Чеченский плен

— Сергей вставай, мы в плену.
— Какой еще плен? Чего ты гонишь? — Контрактник Сергей Бузенков с трудом продрал глаза и ему в лицо уткнулся ствол автомата. Хозяин его, бородатый чеченец в снаряжении рейнджера, недвусмысленно передернул затвор.
Стояла черная чеченская ночь 8-го марта 1996 года. Впереди была почти верная смерть, а позади — далекая мирная жизнь, несладкая и бестолковая.
Отслужив срочную в стройбате, Сергей Бузенков вернулся в родное село, но его руки тракториста были никому не нужны. Промотался полгода, срывая кое-где шабашки, но разбогатеть не удавалось. Некуда было бедному крестьянину податься, так и пришлось идти в военкомат, проситься снова в родную Российскую армию.
В начале февраля 1996-го его направили в 166-ю Тверскую мотострелковую бригаду, а уже 13-го он оказался в Чечне, в числе нескольких десятков таких же, как он, кто решил с помощью войны решить свои мирные проблемы.
— Бригада стояла у Шали, — начал свой рассказ Сергей, — нас занесли в списки, выдали оружие и отправили на 15-й блок пост, который контролировал у села Мискер-Юрт дороги на Ростов, Шали и Хасавюрт. Было нас 38 человек, в том числе два капитана и два лейтенанта, танк Т-80 почти без горючего и три БМП, из них одна не на ходу.
— В чем заключались ваши обязанности, Сергей?
— Должны были досматривать машины. Боеприпасов хватало, а вот с питанием было плохо. Хлеб и консервы привозили раз в десять дней, поэтому мы ходили в село на рынок, где брали продукты.
— А деньги где находили на это?
— «Бабки» снимали с проезжающих чеченцев.
— Как это «снимали»?
— Просто. Машину остановим и берем тысяч по пять-десять. Если не останавливается — стреляем в воздух.
— И как к вам тогда относились чеченцы?
— Нормально. Один раз только была неприятность: ехал автобус с зашторенными окнами, не остановился и один из наших дал очередь. Ранил маленькую девочку, в ноги попал. Чеченцы долго его искали, пришлось парню уезжать домой.
— Предлагали ли чеченцы продать им оружие, патроны?
— Зачем? У них своего навалом. Один чеченец, наркоман, все надоедал, чтобы мы купили у него автомат за триста тысяч.
— Перед тем, как всех взяли в плен, предвещало ли что-нибудь беду?
— Накануне я ездил в бригаду, пулемет ремонтировать, он у меня заедал после третьего рожка, вернулись вечером. На посту я стоял с 10 до 12 ночи. Все было тихо, отстоял и лег спать. Тут нас и взяли. Пришли чеченцы со стороны села, чтобы мы не стали стрелять. Часовых сняли, а когда меня разбудили, в оружейных ящиках уже и автоматов не было. Вышел из вагончика — чеченцев человек двадцать, наши сидят на корточках, все с поднятыми руками. Обыскали всех и в КамАЗ под тентом. Ловко они все провернули. Потом я узнал, что на другой день наши саперы приехали в село и им на рынке рассказали, что весь блокпост взяли в плен. Послали бронегруппу, но на наши позиции из нее только в бинокль посмотрели. К обеду приехали наши на блокпост, но там никого уже не было.
— И куда же вас всех повели, когда взяли?
— В Шали. Наши блокпосты стояли на окраинах, а сам город контролировался чеченцами. С нами был один солдат — срочник, брал он это Шали три раза и каждый раз получали приказ уходить. Привели в комендатуру, в подвал. Перед этим все у нас отобрали — бушлаты, перчатки, кольца, часы. Ротного заставили написать список и указать, кто срочник, кто контрактник. Он всех, кто старше двадцати, записал в контрактники. Да у чеченцев оказалась и штатная книга, где все мы были записаны, так что врать не было смысла. Ночью посадили нас всех на броню танка и БМП, выехали на трассу, объехали свой блокпост, потом горной дорогой, по речке. Оказались в селе Маркиты, бывшем колхозе имени Орджоникидзе. Закрыли за железной дверью в бухгалтерии, офицеров держали отдельно. Лежали друг на друге, так было тесно.
— Как к вам относились чеченцы?
— Утром стали вызывать в их особый отдел. На каждого завели досье, сфотографировали. Потом пришли какие-то корреспонденты, арабы или турки, сняли нас на видео. Построили и стали развлекаться: заставляли обзывать матом Ельцина и Завгаева. Кто не очень старался, заставляли отжиматься, кричать «Аллах акбар!». Наш ротный Афган прошел, внутренние органы все болели, но и его заставляли отжиматься. Потом офицеров и срочников от нас отделили. Это потом я узнал, что их всех расстреляли летом. Хотя расстрелять должны были нас — чеченцы особенно ненавидят контрактников.
— Били вас?
— Когда привезли в Гойское, подлетел молодой чеченец и давай нас мордовать. Как хотел, пока его свои не уняли. У полевого командира Салмана была такая забава: поставит у дерева, наведет ствол и стреляет. Стоишь, ни жив, ни мертв. И ржет, как жеребец. Набили нас в камеру в Гойском человек сто, были еще строители из Пензы и Волгограда, вдруг ворвался молодой чеченец с топором и давай бить, кого ни попадя обухом. Володя Котляров ранен был, когда нас в плен взяли, пулей в живот на вылет — он и его, по ране. Готов был убить нас всех. Одного омоновца забил до смерти. Выводили из камеры по пять человек, и бьют несколько человек одного. Ползком в камеру возвращались. Станешь отбиваться — сразу в расход. Воронову из Ярославля почки отбили, другому — ключицу прикладом сломали.
— Часто перегоняли с места на место?
— Когда срочников и офицеров отделили, нас с блокпоста осталось из 38 человек 23. Добавили еще двоих механиков-водителей и повезли в Старый Ачхой. Машина в гору не пошла — пешком. Наши обстреливали это место, пришлось перебежками. Прошли через Орехово, там все дома разбиты, а такие были дворцы! Посадили в подвал, там оказались еще наши энергетики, из разных городов, человек двадцать. Пришел Салман, дал ножницы: «Всем на голове выстричь кресты». Державину Паше из Костромы сам выстриг. Потом из села привели в какое-то ущелье, здесь был их лагерь. Погода — дождь, грязь, все устали, как собаки.
— Была возможность бежать?
— Я несколько раз предлагал своим: «Давай разыграем что-нибудь и захватим оружие, будь что будет», но из штатских всегда отговаривали, боялись. А духом я никогда не падал, только и думал, как бы смыться. Началась бомбежка — наши самолеты, не видно их было из-за густого тумана. Бросали глубинные бомбы — огромные такие воронки. Шестерых из нас, пленных, убило осколками. Ромку из Воронежа осколком в шею, Щербинину — в живот, а кровь изо рта пеной пошла. Одному солдату из 245-го полка пятку оторвало, он сам себе ногу перетянул. Паника была сильная, но куда тут бежать? Юрика из Рязани, со мной лежал, тоже ранило. Одному осколок попал в позвоночник, видел, как у него глаза закатились. Майору из ФСБ, пленному, осколок попал в затылок и вышел изо лба. Чеченцы после бомбежки закричали: «Раненых — к убитым!». Думаю, значит добьют. Юрик закричал: «Не бросайте, мать у меня с ума сойдет!». Сделали ему носилки, но чеченец сбросил его: их командира ранило. Перед бомбежкой нас собирались покормить, на костре стоял бак с сечкой, его опрокинули при панике и ребята бросились эту кашу с земли подбирать, горстями. А с неба — бомбы. Андрей из Брянска в это время сумел у чеченцев со стола четвертинку хлеба стянуть, разделили потом. Салман его плеткой исхлестал. Чеченцам при бомбежке страшно было, и все время кричат, себя подбадривают: «Аллах акбар!». Убитых своих похоронили в одной яме. Потом согнали нас чеченцы в кучу, считали, считали, никак не могут сосчитать: темно и мы все время с места на место, путаем их. В это время и сбежал Володя из Рязанской области. Но я об этом потом узнал. Он первый раз сбежал, когда нас везли на машине, но чеченцы поймали. Была и у меня мысль сбежать, но еще не пришел в себя после бомбежки. А Володю чеченцы даже не хватились. Утром опять пошли, в горы. Опять бомбежка, но в этот раз никто не пострадал. Привели в какую-то землянку. Потом команда: «Больные и старики — остаться, контрактники выходи». Я забился в угол, но меня кто-то из своих выдал. Побили, но немного, «рекламную паузу» показали.
— Сергей, а как ты все же сбежал?
— Повели нас блиндажи строить и дрова пилить. Я что-то отстал, и то в одной группе, то в другой. Стал приглядываться по сторонам — охрана стоит. Ухватил ложкой жир из бачка, ягод прошлогодних, гнилых, поел. Доверили мне топор жердей нарубить. Предложил одному энергетику вместе бежать — он испугался. Думаю, сдаст еще, и решил один. Боком-боком и в кусты. Как рванул, до верхушки горы бегом, с нее — бегом, пока силы не кончились. Куда иду — и сам не знаю. Слышу — где-то бомбят. Бой идет, значит, думаю, с какой-нибудь стороны должны же быть наши. Вижу — следы от танка, вдалеке — БМП стоят, кто-то ходит, стреляют. Идти боюсь — вдруг на мину-растяжку попадешь. Вижу — в мою сторону БМП едет. Спрятался, но потом все же решил идти на эти БМП. Солдат на меня автомат наводит: «Кто такой?». Я руки поднял: «Из плена», — «До х… вас тут из плена выходит» — «А что, еще кто-то был?». Дал покурить, по рации в штаб доложил обо мне. Потом оказалось, что как раз здесь вышел к своим и Володя из Рязанской области, который сбежал раньше меня. Вышел я к уральцам, в 324-й полк.
— И как встретили свои?
— Обыскали, и в ФСБ, начали расспрашивать. Врач осмотрел, поесть дали. Потом на «вертушке» в Ханкалу с генералом Кондратьевым. Там меня привезли в штаб, к генералу Тихомирову, был еще генерал Квашнин. Все им рассказал, как наших из плена выручить — бронегруппу послать или десант на вертолетах. Но у них были какие-то свои планы.
— И что, наше командование не пыталось выручить пленных?
— Когда нас взяли, блокпост, командование вызвало старейшин и пообещало разнести село, если нас не вернут. Но они вернули только сорок автоматов. Одного только обменяли нашего, за тысячу баксов. Вернулся в бригаду — начались наезды, что пропили мы блокпост. Потом все же нормально относиться стали относиться.
— Сергей, вот ты вернулся из плена. Злой на чеченцев?
— С одной стороны — да, а с другой — нет. Я понимаю тех из них, у кого наши дома разбили, семьи погибли. А вообще — они нас ненавидят всех. Я бы их тоже куда-нибудь на Северный полюс сослал.
— Можно ли было победить чеченцев силой, как ты думаешь?
— Да если бы дали нам волю! А то: это нельзя, туда не стреляй, одни ограничения. Можно было победить и в военных операциях, мы сильнее. А еще лучше, как Жириновский предлагал: разбомбить все и дело с концом. Патриотов у нас мало, а то собрать бы одних добровольцев. Я ведь пошел по контракту сначала только из-за денег, никаких патриотических мыслей у меня не было.
— Как жить думаешь, Сергей?
— Год как вернулся, а работы так и не нашел. Придется опять в армию идти. Ну, куда мне деваться теперь?
…Из 10 солдат 166-й бригады, адреса которых дали в Твери комитету солдатских матерей, ответил, кроме С. Бузенкова, только один. Володя из Рязанской области, который тоже бежал из плена. В письме он категорически отказался рассказать что-либо, ссылаясь на запрет ФСБ. Мама еще одного парня, которого обменяли за тысячу долларов, написала, что сын ее, вернувшись, попал в беду. Точнее, в милицию, потому что привез из Чечни сувениры — несколько патронов. Остальные ребята не ответили. Значит, они все еще в плену …если живы.

КНИГА СУДЕБ

ДМИТРИЙ БАЛЬБУРОВ

ЗАПИСКИ

ЧЕЧЕНСКОГО

ПЛЕННИКА

Эти заметки в основном были написаны в плену и хранились у меня в универсальной базе данных — собственной голове. Композиционно записки оформились месяца через два после того, как меня похитили, тогда же я придумал главы и подзаголовки к ним, а общий заголовок родился накануне Нового года, когда из случайно попавшего мне в руки номера газеты “Грозненский рабочий” я узнал, что уже несколько месяцев в Чечне идут наземные боевые действия. Написание заметок здорово помогло мне. По крайней мере отвлекало от всевозможных страшных предчувствий, самобичеваний и как-то смягчало горький осадок на душе — попался, как кур в ощип… Когда переключаешь свои мозги на более привычную работу, то наступает почти физическое облегчение. Да и время идет быстрее. Этими заметками я хотел бы закрыть самую мрачную страницу своей жизни и постараться не возвращаться к ней больше ни в мыслях, ни на словах, ни в поступках. Никогда.

Сейчас, когда волна панического ужаса, боли и постоянного напряжения спала, я часто думаю: а могло бы быть иначе? Ведь все обстоятельства, приведшие к тому роковому моменту 4 октября 1999 года, примерно в 15–16 часов пополудни, когда четверо бандитов насильно увезли меня на своей машине, теперь выглядят хаотичным набором случайностей и нелепиц. Вот если бы накануне я вдруг не решил навестить назранских знакомых… Если бы портье тамошней гостиницы “Асса” не были такими милыми и приветливыми девушками, которых не хотелось обижать недоверием (дня за два до захвата я подошел к ним и шутливо-строго спросил: “А паспорт мой не пропадет у вас?” Девушки заволновались и предложили вернуть его мне, на что я ответил: “Нет-нет, у вас он будет целее — я вечно все теряю”)… Если бы не моя проклятая забывчивость… Если бы у иуды по имени Руслан был какой-нибудь старенький “жигуленок”, а не спортивный двухместный “порше”, на котором доехать до Моздока можно и быстро, и комфортно…

Из этих “если” складывается любая командировка — неважно, в “горячую точку” или в благополучную страну. Но сколько бы ни было у меня командировок за годы работы в “Московских новостях”, обстоятельства всегда складывались как нельзя лучше. Наверное, лимит удачи и везения был исчерпан и в ту последнюю поездку в Ингушетию накануне новой большой войны обязательно случилось бы что-нибудь плохое. Счастье, что это было “всего-навсего” захватом в заложники. Счастье, что всегда, даже в самые черные дни, оставалась крохотная надежда.

ИУДА

Вспоминая сейчас людей, знавших меня с 96-го года, называвших “племянником” и “братом” и хладнокровно наведших на меня бандитов, я, кроме глухой злобы, желания мести и ненависти, чувствую еще и спокойное, тихое разочарование. Не столько в их порядочности, сколько в их уме. Каким глупым и жадным человеком надо быть, чтобы вот так, ничуть не маскируясь и не заметая следы, привезти меня в лапы к бандитам! Еще в зиндане (по-арабски это место, где содержат военнопленных и заложников) я находил только два объяснения такого вероломства — или они сами считали меня законченным дураком, не умеющим делать простейшие выводы, или им сказали, что я живым не останусь. От второго объяснения становилось плохо.

Не буду называть “наводчиков” — мамашу и сыночка, хотя их фамилия уже прозвучала в “Московских новостях”. Эта парочка сидит сейчас в следственном изоляторе, и история с моим пленением — лишь мелкий эпизод бурной деятельности веселой семейки. Мамаша и раньше, в 96-м году, выглядела несколько подозрительно — слишком деловой, “прикрученной”, что ли, она тогда была, с обширными связями в международных гуманитарных организациях и среди чеченских боевиков. Рассказывала о том, что у нее бескорыстная и благородная натура, что по зову души занимается освобождением российских военнопленных, что в этом нелегком деле неоднократно смотрела смерти в глаза. Справедливости ради надо заметить, что она действительно не слишком боялась, когда мы вдвоем пришли 7 марта 96-го в охваченный боями Грозный. Тогда я не понял, зачем ей это было нужно. Могу только предположить. Едва мы вошли в сектор контроля чеченских боевиков, она отозвала их командира и что-то долго говорила, указывая на меня. Потом сказала мне: “Тут тебя агентом ФСБ считали, хотели расстрелять или в горы увезти, а я тебя защищала”. Конечно, я рассыпался в благодарностях, но если подумать логично — кто мог назвать меня сотрудником спецслужбы? Может, ей просто не поверили или некогда было заниматься мной?

Ее сыночек по имени Руслан после 96-го года с удовольствием помогал мне перемещаться по всей Ингушетии — сначала на своей “девятке”, потом на спортивном “порше”. Говорить с ним особо было не о чем, разве что о женщинах, но для работы очень удобно. Какой ни есть, а все же знакомый. “Брат”… Накануне 4 октября, когда он вызвался с ветерком подбросить до блок-поста у Моздока, меня поразила одна вещь. Руслан рассказал о том, что у него есть красивая подруга, к которой он ходит чуть не каждую ночь, а потом сообщил, что женат и имеет двоих детей. Я спросил: “А жена знает? Что говорит?” Он ответил спокойно: “Что ей сказать? Плачет”. В этом спокойствии была такая жестокость , что мне стало не по себе.

3 октября, в понедельник, я прозвонился в редакцию, узнал, что мой текст получен и идет в номер. Днем договорился со знакомым московским журналистом, успевшим арендовать машину и охрану, что мы вместе поедем на следующий день в Моздок, но к вечеру у него изменились планы в связи с предстоящей пресс-конференцией президента Аушева. “Хочешь, подожди в Назрани денек, а поедем послезавтра?” — предложил мой знакомец. Терять целый день я не хотел — времени до конца командировки оставалось не так много, — а тут Руслан со своим “порше”…

Утром 4 октября я проспал. Едва ополоснувшись, схватил свои пожитки и спустился в холл гостиницы. Руслан уже был там. Мне было неловко, что ему пришлось ждать, я засуетился, выписываясь из гостиницы и оплачивая все телефонные переговоры. Ни тогда, когда мы кружили по Назрани и Руслан забегал по своим делам по различным адресам, ни на трассе Назрань — Малгобек я не вспомнил о забытом у администраторов гостиницы паспорте. Да и подозрений никаких не возникало. Все равно я бы оказался в Моздоке к обеду (на такой-то “ласточке”!) и, может, даже успел бы аккредитоваться в пресс-центре группировки федеральных войск, готовящихся к броску в Чечню. При удаче вообще мог бы к вечеру оказаться в расположении какой-нибудь передовой части. При удаче…

Мы проехали уже Малгобек, когда я хватился паспорта:

— Тьфу, черт, паспорт в гостинице оставил. Что же делать?

— Возвращаться надо.

— Как считаешь, Руслан, на блок-посту меня могут пропустить по “ксивам”?

— Нет, даже не думай. Там такие звери стоят, лучше не связываться. Ты же сам знаешь.

Скорее всего решение “продать” меня возникло у Руслана только по возвращении в Назрань, когда он опять начал заезжать по разным адресам. Даже представляю себе такой диалог: “— У меня в машине журналист сидит… — Да? Кто такой? — Вроде из “Московских новостей”. — Один? — Да… — Подожди, подожди… Та-а-ак… Езжай к Магомеду домой, скажи ему все, пусть своих ребят быстро-быстро собирает. Понял? А потом поедешь в больницу, найдешь там Саида . Он с тобой рассчитается. С ним же решите, где место назначить…” Руслан хорошо отработал свои деньги — я ни о чем таком даже и не думал. День был по-летнему теплый и солнечный, один материал я передал, и его поставили в номер, впереди были еще пять дней командировки, а значит — шанс отличиться и сделать что-нибудь этакое для газеты. В общем, настроение было превосходным…

Будь ты проклят, иуда.

ЗАХВАТ

Первые дни в плену момент захвата я вспоминал с ужасом и болью. Тупые, ублюдочные скоты, жадные твари, возомнившие себя суперменами! Ведь уже бомбили со страшной силой, федеральные войска были приведены в полную боеготовность, и ситуация ну никак не предполагала похищения людей — это не 97-й год, когда бандюки просто осатанели от безнаказанности, воруя одного за другим журналистов! Ведь федеральные войска какие ни есть, но все-таки не сброд, именуемый Масхадовым “президентской гвардией” и “подразделениями министерства шариатской государственной безопасности” (сама аббревиатура — МШГБ — звучит по-дурацки)! Как бы ни разложилась российская армия, но даже представить невозможно, чтобы ее офицеры сами участвовали в похищениях посторонних людей, как это делали чеченские бандиты в погонах суверенной Ичкерии!

Теперь, вспоминая тот жуткий момент, когда иуда оставил меня одного в своей машине на задах республиканской больницы, а сам пошел якобы к своей красавице-подруге, и рядом остановилась неприметная белая “шестерка” с ингушскими номерами, я понимаю, что такая бесшумная и стремительная операция стала возможной только из-за того, что я на долю секунды растерялся. Если бы успел заорать благим матом или хотя бы затеять драку, то все сложилось бы по-другому. Ведь совсем недалеко, за углом больницы, было оживленное место — автобусная остановка, несколько торговых павильонов. Именно это окончательно расслабило меня, и когда в дверцу “порше” с опущенным предусмотрительным иудой стеклом заглянул светловолосый человек в военной форме без погон: “Ваши документы! Проверка паспортного режима”, — я опять не подумал ничего плохого. Просто вышел из машины и пошел к белой “шестерке”, куда направлялся и белобрысый: “А ваши документы? Вы-то кто такой, вы-то???” Откуда-то появились еще трое, двое из них доставали пистолеты: “А вот мы кто”. Тогда я краем сознания отметил их глаза — вроде бы обыкновенные человеческие глаза, но в них огромными буквами было написано — “бандит”. Мелькнула еще одна мысль, запоздалая и страшная: “Так вот как это происходит!” Наверное, в то мгновение я выглядел идиотски — с отвалившейся челюстью, расширенными, насколько это возможно, глазами, сползшими на нос очками. Из-за этого замешательства в крохотный отрезок времени я позволил бандитам быстро заломить мне руки, начать их вязать, а на голову накинуть черный целлофановый пакет, такой, с какими женщины ходят по магазинам. Когда пришел в себя, было уже поздно сопротивляться или звать на помощь.

Заталкивая меня на заднее сиденье своей “шестерки”, бандиты хрипели на ухо: “Заткнись, сука! Убью!!!”, для убедительности в бок больно тыкали стволами пистолетов. В целлофановом пакете очень быстро кончился воздух, и я стал задыхаться. Тем более, что беспрерывно пытался кричать. С этого момента время для меня скомкалось, как лист бумаги. Помню, что машина мгновенно рванулась по улицам Назрани, чьи-то уверенные руки сорвали c меня напоясную сумочку, где были все документы и деньги, и наручные часы (“командирские”, подарок матери, в них я плавал с аквалангом на Крите в 98-м году), кто-то изо всей силы прижимал мою голову к своим коленям, а где-то во внешнем мире, за пределами целлофанового пакета, бандиты переговаривались отрывистыми фразами на чеченском или ингушском языке. Помню, от шока я кричал всякую чепуху типа: “Басаев вас убьет за меня! Отпустите или пожалеете! Ну, пожалуйста, не стреляйте! Тогда убейте меня, никуда не везите!” Бандит, тыкавший мне в бок пистолетом, заорал: “Еще слово — клянусь, пристрелю, как собаку, прямо здесь!” — и ударил рукоятью пистолета куда-то выше уха. Несильно, но очень болезненно.

Очень скоро я ослабел от нехватки воздуха. Задыхался и теперь уже не требовал, а умолял дать подышать немножко. Машина по-прежнему мчалась на полной скорости и, насколько я могу судить сейчас, все время по асфальтовому покрытию. Кое-как прохрипел: “Вы же чеченцы! Лучше зарежьте, не душите!” Один бандит ответил: “Мы не чеченцы. Мы арабы”, — и все четверо загоготали отвратительными, гнусными, нарочито мерзкими голосами. Но краешек пакета приподняли, и воздух салона машины, воняющий телами пятерых (вместе со мной) потных мужиков, показался освежающим, как морской бриз.

Потом пересадили в другую машину: “Быстро вылазь, сука, убью! Сюда! Сюда!” — а потом и в третью. Бандиты везде менялись. Во второй машине они были “добрыми” — подняли пакет так, что я мог дышать не только ртом, но и носом, дали покурить. В третьей машине опять оказались “плохие”, молчаливые и озлобленные. Помню мягкость земли, когда меня положили под фруктовым деревом (“Ага, это недалеко от Ассиновской! Когда-то здесь был плодово-ягодный совхоз. Салам алейкум, Чечня…”. Я лежал ничком, руки и плечи от веревок уже одеревенели, а двое автоматчиков запрещали даже октября 1999-гое пошевелиться, что-бы хоть как-то уменьшить невыносимую боль в плечах. Через пять минут или через час за деревьями послышался звук подъезжающего автомобиля, бандиты пинками подняли меня (со скрученными руками встать невероятно тяжело) и опять погнали, как барана, сопровождая бессмысленными злыми окриками. Уже стемнело, когда меня привезли в зиндан. Моим новым местом жительства (ненадолго, всего на две недели, как я узнал позже) стал недостроенный гараж среди руин и груд битого кирпича.

Тогда мне не верилось, что всего несколько часов назад я был свободен, мог планировать дальнейшие шаги и “качать права”, если кто-нибудь захочет помешать. Теперь мне не верится, что это я оказался заложником — а значит, не совсем человеком и даже совсем не человеком — и что любой из бандитов по собственному разумению и настроению совершенно безнаказанно сделал бы со мной все что угодно.

Полностью читайте в журнале.

Дмитрию Бальбурову 31 год. Родился в Бурятии,
школу закончил на Сахалине, куда переехал вместе с родителями.
Учился в Дальневосточном университете, после службы в армии
на Курильских островах поступил на журфак МГУ. В 1993 году,
занимаясь стрингерством, ездил на войну в Таджикистан, в Карабах.
С 1994 года — в “Московских новостях”. Как корреспондент
находился в Чечне фактически всю первую войну 1994–96 годов.
4 октября 1999-го, во время командировки в Ингушетию,
был похищен и провел в чеченском плену более трех месяцев.

У контрразведчиков он проходил под кличкой Иуда. Ардышев перешел на сторону чеченских бандитов, чтобы воевать с федералами. Его удалось поймать и осудить — первого и пока единственного из оборотней. 5. Среди боевиков однополчане узнали его по ушам Полк, откуда бежал Ардышев-Дудаев, получал хлеб в Грозном. Два «Урала» и два БМП сопровождения исправно раз в неделю пылили по проселкам Чечни. Но 24 октября 1995 года полк остался без хлеба. Когда колонна проезжала Ца-Ведено, «Уралы» оторвались вперед и скрылись за поворотом, а перед БМП вырос старенький «жигуленок». Гусеницы буквально искрошили ржавый металл. Звенящая тишина вдруг наполнилась пронзительными визгами сельчан. От двоих мужчин из «Жигулей» ничего не осталось. Женщина и ребенок все в крови выползли на дорогу. Чеченцы обступили БМП и требовали экипажи сдаться. Ребята связались по рации с командованием. Им посоветовали выйти из машин и договориться с сельчанами по-доброму — в это время действовал мораторий на боевые действия и новая стрельба была не нужна. Надо же было так случиться, что в километре от места катастрофы залег на привал отряд Басаева. Пока офицеры кричали в рацию обстановку, мальчишки сбегали за боевиками. 12 российских военных оказались в плену. Только молодой механик-водитель — виновник катастрофы отказался выходить. Он задраил люки и угрожающе вращал пушкой. Среди подоспевших боевиков экипаж узнал Сашку Ардышева. В руках у него был ручной противотанковый гранатомет, а на плече болталась снайперская винтовка Драгунова. В черном джинсовом костюме, в высоких борцовках, он ничем не отличался от боевиков. Только уши выдавали бывшего сослуживца. Ардышев подошел к командиру полка полковнику Курочкину: — Ну что, гнида, довоевался? Помнишь, как ты меня на губу упек? Я тебя лично в расход пущу. Прям из этой штуки. — И Ардышев направил на офицера гранатомет. Пленных обезоружили и увели. Ардышев стал командовать штурмом БМП — солдатик наотрез отказывался сдаваться. — Нет ребята, шуму не надо. Да и техника пригодится. Посмотрите на верхние люки десанта. Наверняка он не успел их задраить… И правда. Солдатика вытащили из брони. Он был весь белый и уже не оказывал сопротивления. Наших через неделю обменяли на два бензовоза. Естественно, полных. А механика-водителя потом нашли в овраге на окраине села с простреленной головой. Командованию сообщили, что родственники погибших в катастрофе лично порешили мальчишку. Однако экспертиза показала, что пуля была выпущена из снайперской винтовки. А такая винтовка была только у Ардышева… 6. Вот и встретились… На обед в новочеркасской тюрьме были макароны. А Ардышев все говорил и говорил. Тогда администрация обещала сохранить Сашину пайку и выдать ее в ужин. Тут Сашка-Сераджи извинился и стал молиться на арабском. Было странно слышать гортанные звуки из уст саратовского паренька. Оказалось, в камере, где сидят еще пятеро, совершать намаз как-то не принято. — Где-то я вас видел, — заулыбался Ардышев из клетки после того, как отвел душу. — Покарай меня Аллах! У меня хорошая память на людей и на их поступки. И вашу газету со статьей про меня я обязательно прочитаю. Как только откинусь, обязательно вас найду, тогда и потолкуем, — и мерзко рассмеялся. …Только по дороге из тюрьмы я вспомнил, где мы встречались. Зимой 1997 года по редакционному заданию я приехал на блокпост под Кизляром. Время было мирное. С другой стороны поста серела Чечня. Автобусы, переполненные продуктовыми «челноками», свободно пересекали границу между Россией и Россией. Как только они проезжали кизлярский пост, их обступали таможенники с большой дороги. На сером бетоне красовалась надпись: «Добро пожаловать в ад!». — Ребята, мне бы на чеченской стороне поснимать… — Иди, если аппаратуру не жалко, — засмеялся собровец из Тюмени. — А если без шуток, нам туда без видимых причин нельзя. Поэтому если что, падай на землю — мы откроем огонь. А вообще сегодня было спокойно. Так что иди… После такого напутствия стало не по себе… А поговорить с чеченскими таможенниками все же удалось. Они наперебой хвалили свою жизнь, хвастались, что скоро придут в Дагестан, и даже забыли про проезжающие мимо автобусы и грузовики. Среди них был один лопоухий паренек. Если честно, запомнились только уши. Когда я предложил сфотографироваться, таможенники побежали в свой вагончик за автоматами — как же сниматься без оружия? Только лопоухий заявил, что фотокамер не любит и уныло побрел за бетонную стену. Это был Ардышев… 7. Объедки со стола Старший следователь по особо важным делам подполковник юстиции Владимир Васин теперь совсем не пьет. Пока он занимался делом Ардышева, заработал не только повышение по службе, но и две язвы желудка. — Волки сбиваются в стаю. Вот и Ардышев нашел себе компанию. Вспоминать не хочется, как трудно с ним было работать. — Владимир задумчиво потягивает чай из треснувшей кружки. …Куда только не бросала война русского боевика Сераджи Дудаева. Бывшие пленные рассказывали, что видели его и в Шалях, и в Аргуне, и в Ведено… Российские пули щадили бывшего российского солдата. Говорят, что именно в этот период Сераджи проявил себя как снайпер. Но он не забывал и о своем «хобби» — издевательствах над русскими солдатами. Павлу Баталову доставалось поболее других от Ардышева-Дудаева. Однажды, желая повеселить боевиков, Сераджи приказал Пашке лечь на пузо. Словно доктор, задрал на нем куртку: — Не шевелись, кому сказал! Сераджи вытряхнул порох из двух винтовочных патронов и высыпал Баталову на голую спину. — Внимание! Смертельный номер! Хореографическая композиция «Как горят русские танкисты». — И чиркнул спичкой. Пашка катался по земле, извиваясь от боли под дружный смех чеченцев. Раны не заживали два месяца. Медицинская экспертиза потом определит у Баталова ожоги 3-й степени. А во время августовского штурма Грозного Сераджи поручили провести ответственную спецоперацию. Проще — заняться мародерством. Он обирал до обоев брошенные квартиры. Чеченское командование ценило новоиспеченного боевика. Сам Шамиль Басаев перед строем ставил его в пример своим головорезам. Однажды Сераджи был даже допущен к столу легендарного полевого командира. Сохранилась видеозапись этого торжественного события. Правда, Сераджи там был за прислугу: приносил чай бригадному генералу. Кончилась первая чеченская. «Чехи» стали возвращаться домой. А Дудаеву-Ардышеву возврата на Родину не было. Поселился он в Грозном у того самого Хомзата, которого назвал отцом. — Ладно, пристроим тебя в погранично-таможенный департамент. — Полевой командир Мовлади Хусаин задумался. — Хотя там одни блатные. Замолвлю за тебя словечко… Вскоре Сераджи стал ходить на службу в 15-й военный городок — именно там располагался штаб чеченской таможни. Выдали натовский камуфляж. Винтовку поменял на пистолет Макарова в новенькой открытой кобуре. В удостоверении с зеленым флагом и лежащим волком значилось: водитель-стрелок. Служба была непыльная. Следить за «КамАЗом», да выезжать на границу для конфискации контрабанды. Под контрабандой подразумевались бензовозы с «паленым» горючим, которые караванами по поддельным документам шли в Дагестан. После каждого рейда во дворик заезжали по две-три цистерны. Бензин и соляру сливали. Машины возвращали владельцам. Раз в месяц Сераджи получал символическую зарплату в российских рублях. Но жил небедно — награбленного за войну хватало. Старые боевые товарищи не забыли Сераджи. Купили ему за бесценок маленький двухкомнатный домик на северной окраине Грозного — большего он не заслужил. Ардышев вызвал к себе мать. Уговаривал остаться. Но женщина прожила неделю и стала собираться. — Ладно, вернемся еще к этому разговору. — Сын был раздосадован, но перечить маме не стал. 8. По эту сторону решетки Димка Суханов ушел на дембель в 1995 году. Служил во Владикавказе. Все ждал, что отправят на войну, но пронесло. Война нашла его сама — на гражданке. После срочной устроился служить охранником в тюрьму. Получил звание прапорщика. В августе 1997-го взял отпуск, сел в поезд и махнул на три дня в Грозный. Хотелось подзаработать: говорили, в Чечне после войны осетрина дешевая. Две рыбины могли обеспечить недельный отдых на море с семьей. Димка парень был рисковый. Вместо трех дней он гостил в Чечне 53 недели… Взяли его на грозненском вокзале. Сначала говорил, что ехал на свадьбу к приятелю. Но в кармане нашли фотографию, где он с ребятами во Владикавказе на броне. На танке ведь не написано, где он служит. Потом следователь сменился, и Димка стал врать, что он проспал станцию, а проводник его не разбудил. — Зачем врешь? Ты ведь на связь ехал. Мы все знаем про тебя. Суханов, ты агент Кошмана (премьер-министр Чеченской республики в завгаевском правительстве. — Ю. С.), — следователь был непреклонен. Свою точку зрения он подкреплял ежедневными побоями. К зиме Димку посадили в одиночку в подвал службы безопасности Ичкерии. Выпустили только через четыре с половиной месяца. — Когда спускался в подвал, на улице было темно, лежал снег, — вспоминает Суханов. — А выпускали меня утром. Представляете, кругом зелень, птички поют, воздух прямо мед. У меня голова закружилась, и я упал. Диму отправили в 15-й городок. Рабом. — Жили мы за решеткой. Сераджи часто наведывался к нам. Тянуло его к русским. Мы у него были механиками. Постоянно «КамАЗ» чинили — солярка-то «паленая». К побоям мы уже привыкли. Отводил нас по одному и мудохал. Старался ударить побольнее. По суставам бил. Зверь! Даже чеченцы его останавливали. Говорили: зачем? Они и так в нашей власти. Пусть спокойно работают. Хотели связать одеяла и убежать через окно. На нас кто-то стуканул. Меня объявили зачинщиком, — тут Дима замолкает. После попытки побега Диму отвели в подвал. «На процедуры», как сказали охранники. Думал, будут бить. А они подцепили за наручники к потолку. Потом стянули штаны и побрызгали на промежность из какой-то стеклянной бутылочки. В бутылочке оказался раствор кислоты. Через минуту там стало жечь. К утру появились язвы. Не то что бегать — ходить Димка первую неделю не мог. — Как он там, в тюрьме? — Димка спрашивал про Ардышева-Дудаева не из праздного любопытства — сам охранник в колонии. — У меня есть запись на видеокамеру. Хочешь — смотри. Как только экран телевизора засветился и из-за прутьев решетки появились уши Ардышева, Димка замер. По скулам заходили желваки. Кулаки сжались. Он напоминал охотничью собаку в стойке. — Знаешь, какая у меня мечта? — процедил Дима, когда запись нашего интервью закончилась. — Перевестись в тюрьму, где сидит этот подонок. И посмотреть на него с этой стороны решетки. Как он на меня смотрел тогда… 9. Братский коктейль Так бы и служил Сераджи в таможне, если бы один из многочисленных родственников его начальника не загремел на шесть лет в российскую тюрьму. Надо выручать. Пленных для обмена в таможне уже не было. Решили поменять на Сераджи. …В тот же вечер Сераджи пригласили в гости. Был накрыт хороший стол. — Пей, брат, завтра у меня большой праздник, — с любовью сказал начальник. — Спасибо, водку не могу. А вот пивка… — Сейчас холодного принесу. Сераджи так и не почувствовал привкуса клофелина в пиве. Федералы спросили чеченцев, когда они сгружали храпящего Ардышева: — Не жалко? — Один раз вас продал, другой раз нас продаст… Проснулся Ардышев через сутки в Моздоке. Когда увидел людей в российской форме, все понял: — Продали, суки… Посадили Ардышева под арест, до выяснения обстоятельств. О том, что он был полицаем у чеченцев в Моздоке, еще не знали. Посмотрели его дело — попадает парень под амнистию. Его бы через пару дней выпустили, а он напал на часового. Бил его гаечным ключом по голове. Хорошо, успела подмога. Военный трибунал дал ему 9 месяцев. А тут и заветная папочка из контрразведки подоспела. Вместо 9 месяцев — 9 лет. — Я понимаю, что мне могли дать гораздо больше, — уныло повторяет Ардышев. — Так что претензий не имею. — Вы, наверное, знаете, что делали с полицаями после Великой Отечественной? — спрашивает меня следователь военной контрразведки Васин. — Но это Чечня. Свидетели, если живы, прячутся в горах… В изоляторе ФСБ Ардышев неожиданно пожелал креститься. Следователь сходил в ростовский кафедральный собор, купил Ардышеву крестик, пригласил священника в изолятор. Таинство происходило в комнате для допросов. Только две недели Ардышев проносил крестик. Потом из-за железных дверей вновь стало раздаваться гортанное пение. Видимо, понял: то, что отрезано, уже не вернешь…

КСТАТИ Полковник, вывозивший раненых боевиков в тыл, до сих пор получает офицерскую зарплату Заместителя командира19-й мотострелковой дивизии 58-й армии полковника Александра Савченко (историю его предательства «Комсомолка» рассказала 18 апреля 2000 года) военные контрразведчики взяли в разработку, когда половина Чечни еще была под контролем боевиков и отделена от наступающих войск реальной линией фронта. Вся оперативная информация говорила о том, что российский полковник за деньги вывозил в безопасные места раненых боевиков. 7 апреля 2000 года в селении Шатой Савченко взяли с поличным. При попытке сопротивления боевиков, укрывшихся в кузове грузовика, расстреляли фактически в упор, что впоследствии сослужило прокуратуре злую службу — у следователей фактически не осталось свидетелей. Полковника немедленно взяли под стражу, в комнате общежития и офицерском кунге, где Савченко жил в Чечне, провели обыск. 90 тысяч рублей и две тысячи долларов, найденные в личных вещах, говорили сами за себя. 201-я военная прокуратура Северо-Кавказского военного округа, находящаяся в Ханкале, возбудила уголовное дело сразу по трем статьям УК: 33-й («соучастие в преступлении»), 208-й «(участие в незаконных вооруженных формированиях») и 285-й («злоупотребление должностными полномочиями»). Однако уже в июне решением военного суда СКВО Савченко вышел на свободу под подписку о невыезде и полностью изменил свои показания. Сейчас Александр Савченко живет в собственном доме в поселке Мостовой Краснодарского края. Говорят, недавно купил машину. Более того, офицер до сих пор не уволен из армии, получает зарплату от Минобороны и пользуется всеми льготами, установленными для военнослужащих.

В 1991-1992 гг в Чечне были вырезаны ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ русских

Потом настали «весёлые времена». Русских начали резать на улицах средь бела дня. На моих глазах в очереди за хлебом одного русского парня окружили вайнахи, один из которых плюнул на пол и предложил русскому слизать плевок с пола. Когда тот отказался, ему ножом вспороли живот. В параллельный класс прямо во время урока ворвались чеченцы, выбрали трёх самых симпатичных русских старшеклассниц и уволокли с собой. Потом мы узнали, что девчонки были вручены в качестве подарка на день рожденья местному чеченскому авторитету.
А затем стало совсем весело. В станицу пришли боевики и стали зачищать её от русских. По ночам иногда были слышны крики людей, которых насилуют и режут в собственном доме. И им никто не приходил на помощь. Каждый был сам за себя, все тряслись от страха, а некоторые умудрялись подводить под это дело идеологическую базу, мол, «мой дом – моя крепость» (да, уважаемый Родо, эту фразу я услышал именно тогда. Человека, который её произнёс, уже нет в живых – его кишки вайнахи намотали на забор его же собственного дома). Вот так нас, трусливых и глупых, вырезали поодиночке. Десятки тысяч русских были убиты, несколько тысяч попали в рабство и чеченские гаремы, сотни тысяч сбежали из Чечни в одних трусах.
Так вайнахи решили «русский вопрос» в отдельно взятой республике.
Ролик снят боевиками в 1999 г во время вторжения группировки Басаева в Дагестан. На пути группировки находился наш блок-пост, личный состав которого, увидев боевиков, обосрался от страха и сдался в плен. У наших военнослужащих была возможность умереть по-мужски, в бою. Они этого не захотели, и в результате были зарезаны как бараны. И если Вы посмотрели ролик внимательно, то должны были заметить, что руки связаны только у одного, которого зарезали последним. Остальным судьба предоставила ещё один шанс умереть по-людски. Любой из них мог встать и сделать последнее в своей жизни резкое движение – если не вцепиться во врага зубами, то хотя бы принять нож или автоматную очередь на грудь, стОя. Но они, видя, слыша, и чувствуя, что рядом режут их товарища, и зная, что их зарежут тоже, всё равно предпочли баранью смерть.
Это «один в один» ситуация с русскими в Чечне. Там мы вели себя точно так же. И нас точно так же вЫрезали.
Я, кстати, каждому молодому пополнению в своём взводе, а потом в роте, обязательно показывал трофейные чеченские ролики, причём ещё менее гламурные, чем представленный. Мои бойцы посмотрели и на пытки, и на вспарывание живота, и на отпиливание головы ножовкой. Внимательно посмотрели. После этого ни одному из них и в голову не могло прийти сдаться в плен.
Там же, на войне, судьба свела меня с ещё одним евреем — Львом Яковлевичем Рохлиным. Первоначально наше участие в новогоднем штурме не предполагалось. Но когда была потеряна связь со 131-й мсбр и 81-м мсп, нас бросили на помощь. Мы прорвались в расположение 8 АК, которым командовал генерал Рохлин, и прибыли к нему в штаб. Тогда я впервые увидел его лично. И он мне с первого взгляда как-то не показался: сгорбленный, простуженный, в треснутых очках… Не генерал, а какой-то усталый агроном. Он поставил нам задачу — собрать разрозненные остатки майкопской бригады и 81-го полка и вывести их к пвд рохлинского разведбата. Этим мы и занимались — собирали по подвалам обоссавшееся от страха мясо и выводили в расположение рохлинских разведчиков. Всего набралось около двух рот. Поначалу Рохлин не хотел их использовать, но когда все остальные группировки отступили — 8 АК остался один в оперативном окружении в центре города. Против всех боевиков! И тогда Рохлин выстроил это «воинство» напротив строя своих бойцов и обратился к ним с речью. Эту речь я не забуду никогда. Самыми ласковыми выражениями генерала были: «сраные мартышки» и «п@дарасы». В конце он сказал: «Боевики превосходят нас в численности в пятнадцать раз. И помощи нам ждать неоткуда. И если нам суждено здесь лечь — пусть каждого из нас найдут под кучей вражеских трупов. Давайте покажем, как умеют умирать русские бойцы и русские генералы! Не подведите, сынки…»
Льва Яковлевича давно нет в живых — с ним разобрались без Вас. Одним евреем меньше, не правда ли?
А дальше был страшный, жуткий бой, в котором из моего взвода в 19 человек в живых осталось шестеро. И когда чеченцы прорвались в расположение и дело дошло до гранат, и мы поняли, что нам всем приходит п@здец – я увидел настоящих русских людей. Страха уже не было. Была какая-то весёлая злость, отрешённость от всего. В голове была одна мысль: «батя» просил не подвести». Раненые сами бинтовались, сами обкалывались промедолом и продолжали бой.
Затем мы с вайнахами сошлись в рукопашной. И они побежали. Это был переломный момент боя за Грозный. Это было противостояние двух характеров – кавказского и русского, и наш оказался твёрже. Именно в тот момент я понял, что мы это можем. Этот твёрдый стержень в нас есть, его нужно только очистить от налипшего говна. В рукопашной мы взяли пленных. Глядя на нас, они даже не скулили – они выли от ужаса. А потом нам зачитали радиоперехват – по радиосетям боевиков прошёл приказ Дудаева: «разведчиков из 8АК и спецназ ВДВ в плен не брать и не пытать, а сразу добивать и хоронить как воинов». Мы очень гордились этим приказом.
Потом приходит понимание, что ни чеченцы, ни армяне, ни евреи, в сущности, не виноваты. Они делают с нами лишь то, что мы сами позволяем с собой делать.
Думайте что делаете и изучайте историю. И отговорка,что надо выполнять приказ — это самоуспокоение, всегда есть выход отказаться от выполнения приказа,уйти так сказать в отставку.И если бы все ответственно подошли к решению судьбы Родины и подали бы в отставку,то никакой чеченской бойни бы не было.
Я благодарен чеченцам как учителям за преподанный урок. Они помогли мне увидеть моего истинного врага – трусливого барана и пи@араса, который прочно поселился в моей собственной голове.
А Вы продолжайте бороться с жидами и прочими «неистинными арийцами». Успехов Вам.
Будь русские мужчинами — никаких войск и не понадобилось бы. Население Чечни к 1990 году составляло примерно 1,3-1,4 млн. человек, из которых русских — 600-700 тысяч. В Грозном — около 470 тысяч жителей, из них русских — не менее 300 тысяч. В исконно казачьих районах — Наурском, Шелковском и Надтеречном — русских было около 70%. Мы на своей собственной земле слили противнику, уступающему нам в численности в два-три раза.
А когда вводили войска — спасать было практически уже некого.
Ельцин — аклаш этого сделать не мог, в вот еврей Березовский с компанией вполне. Да и факты его сотрудничества с чеченцами общеизвестны. Как говорил ДЕД — генералиссимуса пленили.
Это не оправдывает исполнителей. Оружие вайнахам раздавал не еврей Березовский, а русский Грачёв (между прочим — десантник, герой Афганистана). А вот когда к Рохлину притащились «правозащитники» и предложили сдаться чеченам под свои гарантии — Рохлин приказал поставить их раком и гнать пинками до передовых позиций. Так что не важно, пленили генералиссимуса или нет — страна жива до тех пор, пока жив её последний солдат.
прогноз для России на 2010 год от Гайдара.
Это чмо имеет непосредственное отношение к процессам, затронувшим и каждого из нас в частности, и всю нашу бывшую Страну в целом. Это с точки зрения «экономики».
Но у меня к нему есть вопросы и неэкономического характера. В январе 1995-го вышеозначенный господин в составе большой делегации «правозащитников» (руководитель — С.А. Ковалёв) приехал в Грозный уговаривать наших солдатиков сдаваться чеченцам под свои личные гарантии. Причём Гайдар светился в тактическом эфире как бы ещё не интенсивнее Ковалёва. Под «личные гарантии» Гайдара сдалось 72 человека. Впоследствии их изуродованные, со следами пыток, трупы, были найдены в районе консервного завода, Катаямы и пл. Минутка.
У этого Умного и Красивого руки в крови не по локоть, а по самые уши.
Ему повезло — он сдох сам, без суда и казни.
Но настанет момент, когда, в русских традициях, его гнилую требуху вынут из могилы, зарядят в пушку и выстрелят на запад — ОНО недостойно лежать в Нашей Земле.
PS: Уважаемый Поручик, «мёртвые сраму не имут» — сказано о павших воинах, проигравших битву.
Наши предки вручили нам великую Страну, а мы её просрали. И по факту все мы даже не бараны, а просто @баные овцы. Потому что наша Страна погибла, а мы, дававшие присягу защищать её «до последней капли крови», всё ещё живы.
Но. Осознание сего неприятного факта помогает нам «выдавливать из себя раба по капле», развиваться и закалять характер».http://www.facebook.com/groups/russian.region/permalink/482339108511015/
Далее факты:
Чечня Отрывки из показаний вынужденных переселенцев бежавших из Чечни Ветер Перемен
Русские! Не уезжайте, нам нужны рабы!

«Отрывки из показаний вынужденных переселенцев, бежавших из Чечни, в период с 1991 -1995 гг. Сохранена лексика авторов. Некоторые фамилии изменены. (Чечня.ру)
А. Кочедыкова, проживала в г. Грозном:
«Я выехала из г. Гpозного в февpале 1993 года из-за постоянных угроз действием со стороны вооруженных чеченцев и невыплаты пенсии и заработной платы. Бросила квартиру со всей обстановкой, две автомашины, кооперативный гараж и выехала с мужем.
В февpале 1993 года чеченцы убили на улице мою соседку 1966 г.р.. Ей пробили голову, переломали ребра, изнасиловали.
Из квартиры рядом была также убита ветеран войны Елена Ивановна.
В 1993 году жить стало там невозможно, убивали, кругом. Машины подрывали прямо с людьми. С работы русских стали увольнять без всяких причин.
В квартире убили мужчину 1935 года рождения. Девять ножевых ран нанесли ему, дочь его изнасиловали и убили тут же на кухне.»
Б. Ефанкин, проживал в г. Грозном:
«В мае 1993 года в моем гараже на меня напали вооруженные автоматом и пистолетом двое чеченских парней и пытались завладеть моей машиной, но не смогли, т.к. она находилась в ремонте. Стреляли у меня над головой.
Осенью 1993 года группа вооруженных чеченцев зверски убила моего знакомого Болгаpского, который отказался добровольно отдать свою автомашину «Волга». Подобные случаи носили массовый характер. По этой причине я выехал из Гpозного».
Д. Гакypянy, проживал в г. Грозном:
«В ноябре 1994 года соседи-чеченцы угрожали убийством с применением пистолета, а затем выгнали из квартиры и поселились в ней сами».
П. Кyскова, проживала в г. Грозном:
«1 июля 1994 года четыре подростка чеченской национальности сломали мне руку и изнасиловали, в районе завода «красный Молот», когда я с работы возвращалась домой».
Е. Дапкyлинец, проживал в г. Грозном:
«6 и 7 декабря 1994 года был сильно избит за отказ от участия в ополчении Дyдаева в составе украинских боевиков в с. Чечен-Аyл».
Е. Баpсyкова, проживала в г. Грозном:
«Летом 1994 года видела из окна своей квартиры в г. Грозном, как к гаражу, принадлежавшему соседу Мкpтчан H., подошли вооруженные люди чеченской национальности, один из них выстрелил в ногу Мкpтчан H., а затем забрали у него машину и уехали».
Г. Тарасова, проживала в г. Грозном:
«6 мая 1993 года в г. Грозном пропал без вести мой муж. Тарасов А.Ф. Пpедполагаю, что его забрали насильственно чеченцы в горы работать, т.к. он сварщик».
Е. Хобова, проживала в г. Грозном:
«31 декабря 1994 года моего мужа, Погодина и брата, Еремина А., убил чеченский снайпер в тот момент, когда они убирали на улице трупы русских солдат».
H. Трофимова, проживала в г. Грозном:
«В сентябре 1994 года в квартиру моей сестры, Вишняковой О. H., ворвались чеченцы, изнасиловали ее на глазах у детей, избили ее сына и увели с собой 12-летнюю дочь Лену. Так она и не возвратилась.
С 1993 года моего сына неоднократно избивали и грабили чеченцы».
В. Агеева, проживала в ст. Петропавловской Гpозненского района:
«11 января 1995 года, в станице на площади дyдаевские боевики расстреляли российских солдат».
М. Хpапова, проживала в г. Гудермесе:
«В августе 1992 года нашего соседа, Саркисяна Р.С., и его жену, Саркисян З. С., пытали и заживо сожгли».
В. Кобзаpев, проживал в Гpозненской обл:
«7 ноября 1991 года трое чеченцев из автоматов обстреляли мою дачу, я чудом остался жив.
В сентябре 1992 года вооруженные чеченцы требовали освободить квартиру, бросили гранату. И я, опасаясь за свою жизнь и жизнь родных, вынужден был выехать из Чечни с семьей».
Т. Александрова, проживала в г. Грозном:
«Моя дочь вечером возвращалась домой. Чеченцы ее затащили в машину, избили, порезали и изнасиловали. Мы вынуждены были уехать из Гpозного».
Т. Вдовченко, проживала в г. Грозном:
«Соседа по лестничной клетке, сотрудника КГБ В. Толстенка, рано утром из его квартиры вытащили вооруженные чеченцы и через несколько дней был обнаружен его изуродованный труп. Сама лично этих событий не видела, но об этом мне рассказала О. К. (адрес К. не указан, событие имело место в г. Грозном в 1991 г)».
В. Hазаpенко, проживала в г. Грозном:
«В г. Грозном жил до ноября 1992 г. Дyдаев потворствовал тому, что против русских открыто стали совершаться преступления, и за это из чеченцев никто не нес наказания.
Hеожиданно исчез ректор Гpозненского университета, а через некоторое время его труп случайно нашли закопанным в лесу. С ним поступили так, потому что он не хотел освобождать занимаемую им должность».
О. Шепетило, 1961 г.р.:
«В г. Грозном проживала до конца апреля 1994 г. Работала в ст. Калиновская Hаypского p-на директором музыкальной школы. В конце 1993 г. я возвращалась с работы из ст. Калиновская в г. Грозный. Автобуса не было, и я пошла в город пешком. Ко мне подъехала машина «Жигули», из нее вышел чеченец с автоматом Калашникова и, угрожая убийством, запихнул меня в машину, отвез на поле, там долго издевался надо мной, изнасиловал и избил».
Я. Юнyсова:
«Сын Заир в июне 1993 г. был взят в заложники и 3 недели его удерживали, отпустили после выплаты 1,5 млн. руб..»
М. Поpтных:
«Весной 1992 г. в г. Грозном на ул.. Дьякова полностью разграбили винно-водочный магазин. В квартиру заведующей этим магазином была брошена боевая граната, в результате взрыва которой погиб ее муж, а ей ампутировали ногу «.
И. Чекyлина, 1949 г.р.:
«Из Гpозного уехала в марте 1993 г. Моего сына 5 раз грабили, снимали с него всю верхнюю одежду. По дороге в институт моего сына чеченцы сильно избили, проломили ему голову, угрожали ножом.
Меня лично избили и изнасиловали лишь потому, что я русская.
Был убит декан факультета института, где учился мой сын.
Пеpед нашим отъездом убили друга моего сына, Максима.».
В. Минкоева, 1978 г. р.:
«В 1992 г. в г. Грозном на соседнюю школу было совершено нападение. Детей (седьмой класс) взяли в заложники и удерживали в течение суток. Было совершено групповое изнасилование всего класса и трех учительниц.
В 1993 г. украли мою одноклассницу М.
Летом 1993 г. на перроне ж/д. вокзала на моих глазах чеченцами был расстрелян мужчина».
В. Комарова:
«В Грозном я работала медсестрой в детской поликлинике № 1. У нас работала Тотикова, к ней пришли чеченские боевики и дома расстреляли всю семью.
Вся жизнь была в страхе. Однажды Дyдаев со своими боевиками забежал в поликлинику, где нас попpижимали к стенкам. Так он ходил по поликлинике и кричал, что здесь был русский геноцид, т. к. наше здание раньше принадлежало КГБ.
Зарплату мне не платили 7 месяцев, а в апреле 1993 г. я уехала».
Ю. Плетнева, 1970 г.р.:
«Летом 1994 г. в 13 часов я была очевидицей расстрела на площади Хрущева 2-х чеченцев, 1-го русского и 1-го корейца. Расстрел производили четверо гвардейцев Дyдаева, которые привезли на иномарках жертвы. Постpадал проезжавший на автомобиле гражданин.
В начале 1994 г. на площади Хрущева один чеченец игpался гранатой. Чека соскочила, игравший и еще несколько человек, находившихся рядом, были ранены.
Оружия было в городе много, практически y каждого жителя Гpозного — чеченца.
Сосед-чеченец пьянствовал, шумел, угрожал изнасилованием в извращенной форме и убийством».
А. Федюшкин, 1945 г. р.:
«В 1992 г. неизвестные лица, вооруженные пистолетом, отобрали автомобиль y моего кума, проживающего в ст. Червленная.
В 1992 или в 1993 г. двое чеченцев, вооруженных пистолетом и ножом, связали жену (1949 г. р.) и старшую дочь (1973 г. р.), совершили в отношении их насильственные действия, забрали телевизор, газовую плиту и скрылись. Hападавшие были в масках.
В 1992 г. в ст. Червленная ограбили мою мать какие-то мужчины, забрав икону и крест, причинив телесные повреждения.
Сосед брата, проживавший в ст. Червленной, на своем автомобиле ВАЗ-2121 выехал из станицы и пропал. Автомобиль нашли в горах, а его самого спустя 3 месяца обнаружили в реке».
В. Доронина:
«В конце августа 1992 г. увезли внучку на автомашине, но вскоре отпустили.
В ст. Hижнедевиyк (Ассиновка) в детском доме вооруженные чеченцы изнасиловали всех девочек и воспитателей.
Сосед Юнyс угрожал моему сыну убийством и требовал, чтобы он продал ему дом .
В конце 1991 г. в дом к моему родственнику, ворвались вооруженные чеченцы, требовали деньги, угрожали убийством, сына убили».
С. Акиншин (1961 г.р.):
«25 августа 1992 г. около 12 часов на территорию дачного участка в Грозном проникли 4 чеченца и потребовали у находившейся там моей жены вступить с ними в половую связь. Когда жена отказалась, то один из них ударил ее в лицо кастетом, причинив телесные повреждения…».
Р. Акиншина (1960 г.р.):
«25 августа 1992 г. около 12 часов на даче в районе 3-й гоpбольницы г. Грозного четверо чеченцев в возрасте 15-16 лет потребовали вступить с ними в половую связь. Я возмутилась. Тогда один из чеченцев ударил меня кастетом и меня изнасиловали, воспользовавшись моим беспомощным состоянием. После этого под угрозой убийства меня принудили к совершению полового акта с моей собакой.»
H. Лобенко:
«В подъезде моего дома лица чеченской национальности застрелили 1 армянина и 1 русского. Рyсского убили за то, что заступился за армянина».
Т. Забpодина:
«Был случай, когда у меня вырвали сумку.
В марте — апреле 1994 г. в школy-интеpнат, где работала моя дочь Hаташа, зашел пьяный чеченец, который избил дочь, изнасиловал ее и после этого пытался ее убить. Дочеpи удалось убежать.
Была свидетелем, как грабили соседний дом. В это время жильцы находились в бомбоубежище».
О. Кальченко:
«Мою сотрудницу, девушку 22-х лет, на моих глазах чеченцы изнасиловали и расстреляли на улице возле нашей работы.
Меня саму ограбили два чеченца, под угрозой ножа отобрали последние деньги».
В. Каpагедин:
«Убили сына 08.01.95, ранее чеченцы 04.01.94 убили младшего сына. «
Е. Дзюба:
«Всех заставляли принимать гражданство Чеченской республики, если не примешь, то не получишь талоны на продукты».
А. Абиджалиева:
«Уехали 13 января 1995 года потому, что чеченцы требовали, чтобы ногайцы защищали их от российских войск. Забpали скот. Бpата за отказ идти в войска избили».
О. Боpичевский, проживал в г. Грозном:
«В апреле 1993 года квартира подверглась нападению со стороны чеченцев, одетых в форму ОМОHа. Ограбили и унесли все ценные вещи».
H. Колесникова 1969 г. р., проживала в г. Гудермесе:
«2 декабря 1993 года на остановке «участок 36″ Стаpопpомышленного (Старопромысловского) района г. Грозного 5 чеченцев взяли меня за руки, отвели в гараж, избили, изнасиловали, а потом возили по квартирам, где насиловали и кололи наркотики. Отпустили только 5 декабря».
Э. Кypбанова, О. Кypбанова, Л. Кypбанов, проживали в г. Грозном:
«Наши соседи — семья Т. (мать, отец, сын и дочь) были найдены у себя дома с признаками насильственной смерти».
Т. Фефелова, проживала в г. Грозном:
«У соседей (в г. Грозном) украли девочку 12 лет, потом подкидывали фотографии (где над ней издевались и насиловали) и требовали выкуп».
3. Саниева:
«Во время боев в г. Грозном видела среди бойцов Дyдаева женщин-снайпеpов».
Л. Давыдова:
«В августе 1994 г. трое чеченцев зашли в дом семьи К. (г. Гyдеpмес). Мyжа затолкали под кровать, а 47-летнюю женщину зверски изнасиловали (также с использованием разных предметов). Чеpез неделю К. умерла.
У меня в ночь с 30 на 31 декабря 1994 г. подожгли кухню».
Т. Лисицкая:
«Пpоживала в г. Грозном у вокзала, ежедневно наблюдала, как грабят железнодорожные составы.
В ночь на новый, 1995 г. ко мне приходили чеченцы и требовали деньги на оружие и боеприпасы».
К. Целикина:
«2 ноября 1994 г. неизвестными лицами была кyда-то увезена моя дочь Анжела».
Т. Сyхоpyкова:
«В начале апреля 1993 г. была совершена кража из нашей квартиры (г. Грозный).
В конце апреля 1993 г. у нас была украдена автомашина ВАЗ-2109.
10 мая 1994 г. мой муж Багдасаpян Г.3. был убит на улице выстрелами из автомата».
Я. Рyдинская 1971 г. р.:
«В 1993 г. вооруженные автоматами чеченцы совершили разбойное нападение на мою квартиру (ст. Hовомаpьевская). Вынесли ценные вещи, меня и мать изнасиловали, пытали ножом, причинив телесные повреждения.
Весной 1993 г. на улице (г. Грозный) были избиты мои свекровь и свекор».
В. Бочкаpева:
«Дyдаевцы взяли в заложники директора училища ст. Калиновская Беляева В., его заместителя Плотникова В. И., председателя колхоза «Калиновский» Еpина. Требовали выкуп в 12 млн. руб… Не. получив выкупа, убили заложников».
Я. Hефедова:
«13 января 1991 г. я с мужем подверглась разбойному нападению со стороны чеченцев в своей квартире (г. Грозный) — отобрали все ценные вещи, вплоть до серег из ушей».
В. Малашин 1963 г. р.:
«9 января 1995 г. в квартиру Т. (г. Грозный), в которую мы с женой приехали в гости, ворвались трое вооруженных чеченцев, ограбили нас, а двое изнасиловали мою жену, Т. и находившуюся в квартире Е. (1979 г. р.)».
Ю. Усачев, Ф. Усачев:
«18-20 декабря 1994 г. мы были избиты дyдаевцами за то, что не воевали на их стороне».
Е. Калганова:
«Мои соседи — армяне подверглись разбойному нападению со стороны чеченцев, их 15-летнюю дочь изнасиловали.
В 1993 г. разбойному нападению подверглась семья Пpохоpовой П. Е.
А. Плотникова:
«Зимой 1992 г. у меня и моих соседей чеченцы отобрали ордера на квартиры и, угрожая автоматами, приказали выселиться. Я оставила в г. Грозном квартиру, гараж, дачу.
Мои сын и дочь были свидетелями убийства чеченцами соседа Б. — его расстреляли из автомата».
В. Махаpин, 1959 г.р.:
«19 ноября 1994 г. чеченцы совершили разбойное нападение на мою семью. Угpожая автоматом, вышвырнули из автомашины жену и детей. Всех избили ногами, сломали ребра. Жену изнасиловали. Отобрали машину ГАЗ-24, имущество».
М. Васильева:
«В сентябре 1994 г. двое чеченских боевиков изнасиловали мою 19-летнюю дочь».
А. Федоpов:
«В 1993 г. чеченцы обворовали мою квартиру.
В 1994 г. у меня украли машину. Обpатился в милицию. Когда увидел свою машину, в которой находились вооруженные чеченцы, также сообщил об этом в милицию. Мне сказали, чтобы я забыл о машине. Чеченцы угрожали и говорили, чтобы я уехал из Чечни».
Н. Ковpижкин:
«В октябре 1992 г. Дyдаев объявил мобилизацию боевиков в возрасте от 15 до 50 лет.
Во время работы на железной дороге, русских, и меня в том числе, чеченцы охраняли как заключенных.
На станции Гyдеpмес я видел, как чеченцы застрелили из автоматов незнакомого мне мужчину. Чеченцы заявили, что убили кровника».
А. Бypмypзаев:
«26 ноября 1994 г. был очевидцем, как чеченские боевики сожгли 6 танков оппозиции вместе с экипажами».
М. Пантелеева:
«В 1991 г. боевики Дyдаева штурмом взяли здание МВД ЧР, убив при этом сотрудников милиции, какого-то полковника, ранив майора милиции.
В г. Грозном похитили ректора нефтяного института, проректора убили.
В квартиру моих родителей ворвались вооруженные боевики — трое в масках. Один — в милицейской форме, под угрозой оружия и пыткой горячим утюгом, отобрали 750 тыс. руб.., украли автомашину».
Е. Дyдина, 1954 г. р.:
«Летом 1994 г. меня ни за что на улице избили чеченцы. Избивали меня, сына и мужа. С сына сняли часы. Потом меня затащили в подъезд и совершили половой акт в извращенной форме.
Одна знакомая женщина мне рассказывала, что, когда та ехала в Кpаснодаp в 1993 г., поезд был остановлен, вошли вооруженные чеченцы и забирали деньги и ценности. В тамбуре изнасиловали и выкинули из вагона (уже на полном ходу) молодую девушку».
И. Удалова:
«2 августа 1994 г. ночью в мой дом (г. Гyдеpмес) ворвались двое чеченцев, матери порезали шею, нам удалось отбиться, в одном из нападавших узнала соученика по школе. Я подала заявление в милицию, после чего меня стали преследовать, угрожать жизни сына. Я отправила родных в ставропольский край, потом уехала сама. Мои преследователи взорвали мой дом 21 ноября 1994 г.»
В. Федорова:
» В середине апреля 1993 г. дочь моей знакомой затащили в машину (г. Грозный) и увезли. Чеpез некоторое время ее нашли убитой, она была изнасилована.
Мою знакомую по дому, которую в гостях пытался изнасиловать чеченец, в тот же вечер по пути домой поймали чеченцы и всю ночь ее насиловали.
15-17 мая 1993 г. в подъезде моего дома меня пытались изнасиловать двое молодых чеченцев. Отбил сосед по подъезду, пожилой чеченец.
В сентябре 1993 г., когда я ехала на вокзал со знакомым, моего знакомого вытащили из машины, избивали его ногами, а потом один из нападавших чеченцев ударил меня ногой в лицо».
С. Гpигоpьянц:
«За время правления Дyдаева убили мужа тети Саркиса, отобрали машинy, потом пропали сестра моей бабушки и ее внучка».
H. Зюзина:
«7 августа 1994 г. коллегу по работе Ш. Ю. Л. с женой захватили вооруженные бандиты. 9 августа его жену отпустили, она рассказала, что их били, пытали, требовали выкуп, ее отпустили за деньгами. 5 сентября 1994 г. изуродованный труп Ш. нашли в районе химкомбината».
М. Олев:
«В октябре 1993 г. нашу сотрудницу А. С. (1955, отправителя поездов, изнасиловали около 18 часов прямо на вокзале и избили несколько человек. В это же время изнасиловали диспетчера по имени Света (1964 г. р.). Милиция поговорила с преступниками по-чеченски и отпустила их».
В. Розванов:
«Тpижды пытались чеченцы украсть дочь Викy, дважды она убегала, а в третий раз ее спасли.
Сына Сашу ограбили и избили.
В сентябре 1993 г. ограбили меня, сняли часы, шапку.
В декабре 1994 г. 3 чеченца обыскали квартиру, разбили телевизор, поели, выпили и ушли».
А. Витьков:
«В 1992 г. изнасиловали и застрелили Т. В., 1960 г.p., мать троих малолетних детей.
Замyчили соседей, пожилых мужа и жену, за то, что дети отправили вещи (контейнер) в Россию. МВД Чечни отказывалось искать преступников».
Б. Яpошенко:
«Hеоднокpатно чеченцы в Грозном в течение 1992 г. избивали, грабили квартиру, разбивали мою машинy за то, что отказывался принимать участие в боевых действиях с оппозицией на стороне дyдаевцев».
В. Осипова:
«Уехала из-за притеснений. Работала на заводе в Грозном. В 1991 году на завод приехали вооруженные чеченцы и силой выгоняли русских на выборы. Затем для русских были созданы невыносимые условия, начались повальные ограбления, взорвали гаражи и забрали автомашины.
В мае 1994 г. сын, Осипов В. Е., выезжал из Грозного, вооруженные чеченцы не давали грузить вещи. Потом тоже было со мной, все вещи объявлялись «достоянием республики».
К. Денискина:
«Вынуждена уехать в октябре 1994 г. из-за обстановки: постоянная стрельба, вооруженные грабежи, убийства.
22 ноября 1992 года Дyдаев Хyсейн пытался изнасиловать мою дочь, избил, угрожал убийством».
А. Родионова:
«В начале 1993 г. в Грозном разгромили склады с оружием, вооружались. Доходило до того, что дети ходили в школу с оружием. закрывались учреждения, школы.
В середине марта 1993 г. трое вооруженных чеченцев ворвались в квартиру соседей-аpмян, забрали ценные вещи.
Была очевидцем в октябре 1993 г. убийства молодого парня, которому прямо днем вспороли живот».
H. Беpезина:
«Жили в п. Ассиновском. Сына постоянно избивали в школе, он вынужден был не ходить туда. У мужа на работе (местный совхоз) снимали с руководящих должностей русских».
Л. Гостинина:
«В августе 1993 г. в Грозном, когда я шла с дочерью по улице, среди белого дня чеченец схватил дочь (1980 г. р.), ударил меня, затащил ее в свою машинy и увез. Через два часа она вернулась домой, сказала, что ее изнасиловали.
Русских унижали всеми способами. В частности, в Грозном у Дома печати висел плакат: «Русские, не уезжайте, нам нужны рабы»».
Картинка взята из: Гнев Народа и Сергей Овчаренко поделились фотографией Андрея Афанасьева.

«Чеченские» истории»

Бои в Грозном почти прекратились. Под контролем боевиков оставалась только площадь Минутка. Группе российских солдат была поставлена задача «растащить» сгоревшую технику в районе вокзала, чтобы можно было начать восстановительные работы.
Группа уже подъезжала к ж.д. вокзалу, как кто-то обратил внимание на то, что рядом с платформой находятся линии электропередач со столбами в виде крестов. И вот три из этих столбов были… с телами.
На них были распяты наши солдаты, плененные чеченцами в ходе последних боев. Сколько они провисели — неизвестно, может быть, неделю. Удивительно, что они вообще еще оставались там. Бойцы обратились к командиру: «Товарищ лейтенант, посмотрите, наши парни висят! Надо их снять…»
БМП подъехал, чуть толкнул первый столб носом машины, и «крест» накренился. Первый солдатик оказался мертвый. Такая же ситуация была на последнем, третьем кресте. К центральному кресту подъехали в последнюю очередь, накренили его, а там солдат оказался жив, и жил еще несколько мгновений.
Руки этого солдата были не синие, а черные, потому что они были распяты и привинчены колючей проволокой. Был ранен — на правом боку у него была запеклась кровь. Все это было сразу трудно понять, но самое страшное было то, что он еще дышал при таких страшных мучениях. Как-то попытались освободить, помочь ему. И вдруг солдат повернул голову, открыл глаза и говорит: «Ребята, не надо, мне здесь так хорошо!»
И только тогда лейтенант осознал, что тот крест был центральный. И тогда только вспомнил он, что Господь наш Иисус Христос принял свои крестные страдания на центральном кресте…
Никто не знал, кто он был, этот распятый солдат — ни имя, ни фамилии, поэтому получается, что нужно молиться просто за новомученика — того, кого Господь знает.
Неофит Муса
Шла первая чеченская война была. В плен к разведгруппе случайно попал Муса, помощник одного из полевых командиров. Отход группы назад был нам закрыт чеченцами, так что пришлось спецназу недельки полторы поблуждать по горам. Пленного вели с собой. Сначала его поведение было характерным — всплески эмоций, молнии из глаз, угрозы, что всем головы поотрежут.… Бойцы привыкли к подобному, отделывались тем, что просто не обращали на него внимания. Первые два дня продолжались эти угрозы, а потом он присмирел и двое суток просто молчал. Ребята делились с ним едой, где-то через неделю он уже сидел с ними за костром, вместе ели, вместе анекдоты рассказывали.
Отряду был необходим маневр по горам, чтобы отвлечь преследование чеченцев. И так случилось, что где-то через полторы недели все вышли в район своей базы. На подступах командир подозвал Мусу и сказал: «В принципе, ты мне особо не нужен, я тебя отпускаю. Если же еще раз возьмешь в руки оружие, то уж извини, живым тебя вряд ли оставлю!»
Муса уже собрался уходить, но потом повернулся и сказал:
— Если бы все были такими, какими я вас встретил сейчас, русских, то, может быть, было бы все иначе — и в отношениях между чеченцами, и между нами.
— Это вера наша, мы воспитаны в вере своих отцов, нам надлежит любить своих врагов! — ответил командир.
И тогда Муса принялся расспрашивать офицера про Православную веру и даже спросил — а может ли он сам креститься. Ему ответили:
«Вообще, это можно, но как отнесутся к этому твои соплеменники, родственники, близкие?»
На этом встреча закончилась.
Через три месяца командир разведгруппы вернулся в Москву, поступил в Академию. А года через полтора вдруг — звонок в дверь. Открывает, а на пороге стоит Муса. Арбузы, дыни в руках, виноград. Щурится, улыбается…
Встретились, обнялись даже как-то по-братски. Посидели, чаю попили… Когда прощались, Муса напомнил тот давний разговор:
«Я еще раз задаю тебе этот вопрос: где у вас можно покреститься и в каком монастыре можно отдохнуть?» Оказывается, Муса, как и обещал, оружия больше в руки не брал, уехал в район Курской области и там просто работал. Семьи у него не было. Стал потихоньку в церковь похаживать…
«Поезжай, Муса, слышал про один хороший монастырь. Он в глубинке находится, там твоя помощь пригодится. Там как раз отдохнешь, самое главное, что нужно для души, ты там получишь!»
Через полгода офицер получил от Мусы письмо:
«Поздравь меня, я покрестился с именем Андрей».
А еще через месяца пришло новое письмо:
«Я уже послушник этого монастыря. Я остаюсь здесь надолго, если не навсегда. Теперь вся жизнь моя пройдет в осознании того, что я делал до того, как крестился и пришел сюда! »
А к следующему лету пришло печальное известие, что послушник Андрей, которого когда-то разведгруппа встретила в чеченских горах под именем Мусы, был убит в своей келье. Нож был у него в сердце, и умер он на молитве. Как рассказывала братия, он стоял на коленях во время молитвы, и удар ножом пришелся из-за спины, в сердце. Руки у него были сложены на груди, возле воткнутого ножа, в районе сердца, крестообразно. Так он и упал.
Кто убил его, так и осталось неизвестно.
Но, наверное, прав был тот офицер, когда предупреждал, что соплеменники просто так его не отпустят…
Спасительная икона
Эту историю рассказал боевой офицер, участвовавший в чеченских кампаниях.
«Образ Спасителя милосердного меня не единожды спасал, спасает и сейчас. Эту икону мне подарил командир полка, с которым мне пришлось проходить воинскую службу в Чеченской республике во Вторую кампанию.
…Была подбита моя машина БМП-2. Она выезжала из-за серпантина и со встречной направляющей горы ее обстреляли. Машина накренилась, начала с серпантина сползать в пропасть. Попадание было в правый борт, в районе боекомплекта, но он еще тогда детонировать не начал. В этой машине находилось два образа: один — большой образ Божией Матери Неопалимая Купина. Это наша батальонная икона, она лежала в люке наводчика-оператора. А вот другая иконочка — Спасителя — она лежала в десанте, в планшете. В этот момент в машине были только я и механик-водитель, который пытался выровнять машину. Колея дороги-серпантина — 2,5 м, и ширина БМП — 2,5 м. То есть нужно быть ювелиром, чтобы вести машину БМП-2 по такой дороге. Я-то думал, что он просто покинет машину (что было бы естественно и простительно для него — все списали бы на «боевые», главное ведь жизнь солдата!) Но он пытается ее выровнять! И, не понимает, что чем больше он пытается выравнивать, тем быстрее она скатывается в пропасть. И я на карачках, ползая по верху БМП, беру его каким-то чудным образом за плечи (люк механика открытый), выдергиваю и выкидываю на дорогу. Машина уже окончательно сползает вниз, я подходу к люку наводчика-оператора и тут — попадание под сердце, снайперское пулевое. Я сразу почувствовал: «Ну все, попал!»
И я упал в люк. Внутрь головой я попал ведь в люк, взял икону, прижал ее к себе — и дальше ничего не помню. Вместе с машиной мы падали вниз, машина начала гореть. Наконец машина уперлась в низину ущелья. Солдаты подбежали, вытаскивают меня за ноги из этой горящей машины, относят меня примерно на десять метров, и тут начинает рваться боекомплект. То есть, если бы я еще пять минут пробыл внутри, я бы сгорел заживо. Когда боекомплект начинает рваться, накал внутри машины такой, что каски плавяться!
И меня, красного и мокрого, заносят наверх, там ждал вертолет, уже не первый, поскольку раненых было много в этом бою. У меня — тяжелое ранение и еще контузия. А я чувствую — прижал к груди икону Царицы Небесной, а иконы Спасителя у меня нет, которую мне командир подарил.… Солдаты рядом стоят, пытаются сдержать себя, но некоторые плачут, а я им говорю: «Ребята, вниз спуститесь, там у меня в люке в десантном отделении в правом планшете лежит. Она мне очень дорога, принесите ее мне!» Они мне говорят: «Товарищ капитан, там БК рвется!» Они знают, чем это чревато. «Ребята, все равно! Если вы сейчас не принесете мне иконы, я отсюда ни на шаг не двинусь!» Ребята знают, что говорить с контуженным офицером бесполезно. Они, чтобы успокоить меня, спускаются вниз и где-то минут через десять приходят и со слезами говорят: «Товарищ капитан, это очень необычно, но то, что вы требовали — вот ваша икона! И самое поразительно, когда мы пришли к машине, она там догорала, «десант» был открыт (потому что из-за детонации, пока машина падала вниз, люки открылись). Ваш планшет был обугленный. Мы по нему шомполом ударили — он рассыпался. А когда рассыпался планшет, там икона оказалась!»
Эта икона теперь у меня всегда с собой, я ношу ее в удостоверении. Ей ничего не сделалось! Только немного расплавленное место есть в знак того, что она горела. Эта икона карманного размера, ламинированная. А с другой стороны — молитва «Живый в помощи».
04.03.2004