинциального небольшого скучного города в процветающий центр современной культуры – я абсолютно уверен, что дети справятся с этой задачей.

Во всяком случае, пока нереальных задач я не видел. Когда мы делали школьный журнал, один ребенок от балды предложил взять интервью у Пола Маккартни. Все интервью у Пола Маккартни расписаны на два года вперед. Самое поразительное, что письмо от Пола они получили, правда, там содержалось извинение, что ответить на их вопросы он сможет только в 2020 году, но и сам факт получения этого письма был серьезной журналистской сенсацией. Я думаю, что если им ставить реальные задачи — они будут их решать.

Дмитрий Быков. Фото: Совет Федерации / Flickr

Чтобы у детей не было страха, им нужно разрешить разговаривать

Меня в этом смысле радует, что 100-летие Великого Октября прошло без большого количества официальных мероприятий. Я вижу, какое количество свободных дискуссий появилось на этот счет. Нет государственной навязанной точки зрения, нет по сути дела вообще государственной готовности анализировать ситуацию, но есть возможность обсуждать это на местах.

Я видел, с какой страстью, с каким жаром анализируют они и добывают сами новые исторические материалы – это говорит об их феноменальной готовности к публичной дискуссии. Мне кажется, что скорейшая отмена ЕГЭ по гуманитарным дисциплинам резко повысит уровень этой публичной дискуссии. Слава Богу, сейчас на уровне министерства, мне кажется, этот сдвиг очевиден и готовность к этому наблюдается.

Если у детей нет культуры монолога, нет культуры отстаивания своей позиции, нет культуры разговора без бумажки, я боюсь, нет, соответственно, и перспектив.

То, что нам необходимо развитие всех форм общественной дискуссии – политических клубов, абсолютно свободных без ограничений дискуссий на любые темы, в том числе, политические, в том числе, по телевизору. Мне кажется, если это появится, у нас радикально улучшится климат в обществе, потому что мы знаем, что злоба появляется там, где заставляют молчать.

Мы все время говорим о необходимости воспитывать граждан, но первое и главное качество гражданина – это отсутствие страха. Для того чтобы у детей не было страха, им нужно разрешить разговаривать, обсуждать, спорить и так далее.

Наши дети не перезагружены, как мы любим говорить

Я абсолютно убежден что у нас есть своя педагогическая утопия – это русский лицей. Лицей, который в свое время сформировал не только Пушкина, но еще не меньше 20 великих географов, путешественников. Не будем забывать, что и великий государственный деятель канцлер Горчаков вышел оттуда же, хотя они с Пушкиным друг друга и недолюбливали.

Очень интересно, что лицей поделился примерно пополам – половина была подвергнута государственным репрессиям, другая половина стала высшими государственными чиновниками. Это обычная участь экстраординарных людей в России, но и те, и другие представляли собой и диссидентов, и чиновников экстра-класса.

А утопия лицея заключается в очень простой вещи: дети должны больше учиться, чем жить, больше работать и думать, чем развлекаться. Я не настаиваю, конечно, на том, чтобы формировать интернаты типа Колмогоровского, где дети еще и живут, хотя вырастают гениями.

Дети могут сколько угодно времени проводить с семьей, ночевать, безусловно, дома, но идеальна та школа, где ребенок уходит в 8 утра и возвращается к 10 вечера.

Наши дети не перезагружены, как мы любим говорить, они чудовищно недозагружены, они не получают сегодня той информации, которую могут и хотят перемалывать их молодые мозги.

Поэтому организация лицеев, в которых преподавали бы государственные люди, как в свое время Куницын и Энгельгардт в лицее Пушкина, где преподавали бы большие ученые, где детей обучали бы на материале современных и актуальных проблем – вот это задача номер один.

Потому что эта педагогическая утопия у нас уже есть, и нигде в мире, ни в каком Хогвартсе мы не найдем таких идеальных авторских школ, как в России. Именно у нас, где педагоги-новаторы и новаторы-директора формировали сами программу, это и было на самом деле нашим идеальным ноу-хау.

Нам не нужно торопиться попадать в иностранные университетские рейтинги, нам надо делать то, в чем мы сильнее всего. Любой автор вам скажет, если вы хотите быть первым в каком-либо жанре, вы должны этот жанр изобрести. У нас этот жанр уже есть – это русская авторская школа, и появление школ, в которых дети занимаются действительно серьезными вещами, это и есть на самом деле наш вклад в мировую педагогику.

В заключение хотел бы я сказать во что.

Сегодня очень часто говорят о том, что нужно формировать не столько замечательного специалиста, сколько гражданина. Но я глубоко убежден в том, что главное в процессе воспитания – это именно воспитание профессионала, потому что у кого есть профессия, у того есть совесть, тому есть перед кем отвечать, у того есть критерии оценки, объективные критерии своего таланта и своих возможностей.

Формировать, прежде всего, профессионалов – это значит, формировать настоящих граждан. Говорить правильные слова умеют все. Как правило, ура-патриотической риторикой активнее всего пользуются непрофессионалы, которые пытаются таким образом прикрыть свой непрофессионализм. Нам нужно сформировать поколение блестящих профессионалов, все остальное для страны они сделают сами. Вот то немногое, что я бы вам хотел сказать.

— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Но точно одно: если раньше успех был просчитываем хоть в какой-то степени, сегодня это вообще непредсказуемая вещь. Раньше прогремел «Гарри Поттер» — и все пишут про мальчика-волшебника, потом рванул Дэн Браун — все пишут про код имени собственного. Теперь практически любая франшиза обречена, или уж это должен быть миф вроде «Звездных войн». Повторять успех, тиражировать достижения вообще уже невозможно. Кто собирается так делать, передай, что не получится.
— У тебя есть объяснение?
— Никакого. Ну или так: сегодня может выстрелить только безупречно новая вещь, потому что, подозреваю, что это так везде, не только в России, — очень высока неопределенность. С равной вероятностью может жахнуть, может пронести. Ну это как с девушкой, если ты еще помнишь, как это вообще бывает. На известном уровне отношений одинаково легко…
— Пожениться и разбежаться.
— Да. Так и бывает, все этапы пройдены, надо уже что-то делать, и тогда — вот такая развилка. Сейчас, грубо говоря, весь мир в таком состоянии. И значит, цениться будет только то, что контактирует с этой твоей внутренней неуверенностью. Только то, в чем есть это же противоречие. Объяснить понятней не могу.
— Ничего, я понимаю.
— И вот поэтому — сейчас вообще время оксюморона, если хочешь. Оксимирона. Ты его слышал?
— Слышал, не понимаю, от чего вы все сходите с ума.
— Во-первых, это абсолютно новый жанр — рэп-поэма. Ты в курсе сюжета «Горгорода»?
— Совершенно его не уловил. Есть ужасный Горгород, в нем герой, который влюбляется…
— Он поэт, его упрекают в том, что он никак не участвует в общественной жизни, потому что там мэр бандит, вообще власть бандитов. И он влюбляется, этот герой, в анархистку. Она его вовлекает, его сажают, тут оказывается, что она дочь мэра…
— Лихо.
— …Его выпускают, а потом убивают. Рэп — он как бы не рассчитан на сквозной сюжет, на крупную форму, а тут одиннадцать треков, все разные. Во-вторых, Оксимирон все-таки в Англии учился, он просвещенный чел.
— Это уже было у Шнура.
— Но в нем — в отличие, прости, от Шнура — чувствуется культура. Чувствуется хотя бы на уровне стиха.
— Андрей, какая там культура стиха? Там плохие рифмы…
— Там полисиллабические рифмы, отец.
— Многоударные?
— Составные. В рэпе это принято. Это как раз по твоей части.
— Но у него и голос, знаешь…
— А это нормальный рэпчатый голос. И это тоже оксюморон: классная музыка, очень свежий звук — при действительно таком довольно режущем голосе. И это почти на грани китча, но не переходя туда никогда. И все-таки там есть общественная, что ли, проблема, потому что это сейчас непременная часть любого успеха.
— Но все-таки Оксимирон — это не совсем стартап. Его знали.
— Чистый стартап — это Монеточка.
— Кто?
— Лиза Гырдымова, она же Монеточка, екатеринбургская лицеистка. Вот это действительно звезда YouTube, раскрутившаяся с нуля. Она поет таким зверюшиным голосом, if you know what I mean…
— Не забывай, сынок, что зверюш придумали мы с твоей матерью.
— Ну вот. Но то, что она поет, совсем не зверюшливо. Оно насмешливо, в меру цинично. «Я поднимаю свой милкшейк за то, чтоб было все кавайно». Внешне она рыжая, бледная, очень благовоспитанная, интересуется опять же анархизмом, много читает, песни довольно социальные, кстати, и в них виден ум.
— Что ты называешь умом?
— Не знаю. Ну, допустим, есть три вида ума. Есть ум-эрудиция, который примерно, как жилетка у Вассермана. Это нечто отягощенное множеством карманов и предметов в этих карманах, большинством из которых человек вообще не умеет пользоваться. Есть ум как умение себя вести, делать то и не делать се. И есть ум-самонаблюдение…
— Это называется рефлексия.
— Допустим. Это когда ты наблюдаешь за собой и на себе видишь закономерности. Вот у нее такой ум. Она в одном интервью, когда ее тупо спросили, как ей приходят темы песен, — сказала: иногда услышишь обрывок чужой фразы, и приходит тема. Вот это действительно так бывает, я знаю. То есть она все знает про себя.
— А оксюморон в чем?
— Ну в том, что она такая как бы дитя со взрослыми и довольно жесткими стихами. Монеточка, но довольно дорогая.
— Хорошо. А в кино?
— Чтобы стартап? Безусловно «Чайка».
— Чеховская? Кто сделал?
— Навальная «Чайка». Кино Навального. Вот тут уже чистый оксюморон, потому что сделано вроде как в стиле энтэвэшного расследования, но расследование при этом настоящее, хотя обставлено пародийно и со всяческим стебом. Наши все посмотрели. То есть вообще почти нереально увидеть человека лет двадцати, чтобы он это не смотрел. Это хит сезона.
— А мне казалось, что удачный стартап в кино — это «Три»…
— Это Хвалеев, да. Это хороший триллер, местами страшный, сделанный на медные деньги с непрофессионалами. Но я не думаю, что это хит.
— Нет социалки?
— Социалка есть. Нет оксюморона. Он нормальный профессиональный фильм. А надо, чтобы в этом профессиональном была трещина.
— Зачем?
— Иначе не срезонирует. Раньше надо было быть профессионалом. А сейчас надо, чтобы тебя разрывало пополам.

Текст книги «Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник)»

Елена Литинская
На Большой Семеновской

В 1955 году мы переехали в Мажоров переулок у Большой Семеновской, и я пошла в первый класс. Время, надо сказать, было унылое, какое-то серое. Ученики носили школьную форму. Белые воротнички меняли раз в неделю, а коричневые платья и сизые гимнастерки не стирались месяцами. В классах тошнотворно пахло потом. Девочкам предписывалось заплетать волосы в косички с бантиками. Мальчиков, как арестантов или новобранцев, брили наголо. Даже чубчик а-ля Тарас Бульба оставить запрещалось. К третьему классу волосы милостиво разрешалось чуть-чуть отрастить.

Школа № 425, что на Большой Семеновской, была обычной средней школой, не самой хорошей и не самой плохой в Москве, но наш класс 1-й «Б» оказался прямо-таки ниже среднего. В классе было более сорока учеников, из них несколько второгодников, три отличника, человек пятнадцать хорошистов и троечников, а остальные, как на подбор, – сплошная серая масса, состоящая из тугообучаемых, проблемных детей, которых и на второй год оставлять бессмысленно.

Учительница начальных классов, А.В., была женщиной средних лет, отнюдь не привлекательной внешности и весьма сурового нрава. Она ухитрялась говорить, раскрывая рот, но почти не разжимала челюсти, демонстрируя вставные зубы. Ее оскал весьма отдаленно напоминал улыбку. За свирепый нрав и плотно сжатые челюсти ей было дано прозвище «горилла». А.В. носила почти всегда одно и то же платье зеленого цвета в крупную клетку, черные туфли-лодочки, которые были ей великоваты и, спадая с ног, звучно цокали, когда она медленно и гордо несла себя по школьной лестнице. Единственным украшением учительницы был белый газовый шарфик, кокетливо завязанный на увядшей шее. А.В. благоволила к отличникам и старательным ученикам. К двоечникам и тупоголовым была беспощадна. Могла оттаскать ученика за ухо и даже стукнуть по голове линейкой или костяшками пальцев. Никто и пикнуть не смел, а о том, чтобы пожаловаться родителям, и подумать не могли.

В нашем классе было скопище занятных фамилий. Любимец А.В. – отличник и староста класса – носил веселую огородную фамилию Морковкин. Один из двоечников выделялся ласковой фамилией Кошечкин, да и похож он был на черного худенького котенка. Другой двоечник, низкорослый, угрюмый, низколобый мальчик, не произнесший в классе ни одного слова, носил совсем неблагозвучную фамилию – Сбродов.

Я сидела за партой с круглолицым, как блин, мальчиком по имени Коля Валин, которого мы дразнили Валя Колин. Моей миссией было подтягивать Колю-Валю по арифметике и русскому языку. Несмотря на мои и Колины-Валины старания, его все же оставили на второй год.

А.В. относилась ко мне хорошо, пожаловаться не могу. Но предписание есть предписание. В классном журнале на последней странице указывались анкетные данные учеников: день и год рождения, адрес, телефон, имена-отчества родителей и т. д. В том числе была графа «национальность». Как-то раз во время классного часа А.В. стала вызывать нас, первоклассников, к учительскому столу и задавать личные вопросы для заполнения анкеты. Дошла очередь и до меня.

– Какая твоя национальность, Литинская? – спросила без всякого подвоха учительница.

Я призадумалась и ничего умнее не нашла, как прикинуться наивной дурочкой и промямлить:

– Не знаю! – хотя прекрасно знала, что я еврейка, что мои дедушка и бабушка – еврейские актеры в Варшаве, что моя другая бабушка разговаривала на нашей старой квартире с соседкой Ревеккой Абрамовной на идише. Я все это знала, но мне почему-то совсем не хотелось сообщать об этом учительнице для записи в классном журнале. Чувство интуиции подсказывало мне, что еврейкой быть нехорошо, даже стыдно, что меня будут дразнить за глаза или в глаза и что лучше пока этот вопрос оставить открытым.

– Не знаешь? – удивилась А.В. – Ну, спроси своих родителей. В следующий раз мне скажешь.

– Мам, А.В. спросила, какой я национальности, – сообщила я вечером маме.

– А ты разве не знаешь? – удивилась мама.

– Я-то знаю, но зачем это нужно писать в журнале, не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Но раз надо, значит надо. Скажи ей, что ты еврейка, и дело с концом.

– Не скажу! – упрямилась я. – Пускай вызывает вас с папой. Сами с ней разбирайтесь. – Голос мой дрожал, и я вот-вот готова была зареветь.

– Ну, что ты, моя маленькая! Не расстраивайся! – запричитала мама. – Быть еврейкой совсем не стыдно. Надо гордиться этим, а не плакать.

– Ты не знаешь, не знаешь! Переведи меня в английскую спецшколу, ну пожалуйста! – умоляла я, предполагая, что обстановка там будет лучше и по крайней мере я не окажусь единственной еврейкой в классе.

А.В. больше не задавала мне вопроса о национальности, и в этой графе у меня какое-то время зияла пустота, которая в один не очень прекрасный день сама по себе заполнилась словом «еврейка». Впрочем, все ребята и так знали, кто есть кто, и мне доводилось неоднократно ощущать на собственной шкуре нелегкое бремя моей древней, но непопулярной национальности. Витя П., сидя за партой впереди меня, частенько оборачивался и в приступе гордого национализма высовывал язык и повторял, как заклинание: «А я – русский, русский!» На что я реагировала с вызовом: «И все равно – идиот!» В благородном порыве защитить меня и возвысить одна из моих подруг Наташа Б. шипела Вите в ответ: «Молчи, кретин! Ленка совсем не похожа на еврейку». Это был лучший аргумент, на который она была в такие минуты способна. Тут вклинивался в разговор Валера Г. и многозначительно заявлял:

– А моя бабушка сказала, что даже Лазарь Каганович – еврей. – После такого довода все умолкали.

Наташа была из очень бедной семьи. Жила вместе с матерью, женщиной свободных нравов, в двух проходных комнатках, в которых кроме дивана, шкафа, кровати и стола со стульями другой мебели не припомню. Наташа рано познала, что такое секс. В пятом классе она с отчаянной бравадой описывала мне подробности своих отношений с мальчиками старших классов.

Несмотря на браваду, Наташа сознавала, что растет в гадком омуте, и старалась из него выбраться, подружившись со мной. Во мне она вызывала противоречивые чувства. С одной стороны, чувство дружбы, сопереживания и стремление помочь, с другой – брезгливость и даже гадливость. Она частенько теряла ключ от квартиры (или ее мать просто выгоняла из дома) и, бывало, прибегала к нам в воскресенье с утра пораньше, когда мои родители еще лежали в постели. Воскресенье тогда был единственным выходным днем, и папе с мамой хотелось выспаться, а тут – звонок в дверь, и на пороге – Наташка, зареванная, голодная… Родители вставали, приводили себя в порядок, и мы все садились завтракать.

Что такое антисемитизм? Заразная болезнь или свойство души, вошедшее в плоть и кровь младенца с молоком матери? Не знаю. Несмотря на привязанность к нашей семье, Наташа также страдала этим недугом. Как-то мы повздорили. И она не удержалась и бросила мне в лицо резкое «Ну, ты, еврейка!» Я ничего ей не сказала в ответ, но перестала разговаривать и вообще замечать ее. Мы не общались несколько месяцев, а потом пионервожатая Валя сумела нас помирить. Для Вали, как и для многих, слово «еврейка» было ругательным. И она приняла абсолютно «гениальное» решение, приказав Наташе вообще никогда не произносить этого слова и попросить у меня прощения. Наташа раскаялась в содеянном, попросила у меня прощения, и я, конечно же, простила ее… Вот так решился еврейский вопрос в нашем классе. Слово «еврейка» стало запретным.

Как и все советские дети, мы с благоговением относились к вождям мирового пролетариата: Марксу, Энгельсу, Ленину и Сталину. Портреты вождей висели в каждом классе, в учительской и актовом зале. Однажды подходит ко мне другая моя подруга, Люся Г., показывает рукой на портрет Сталина и громко говорит:

– Мой папка сказал, что он плохой.

– Ты что, обалдела, что ты такое говоришь? – прошептала я в негодовании.

– Плохой, плохой! Не веришь – спроси у своего папки, – со знанием дела предложила политически подкованная Люська.

Я еле дотерпела до конца уроков, чтобы по дороге не расплескать эту потрясающую весть и донести до мамы. Дома мама подтвердила справедливость слов Люси и простыми и понятными словами, как умела, рассказала мне о прошедшем ХХ съезде партии и разоблачении культа личности Сталина.

– Что же ты мне раньше не сказала? – возмутилась я. – Я перед Люськой выглядела как серость необразованная.

– Пусть лучше об этом вам в школе учителя рассказывают, – ответила мама. – А то я скажу что-нибудь лишнее, ты расскажешь своим подругам, и потом бог знает, что будет… – Мама не могла забыть 37-й год, когда ее тетю арестовали и расстреляли.

* * *

В пятом классе стало как-то интереснее, живее, не так беспросветно. Все, кто мог остаться на второй год, уже остались. Все, кто нуждался в специальном обучении, уже отсеялись. Добавилось несколько способных, симпатичных ребят, из которых я выделяла одного. Звали его Володя Х. Меня привлекали его хорошая успеваемость, недрачливый нрав и большие выразительные ярко-голубые глаза, которыми он иногда бросал на меня смелые взгляды. Он что-то хотел мне сказать этими своими огромными голубыми глазами, но, увы, так ничего и не сказал – до конца пятого класса. А потом мы переехали на другую квартиру и меня перевели в другую школу.

В пятом классе мне повезло также и с учителями. Наиболее яркой личностью был учитель математики – Г.И. Он был инвалидом войны, после контузии, и это, бесспорно, сказалось на его эксцентричной манере преподавания. Но предмет свой он знал блестяще и удивлялся с, мягко выражаясь, грубоватой для учителя непосредственностью, если кто-то чего-то не понял.

Например, вызывает он к доске девочку Машу. Просит решить задачку по элементарной алгебре, а девочка ни в зуб ногой. Терпение Г.И. лопается, и он громко и с выражением восклицает на весь класс: «Ка-ка-я дура! Иди на место». Бедная Маша покрывается от стыда и позора красными пятнами и покорно садится за свою парту. А класс веселится, не проявляя к бедной Маше ни капли сострадания. О жестокосердная юность!

А бывало и так. Объясняет Г.И. новый материал, а потом спрашивает отдельных учеников, как, мол, поняли. Одного спрашивает – не понял, другого, третьего… Не поняли. Ну, и в сердцах бросает фразу, запомнившуюся мне на всю жизнь:

– Да откуда вы такие взялись? Сетями, что ли, вас по Москве ловили?

Еще запомнилась мне наша классная руководительница, учительница русского языка и литературы – Г.В., молодая женщина лет тридцати, красивая, почти как Марина Влади. Ее муж был лет на двадцать старше, представительный, удобный для жизни, но явно ею не любимый. Была она беременна, но глаза ее не светились радостью предстоящего материнства. Г.В. целиком сосредоточилась на своей не слишком удавшейся личной жизни и тащила воз преподавания как унылую обязанность. Ученики ее недолюбливали, и кто-то в отместку за «двойки» взял да и сжег «святая святых» – классный журнал. То-то шуму было в учительской!

Географию преподавала симпатичная, спокойная женщина – Е.А. Несмотря на простое русское имя-отчество, видно было, что она была еврейского происхождения, но моих одноклассников это не смущало. Возможно, к пятому классу они духовно выросли, да и время начиналось новое – шестидесятые годы, пик хрущевской оттепели. Антисемитизм не то чтобы испарился, но как-то ушел на задний двор сознания. Географичка и математик дружили… Об их «дружбе» шушукалась вся школа. Когда у Е.А. случалось «окно», она частенько приходила к нам в класс на урок Г.И. И наоборот. Вот такие настали времена, и наша свирепая директриса по кличке Джага смотрела на эти вольности сквозь пальцы.

Прожили мы в Мажорове переулке, худо-бедно, шесть лет. А может, вовсе даже не худо и не бедно. Побывав у меня в гостях, Люся Г., семья которой жила в бараке, пустила слух, что «Литинская живет богато». Таким образом, если согласиться с Люсей, мы прожили эти шесть лет «весьма богато». А потом папе дали от работы аж самую настоящую, отдельную однокомнатную квартиру. И переехали мы на Пресню. Но это уже следующая глава моих воспоминаний…

Владимир Неробеев
Загубленный талант, или О вреде курения

Благодатны наши края воронежские! Чер-но-зе-ем! У нас издавна говорят: весной оглоблю в землю воткнул, осенью – телега выросла. И с духовностью и талантами все в порядке! Вспомните того же Митрофана Пятницкого: свой знаменитый хор он собирал в нашей деревне. Да у нас в каждом дворе поют. Говорок певучий, поэтический к этому располагает. Вот примерно так звучит разговор мужа с женой ночью, спросонок:

– Манькя-яя, глянькя-яя, штой-та шуршить? Не сынок ли Федя на машине к нам едя-яя?

– Будя табе! Скажешь тожа-аа… Эт вить мышонок твой ботинок гложа-аа.

Очень ладный говорок. Оттого, наверное, у нас стишок какой или частушку сочинить проще простого: был бы повод, хотя бы махонькая зацепка.

Как-то мой дядя с приятелем (они тогда еще парнями были) под семиструнку репетировали частушки для концерта художественной самодеятельности. Репетируют, а по радио в известиях передают: “В Советском Союзе запущен спутник с собакой на борту”. Петька Поп, дядин приятель, тут же подхватил:

– До чего дошла наука:
В небесах летает сука!

В общем, вы поняли, в каких краях я родился: родина Кольцова, Никитина, Тургенева, Бунина. Куда ни кинь – сплошные таланты. Куда ни плюнь – попадешь в поэта либо в композитора. Как не крути, даже если и не хочешь, – ты обречен быть талантом. Лично мне жизнь сулила быть знаменитым поэтом, но одна закавыка помешала.

Уже в начальных классах (а было это в начале далеких пятидесятых) я стал сочинять стихи. Сочинил как-то, переписал их на чистый лист и решил послать в «Пионерскую правду». Послать-то можно, только сначала кто бы ошибки в них исправил: грамотей-то я никудышный (до сих пор). Вот на перемене шмыгнул в кабинет директора.

– Стихи!.. Это хорошо, – одобрил меня Аким Григорьевич, директор наш. – Стоящее дело! Это лучше, чем целыми днями бить баклуши.

Помолчав немного, читая стихи, добавил:

– Иди, я проверю ошибки и принесу.

На уроке математики он вошел в наш класс. Видать, судьба так распорядилась, что речь о моих стихах зашла именно на математике. Перед этим уроком на большой перемене со мной произошел конфуз, о котором узнаете чуть позже.

Как только Аким Григорьевич вошел в наш класс, у меня где-то под ложечкой сразу похолодело, словно я мороженного переел. Нутром почувствовал: эх, не ко времени я затеял дело со стихами! Нужно было денек-другой погодить. Говорить о моих стихах на математике при учителе Василь Петровиче?! У этого человека не язык, а бритва – не почувствуешь, как обреет под ноль (хвать, хвать, а ты уже лысый!). Нет, не ко времени я со своими стихами.

– Ребятки, – обратился к нам Аким Григорьевич, жестом руки велев нам садиться. – Я всегда считал, что вы замечательные люди… – Надо сказать, что директор наш был романтиком, в своих речах любил «подъезжать» издалека. – Не знаю, кто кем из вас станет, но уже сейчас некоторые сидящие среди вас… – И так далее, и тому подобное…

И прочитал стихи, не называя автора. Сказал по поводу газеты. В классе воцарилась тишина. Василь Петрович, глядя на директора немигающим взглядом, от удивления деревянный циркуль уронил на пол. Вскоре ребята оживились, кто-то даже захлопал в ладоши, стали оборачиваться друг на друга, искать глазами, кто бы мог написать эти стихи. Под одобряющие голоса класса Аким Григорьевич назвал-таки автора, то есть меня. Последние слова будто электрическим током выпрямили сутулую фигуру Василь Петровича. Он изменился в лице, подошел к директору и взял листок со стихами. Он не читал их, а медленно и основательно обнюхивал каждый уголок бумаги, вертел в руках так и эдак и снова обнюхивал. Поведение учителя математики заинтриговало ребят. Директор же застыл в немой позе.

– Нет! – отрицательно покачав головой, наконец произнес Василь Петрович. – Эти стихи… – нюххх-нюххх… – не напечатают… – нюххх-нюххх… – в газете…

– Почему? – удивился директор, забрал у Василь Петровича стихи и тоже стал принюхиваться к бумаге. А учитель математики – как всегда в таких случаях, чтобы скрыть эмоции на лице, – отвернулся к доске и стал чертить циркулем фигуры. Мол, моя хата с краю, ничего не знаю…

– Почему? – недоумевая, повторил Аким Григорьевич.

Ученики, как галчата, рты пооткрывали: ничегошеньки не понимают. Больше всех, конечно, переживал я… И не только по поводу стихов.

Василь Петрович, выдержав актерскую паузу столько, сколько этого требовали обстоятельства, быстро метнулся от доски к столу.

– Да потому что вот! – Он достал из своего портфеля пачку папирос «Север» и швырнул ее на журнал. Все, кроме директора, знали, что это моя пачка, только что на перемене конфискованная Василь Петровичем. Пачка новенькая, не мятая: всего-то одну папироску удалось мне выкурить из нее. Глядя на нее, я глотал слюнки, а учитель математики резал правду-матку:

– Да потому, что от его стихов за версту несет куревом.

При этих словах директор сразу принял сторону учителя, начал поддакивать ему, для убедительности приложился еще раз носом к листу бумаги. За партой кто-то ехидно хихикнул в кулачок, а Василь Петровичу того и нужно было. Он продолжал разносить в пух и прах юное дарование:

– Что ж там, в газете, дураки, что ли, сидят? Сразу догадаются, что автор этих стихов (кстати, недурственных) курит с пяти лет… Посмотрите на него! Он уже позеленел от табака! Его впору самого засушить под навесом и измельчить на махорку!

И пошло-поехало! То прямой дорогой, то пересеченной местностью. Укатал математик лирика вдрызг!

Аким Григорьевич был добрее. Старался притушить пожар страстей и сгладить резкость упреков. Даже все-таки посоветовал послать стихи в «Пионерскую правду».

– Может, и напечатают, – подмигнул он мне одобряюще.

Правда, однако, оказалась на стороне учителя математики: стихи мои не опубликовали, хотя ответ из газеты пришел. В нем ничего не говорилось по поводу курения, как, впрочем, и о качестве стихов. Витиеватым тоном литературный сотрудник газеты Моткова (инициалы, к сожалению, запамятовал) намекала мне показывать во всем пример другим ребятишкам, к чему, собственно говоря, призывал и Василь Петрович.

Светлана Муромцева
Он ведь с красным знаменем цвета одного!

Октябренком мне быть не довелось. В городке Острино в октябрята вступить я не успела, а в Минске процесс политизации первого «Д» класса, по-видимому, уже состоялся до моего приезда. Опоздала. Ко времени моего появления в Минске все одноклассники уже были украшены красной звездочкой с анодированным, ядовито-желтым кучерявым Володей в центре. У меня звездочки не было. Как принимают в октябрята, я потихоньку выяснила у соседа по парте. Оказывается, надо, чтобы был важный праздник 7 Ноября. В этот великий день, по словам Миши, требовалось прийти в школу нарядным, чисто вымытым и принести с собой эту самую звездочку. Потом на торжественной линейке такие же нарядные и чистые пионеры, то есть практически уже взрослые, состоявшиеся люди, прикалывают к твоему передничку красную звезду. И все: ты уже октябренок.

Несколько удивило то, что звездочку надо было принести с собой. Мне казалось, что это орден, которым должны торжественно награждать. То есть подарить, как дарят все нормальные ордена и медали. Второе. Где взять такую вещицу? Неужели столь важные ценности могут запросто продаваться в магазинах? Если да, то в каких? Не в гастрономах же. И главный вопрос: мне что, ждать опять 7 Ноября?! И целый год ходить неизвестно кем, быть каким-то изгоем?

Спросить у строгой Натальи Петровны, как мне быть, и в голову не приходило. Еще выяснится, что я вообще не имею права ходить в класс, где все, кроме меня, – октябрята.

Отсутствия на мне звездочки никто не замечал. Более того, я увидела, что некоторые одноклассники не всегда надевали этот знак отличия.

Мой старший брат первые пять классов учился в городе Дрогобыч, на западной Украине. Там у них вообще все было по-другому. И потом, он был уже настолько старым пионером, что даже красный галстук носил преимущественно в кармане. К нему со своими вопросами не подойдешь: обсмеет.

Так я и мучилась в одиночку, ощущая себя неполноценным человеком, да к тому же обманщицей.

Мучиться пришлось долго: аж до следующего великого праздника – Первое мая, с которым ко мне пришла настоящая беда. Наталья Петровна объявила, что состоится общешкольная торжественная линейка, на которой надо быть при полном параде. То есть опять-таки: чисто вымыть руки, уши и девочкам завязать исключительно белые банты на головах (даже тем, которые носили стрижку), надеть белые парадные передники и – обязательно! – приколоть октябрятскую звездочку. Вот ее, звездочку, не забыть ни в коем случае!

Вот так дела… Мало того, что у меня просто не было этой чертовой звездочки, так я еще и не имела права ее носить. Наверно, не имела. И не скажешь никому: тогда всё обнаружится и величайший позор обрушится на мою бедную голову. На линейку меня точно не допустят, даже если я вымою руки и уши не просто мылом, а со стиральным порошком.

Прибежав домой, я быстренько кинулась перебирать мамины брошки: вдруг да найдется что-то, напоминающее звезду. Одна ерунда всякая: какие-то цветочки, квадратики, бантики, да и те – синие, зеленые, фиолетовые. Ничего пятиугольного и красного не было. Попался на глаза большущий кусок янтаря, привезенный летом из Паланги! Вот оно! Он был темно-оранжевым, почти красным и размером как раз таким, как надо!

Вытащив папины тиски, не без труда я присобачила их к кухонному столу (семилетний ребенок, девочка!). Зажав с трудом в тисках кусок янтаря, принялась треугольным рашпилем выпиливать из него предмет нужной формы. Дело оказалось не таким уж простым: рашпиль царапал янтарь вкривь и вкось, отчего тот становился некрасивым, тусклым и никак не хотел напоминать звездочку. За этим занятием, всю грязную, лохматую, исцарапанную и мокрую от трудового пота, и застал меня брат. Пришлось сознаваться.

Хорошенько отсмеявшись и подняв с пола выроненный от смеха портфель, брат куда-то ушел. Вернулся быстро. На его раскрытой ладошке прямо перед моим носом сверкала настоящая октябрятская звездочка, которая и была мне немедленно вручена. В ответ на мой идиотский вопрос:

– А имею ли я ПРАВО ее надеть? – последовал очередной взрыв братского хохота:

– Цепляй на грудь, да и носи! Нужна ты им…

Мой мудрый брат был старше меня на целых пять лет, в том далеком 1965-м он многое понимал и уже знал настоящую цену разным вещам, про которые я по малолетству понятия не имела.

И вдруг наступила весна! Яркое майское солнце било толстыми лучами прямо на стол, где валялся испорченный янтарь. В открытую форточку, вместе с громким пением птиц, ворвался теплый свежий ветер, на мокнущей в стакане ветке раскрылись настоящие маленькие зеленые листья! Мир опять сделался большим и красивым.

На первомайской торжественной линейке я стояла в белом переднике, на голове красовался огромный белый бант, а на моей груди сверкала новенькая звездочка. И я поняла важную вещь: счастье в том, чтобы быть как ВСЕ.

Потом принимали в пионеры. В первый эшелон меня не записали, несмотря на то что я училась хорошо и ничего не нарушала.

Потом опять принимали в пионеры, а я простудилась и проболела это событие, отлеживаясь дома с перевязанным горлом.

И потом принимали в пионеры уже последних: второгодников, просто двоечников, нарушителей и прочий асоциальный элемент. По злой иронии судьбы я опять болела – на сей раз каким-то гастритом.

Так мне и не удалось стать пионеркой, несмотря даже на то, что «Клятву юного ленинца» я заранее добросовестно выучила: к тому самому, первому разу…

Когда же наступил очередной «великий праздник» и было велено прийти на праздничную линейку в парадной форме и – естественно – в отглаженном пионерском галстуке, я спокойно пошла в магазин, заплатила семьдесят копеек и купила себе галстук. Даже отглаживать утюгом его не стала. Так и алел он на мне, изгибаясь во все стороны девственными магазинными изломами. И мне было нисколечко не стыдно.

К десятому классу, уже будучи комсомолкой, я поняла, что в этой стране все можно делать понарошку. Не просто можно, но даже нужно. Кругом было вранье. Тот, кто врал наиболее красиво и убедительно, жил лучше, чем те, которые врать не умели или не хотели. Тот, кто не только не врал, но и пытался говорить правду, из страны изгонялся с позором. Как Солженицын, чье имя учительница Наталья Петровна произносила шепотом, говоря о «запрещенной литературе».

И вся страна годами наблюдала за тем, как взрослый и даже старый человек цеплял на себя звезды совсем не октябрятские. Был он в той стране главным. И потому над ним смеялись потихоньку, беззвучно.

Дмитрий Быков, биография, новости, фото

Биография Дмитрия Быкова

Дмитрий Львович Быков – российский писатель, поэт, журналист, радио- и телеведущий, преподаватель. Биограф знаменитых российских писателей и поэтов. Оппозиционер, автор стихотворений для громких литературных медиапроектов. Человек сотни талантов – Дмитрий Быков

Детство

Дмитрий Быков родился в интеллигентной московской семье. Его мама, Наталья Иосифовна Быкова, преподавала русский язык и литературу в школе. Отец, Лев Иосифович Зильбельтруд, – врач-отоларинголог со степенью кандидата медицинских наук. Брак родителей Дмитрия не сложился, и после развода Наталья Иосифовна растила сына одна. Молодой Дмитрий Быков во время службы в ВМФ Дмитрий хорошо учился, и в 1984 году окончил школу с золотой медалью, после чего без проблем поступил на престижный факультет журналистики МГУ, но закончить университет не успел – был призван на военную службу в 1987 году. Отслужив, Быков продолжил обучение в МГУ и в 1991 году выпустился с красным дипломом.

Журналистская деятельность

В 1985 году Дмитрий Быков стал обозревателем в советском еженедельнике «Собеседник». В 90-ые годы он сотрудничал с большим количеством печатных изданий Москвы: «Вечерний клуб», «Огонек», «Семь дней», «Столица» и другие. Дмитрий Быков и Алексей Дидуров – журналист, бард, поэт В 2000 году журналист получил должность креативного редактора «Собеседника». С конца 2002 по июнь 2003 года он был заместителем главного редактора газеты «Консерватор», затем стал редактором отдела «Культура», а позднее – отдела «Общество» в журнале «Огонек». С 2007 года – обозреватель журнала «Русская жизнь». В 2010 году Дмитрий Быков был награжден премией Союза журналистов «Золотое перо России». Дмитрий Быков: «Куда катится мир?»

Преподавательская деятельность

Параллельно с журналистикой Дмитрий Быков увлекался преподаванием: в 90-е годы работал в московской общеобразовательной школе № 1214, затем продолжил деятельность в частных заведениях (школы «Золотое сечение» и «Интеллектуал»), где читал курс истории литературы советской эпохи. А еще Дмитрий Быков написал текст для «Тотального диктанта-2011»

Творчество

Дмитрий Быков – известный прозаик и поэт, автор нового литературного жанра «рифмованная проза». Основные его литературные направления – жизнеописания великих людей (Бориса Пастернака, Булата Окуджавы, Владимира Маяковского), беллетристика и документальная проза. Дмитрий Быков общается с читателями В голодные девяностые Дмитрий Быков написал несколько романов по мотивам популярных западных кинолент под творческим псевдонимом Мэтью Булл. Наиболее известные творения этого периода: «66 дней», «Дикая Орхидея–2», «Харлей и Мальборо». Мэтью Булл – альтер-эго Дмитрия Быкова из 90-ых В библиографии Дмитрия Быкова значатся несколько сборников стихотворений, романов и сказок. Отдельным собранием изданы публицистические труды о культуре, искусстве и политике.
Так, в 2005 году вышел сборник политических памфлетов «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки». Сатирическое изложение событий 1999–2001 годов написано в духе Салтыкова-Щедрина и Максима Горького. Дмитрий Быков в гостях у Дмитрия Гордона Наиболее известные романы Дмитрия Быкова: «Орфография», «Эвакуатор», «ЖД», «Списанные», «Остромов, или Ученик чародея», «Икс», «Сигналы», «Борис Пастернак». Также Дмитрий написал два сборника зоологических рассказов в соавторстве с супругой и писательницей Ириной Лукьяновой. Дмитрий Быков – автор десятков романов, сборников и других произведений В соавторстве с Виталием Манским Быков написал сценарий для документального фильма «Девственность» со скандально известной Кариной Барби (вышел на экраны в 2008 году). В 2010 году вышел сборник драматургических произведений Быкова.

Радио и телевидение

На рубеже тысячелетий Дмитрий быков стал ведущим нескольких телевизионных проектов: вел передачу «Времечко» на телевизионном канале ТВЦ (2000-2008), «Хорошо, БЫков» на канале ATV (2000-2003). С 2009 года – ведущий программы «Рожденные в СССР» на канале «Ностальгия». Также вел шоу «Картина маслом» на «Пятом канале» (2010-2011). С 2011 – ведущий «Колбы времени» на канале «Ностальгия». «Колба времени» с Дмитрием Быковым С 2005 по 2013 год Дмитрий Быков работал на радиостанциях – его авторские программы выходили в эфир на частотах «Юности», «Сити-FM» и «Коммерсантъ FM». Дмитрий Быков вручает премию «Ника» Сергею Юрскому В 2011-2012 годах Быков стал автором стихов для нашумевшего медийного проекта «Гражданин поэт» от телеканала «Дождь». Сочинения Быкова читал известный артист Михаил Ефремов. Проект быстро обрел популярность, а его авторы — Дмитрий Быков, Михаил Ефремов и продюсер Андрей Васильев – получили премию «ПолитПросвет». Но после 6 выпуска между ними возникли разногласия, и в результате проект был закрыт. Быков продолжил писать стихи для передачи «Господин хороший». Дмитрий Быков о проекте «Гражданин поэт»

Общественно-политическая деятельность

Дмитрий Быков известен как оппозиционер и активный общественный деятель. В 2011 году вместе с единомышленниками организовал общественное движение «Голосуй против всех!» и предложил сделать эмблемой движения поросенка Нах-Нах. Вскоре это имя стало названием движения. В 2011 и 2012 годах участвовал в протестных митингах в Москве. Дмитрий Быков на митинге оппозиции в Москве С 2012 года Быков вместе с Юрием Шевчуком, Леонидом Парфеновым и Борисом Акунином стал одним из учредителей Лиги избирателей. Также Дмитрий вошел в состав реформаторского Координационного совета российской оппозиции, заняв второе место в списке членов после Алексея Навального.

Личная жизнь Дмитрия Быкова

Дмитрий Львович женат. Его супруга Ирина Лукьянова – колумнист газеты «Собеседник», писательница и журналистка. Ее статьи издавались в печатных изданиях «Ломоносов», «Карьера», «Город женщин» и «Крестьянка». Ирина – автор многих произведений, два из которых – «Зверьки и зверюши» и «В мире животиков» — плод совместной работы с мужем. Супруги воспитывают двоих детей. Дмитрий Быков и его жена Ирина Лукьянова

Дмитрия Быков сегодня

Дмитрий Быков продолжает работать в печатных изданиях и на телевидении, также он является членом Координационного совета российской оппозиции. Дмитрий Быков молод душой В 2014 году вышел его новый роман «Квартал. Прохождение», в 2015 – сборник поэзии «Ясно», а в 2016 Дмитрий Быков выпустил книгу «Я вомбат» для серии «Занимательная зоология». Программа «Один» с Дмитрием Быковым С 2015 года ведет программу «Один» в эфире радио «Эхо Москвы», ведет свою колонку в «Новой газете».
17 апреля 2019 года был госпитализирован в тяжелом состоянии во время гастролей в Уфе. Сообщалось, что писатель впал в кому после инсульта. Представители Быкова опровергли, что у него был инсульт – по официальной версии, причиной госпитализации стали последствия диабета. Сам писатель полагает, что причиной его госпитализации стало острое отравление. Поражает трудоспособность Дмитрия Львовича – еще лежа на больничной койке он записывал новые выпуски программы для «Эха Москвы». 30 апреля Быкова выписали.

Квартирный ряд

В гостях у звезды

  • Интервью

Опубликовано на сайте: 03 июня 2004 г. 22:01
Публикация в газете: №22 (489) от 03 июня 2004 г.

Дмитрий Быков: «Эта кровать чуть не стоила нам семейного счастья»

Одно дело смотреть на Дмитрия Быкова по «ящику» («Времечко» и «ХОРОШО, БЫков!») или читать его публикации в «Собеседнике», «Вечернем клубе» и других изданиях. И совсем другое – заглянуть «на огонек» к популярному ведущему и журналисту, распить за кухонным столом бутылочку хорошего вина под только что вынутое из духовки мясо, поговорить про жизнь и посмотреть на нее, эту семейно-домашнюю жизнь, воочию.

Свою двухкомнатную квартиру в кирпичной девятиэтажке Дмитрий и Ирина буквально выстрадали. Привезя Ирину с дочкой из Новосибирска, Дмитрий тотчас поставил перед собой вопрос – где жить? Ну, не с мамой же! Поэтому молодые несколько лет были вынуждены снимать квартирку, Дима работал на пяти-шести работах (что и продолжает по инерции делать до сих пор) – шел сбор капитала. Теперь у них хоть и не шикарная, зато своя жилплощадь, и это здорово греет душу. Когда переехали в эту квартиру, у них абсолютно ничего не было из мебели – только книжные полки, телевизор да стиральная машина. Спасибо добрым предыдущим хозяевам, которые оставили молодому семейству почти всю мебель. Самая любимая и даже культовая вещь в доме – новый диван. Вокруг него сосредоточены все творческие начинания семьи Быкова, с ним связаны самые добрые и теплые семейные воспоминания. Покупали его когда-то вместе на рынке, дружно везли домой. На нем спят ночью, отдыхают днем, а Ирина умудряется на нем и работать, и поваляться с книжкой. Диван – самое удобное место для просмотра телепередач, потому что сам «ящик» подвешен на кронштейне напротив, над книжными полками. Рядом располагается и Димино любимое рабочее кресло, стоящее возле стола с компьютером, на котором журналист Быков умеет очень быстро печатать. – Дмитрий, ваши читатели-почитатели знают вас и узнают уже достаточно давно, несмотря на то, что на телевидении вы появились всего несколько лет назад. Почему? – Потому что я такой большой, толстый и красивый. Правда, Васильков из «Времечка» считает, что он толще меня, но это не так, потому что он же еще и сантиметров на 20 выше. Я закончил журфак МГУ, а потому всегда занимался журналистикой. Но в 1998 году, после дефолта, почему-то решил, что журналисты доживают последние дни. Не увольняясь с работы, я устроился в школу, где когда-то учился, обыкновенным учителем. Все мои выпускники поступили в вузы, и это было прямым подтверждением того, что там я приносил пользу. Но в 2000 году в моей биографии началось телевидение… – И ощущение, что вы приносите пользу, исчезло? – Нет. Именно на «Времечке» у меня есть это ощущение, потому что программа обладает чудовищным воздействием на умы. – Вы и во «Времечке» делаете много хорошего, и в «ХОРОШО, БЫков!» ваш герой в любой новости может найти что-то хорошее, а вы сами хоть что-нибудь умеете делать хорошо? – Хорошо пишу, быстро печатаю, вожу машину «Жигули» – семерку, хорошо читаю по-английски и знаю множество слов. Я даже могу переводами заниматься, но за это не платят. Но пока нам хватает на мясо, стоит ли сетовать на жизнь? Кстати, про мясо – это отдельная история. Хотя дома стряпает все больше жена Ирина Лукьянова, литератор и соавтор Дмитрия, но и господин Быков тоже не чужд маленьких земных радостей. И это непосредственно касается прежде всего, конечно, мяса. Мясные «блинчики» «Быковские» – блюдо фирменное и, хочется подтвердить, очень даже съедобное. (Истины ради оговоримся, что вообще-то и не блинчики это вовсе!). «Я люблю, чтобы все было хорошо посолено, – добавляет Дмитрий свои требования к нашим ощущениям. – А уж тогда и мясо будет с удовольствием съедено, и соус с противня вымакан хлебом подчистую». Делимся рецептом с читателями: Мясные «блинчики» «Быковские» Нам понадобятся: 700 г мяса – говяжьей вырезки, 4 крупные луковицы, банка майонеза, хмели-сунели, соль и перец по вкусу, масло сливочное для смазки противня, 100-200 г твердого сыра. Мясо разрезать на гуляшные кусочки, каждый отбить, разложить на смазанный противень, посолить, поперчить, посыпать хмели-сунели. Нарезанный колечками лук разложить сверху. Сыр натереть на мелкой терке и обильно обсыпать им сверху мясо. Все это залить майонезом и поставить противень в духовку. В банку с остатками майонеза налить воды и подливать этот соус на противень, чтобы мясо не подгорало и было более сочным. – И при каком же уровне доходов вы перестаете сетовать на жизнь? – В моем понимании семье из четырех человек, чтобы жить более или менее прилично, нужно хотя бы тысячу долларов в месяц. Я не всегда зарабатываю эти деньги. Правда, сейчас Ирка пошла работать, и если раньше ей платили крайне нерегулярно, то сейчас гораздо лучше. В принципе, если надо, я могу жить и на 300 долларов, но это трудно. Мне приходится часто ездить в командировки, причем за свой счет, потому что не каждая редакция может их оплачивать. Много мотаюсь по Москве, часто на такси – сам не всегда решаюсь сесть за руль. Так что мне много денег надо на работу и на различные компьютерные программы. – Вы рассказывали, что еще несколько лет назад половину всех заработанных денег приходилось отдавать за квартиру. Сейчас стало легче? – Когда я первый раз женился, то жил у родителей. А Ирка у меня – это второй брак, уже довольно-таки долгий, почти восемь лет. И эту квартиру мы искали тоже долго, старались найти поближе к моей матери. Копили-копили, взяли в долг и купили эту. Постепенно ремонтировались и отдавали долги. Чтобы заработать какие-то деньги, приходилось работать в пяти местах и прыгать, как говорится, со льдинки на льдинку. И хотя все уже отдали, но богаче не стали. Это при том, что тратим мы достаточно мало… – Понятно, что на мясо и такси хватает, но ведь еще и бренное тело надо чем-то прикрыть? – Я люблю говорить, что одеваюсь «от Чулюкина». Чулюкин – это мужик, который в подземном переходе продает всякие хорошие майки и штаны. Я их регулярно покупаю и ношу, это моя униформа. Хороший такой мужик. Мне трудно себе представить, что могу одеваться от Кардена. И не потому, что денег нет – ничего, напрягусь, заработаю. А потому, что это вообще не мой стиль. То есть я довольно «пофигистски» отношусь к своему внешнему виду. У меня вовсе нет никакого стиля. Но когда один стилист определил, что у меня стиль «совка», я тотчас хотел сунуть его головой в раковину и немного подержать, но удержался. Мне как раз кажется, что стиль человека никак не определяется тем, во что он одет. Поэтому у нас основные деньги уходят либо на еду, либо на поездки по стране и по свету. А ездим мы действительно много. Судя по крупногабаритной фигуре Дмитрия, трудно усомниться в вышесказанном. И то, что на домашнюю обстановку уходит у четы не так уж много, тоже заметно. Ну, телевизор, компьютер – действительно вещи новые. Да еще многочисленные кухонные шкафы, компактно развешанные по стенам маленькой кухни. Плюс СВЧ-печка, которую решили подвесить прямо над обеденным столом: удобно и не мешает. Еще супругам, так уж сложилось, пришлось сразу после переезда сюда сменить кое-что из сантехники. Так, унитаз тогдашние новоселы покупали вместе и потом дружно «перли» его через весь город. А вот ванну Дмитрий приобретал самостоятельно: с трудом поймал машину, с большими проблемами взгромоздился на заднем сиденье в обнимку с эмалированной красавицей. – Дмитрий, выходит, слухи о фантастических телевизионных заработках сильно преувеличены. Тогда не будем больше о деньгах, а давайте лучше о любви. Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с Ириной, чем она тронула ваше сердце? – В Новосибирском университете я читал лекции, и однажды моя близкая подруга дала почитать рассказы своей однокурсницы Ирины Лукьяновой. Я прочитал и сразу понял, что именно с этим человеком мог бы прожить всю оставшуюся жизнь. Вскоре мы познакомились. Ира была замужем, у нее подрастала дочка Женя. Но меня это не смутило. И начался долгий и мучительный период увода ее от мужа. То есть мы уже долго были знакомы, ездил я к ней, она ко мне. А от мужа она уйти боялась. Всем этим процессом тогда руководил такой замечательный писатель Миша Веллер, который очень любит давать советы. И он мне очень четко расписал план: когда ей звонить, когда уговаривать, когда посылать письма, чтобы вернее ее увести. – Так это больше напоминает осаду крепости! И что же, вы так по пунктам все и выполняли? – Да, надо сказать, что все его советы выполнялись строго кроме одного – я не сразу решился за ней приехать. В августе, к примеру, я должен был забрать Ирину, но испугался и стал писать ей письма в стихах. Вот тогда-то и произошел случай, после которого я ее еще сильнее зауважал. Помню, посылаю ей очередной свой стих – там такая тоска… Потом созваниваемся, а Ира мне и говорит, что, мол, стихотворение неплохое, особенно хороша концовочка. И тогда я понял, что девочка действительно железная. Способность обращать внимание на «концовочку» в любовном стихотворении меня окончательно покорила.. – Как у вас, у пишущих, все сложно: вы ее за рассказы полюбили, она вас – за концовку любовного стихотворения… – Не только. У нас очень много всего одинакового при разительном внешнем несходстве. Мы росли на одной и той же литературе, смотрели одни и те же фильмы и принадлежим к одному и тому же классу «средней городской интеллигенции». Поэтому вообще очень неплохо уживаемся. И почти всегда одна и та же мысль нам приходит в голову одновременно, и мы хором ее высказываем. Это очень умиляло Ириных родителей и стало, пожалуй, основной причиной их согласия на наш брак, потому что долгое время они были радикально против ее переезда. И я отлично помню потрясающие наши два года – это был непрекращающийся медовый месяц. Потом уже начались какие-то бытовые проблемы, а когда мы снимали квартиру – это было сплошное счастье. – И с бытом умудряетесь бесконфликтно справляться? – Домашние обязанности и их распределение – очень больной вопрос, потому что Ира много бывает на работе и мало дома. А я считаю, что жена должна все делать, даже трудно объяснить, что именно, но все. Муж должен приносить деньги и иногда по необходимости чинить мебель и водить машину. Еще меня безумно раздражают ее цветы. Их очень много, и мне их приходится поливать, когда Иры нет дома. Вообще я на эту тему могу говорить и кричать бесконечно. Но она быстро научилась все это игнорировать, ей уже все равно, ору я или нет. – И на детей кричите тоже? – Зачем? Иркина дочь Женя под моим влиянием уже в свои 12 лет с удовольствием читала Пелевина, а сын Андрюшка привык с малолетства, что когда мы с ним остаемся вдвоем, он спокойно сидит на полу и собирает конструктор, в то время как его папа сочиняет. Но я довольно мягок в вопросах воспитания детей, Ира более жестка. Ну, так она ведь сибирячка! Правда, однажды эта «железная девушка» не выдержала и сдалась. А случилось все из-за обычной деревянной кровати… Двухэтажная кровать для детей считается в семье очень памятной покупкой. Дело в том, что ее привезли в разобранном виде, и сборка кровати привела к конфликту. Ну, посудите сами: раз 20 повторялся один и тот же дубль – уже собрано днище, боковушки, вставляется последняя балка, и в этот самый момент вся конструкция разваливается, все надо начинать сначала. В конце концов всегда выдержанная Ирина разрыдалась, осознав, что никогда им не удастся собрать эту «чертову кровать». Дима же при этом сохранял такое удивительное присутствие духа, что супругу это впечатлило на всю оставшуюся жизнь, она еще больше «зауважала» свою драгоценную половину. Но поскольку время было позднее, да и соседи уже давно намекали, что, мол, пора бы перестать громыхать, Дмитрию пришлось успешно завершить процесс сборки. Теперь дочке Жене и сыну Андрюшке есть где смотреть цветные сны. Правда, остальную мебель Ира собирала сама, потому как Дима укатил в командировку. – А вы можете объяснить, в чем проявляется эта самая «железность» вашей супруги? – Покойный Астафьев, царствие ему небесное, довольно хорошо относился к ее ранним рассказам и как-то мне в интервью сказал, что особенность сибирской бабы заключается в том, что она очень долго терпит, всегда помогает мужу во всех делах. Но когда он расслаблен, болен, или похмелен, или страдает совестью, вот тут она загоняет в него свой бурав и начинает уже пилить до последнего. С похмелья я от Ирки постоянно получаю. Она не из тех женщин, которые будут меня в разбитом состоянии утешать. Она добрая девушка, но не любит этих моих состояний. – Дмитрий, при всей вашей с Ириной несхожести вы умудряетесь вместе писать. Как это получается? – Мы написали вместе уже довольно много. Придумываем вместе, потом какой-то кусок пишу я, она продолжает. Так и пишем по очереди, у кого есть время. И никто не может найти шва, где заканчиваюсь я, и начинается Ирка. У меня только чуть больше сквернословия…

Тамара Клейман